Burning Love (New York In Which)

Утро было не свежим, а выцветшим, словно мир за ночь потерял все краски. Сквозь щели в жалюзи пробивался бледный безжизненный свет. Не греющий, а лишь подсвечивающий пыль, висевшую в воздухе. Кухня стояла в тишине, нарушаемой лишь равномерным тиканьем часов. Потом раздалось мягкое шипение, щелчок, и по комнате поплыла песня. Элвис Пресли, «Can't Help Falling In Love». Сынмин сидел на широком кухонном подоконнике, поджав босые ноги и прислонившись лбом к холодному стеклу. В его руках дымилась кружка чёрного кофе. Он не пил. Он просто смотрел в окно пустым взглядом, устремлённым куда-то вглубь себя. На лице маска усталости, под глазами почти синие тени. Дверь из гостиной открылась беззвучно. Минхо замер на пороге. Он тоже выглядел так же. В красных глазах читалась вина. Такая острая, что её почти было видно. Он долго стоял, будто собираясь с духом, прежде чем сделать шаг на кухню. — Доброе утро, — выдохнул он наконец. Слово «доброе» застряло в горле. Звучало фальшиво и неуместно. Тот не отреагировал. Ни мускулом на лице, ни поворотом головы. Он просто продолжал смотреть в своё окно и слушать голос Элвиса. Казалось, он даже не услышал парня. И его это молчание обожгло сильнее крика. Он сделал ещё шаг, неуверенный, и голос его окреп, пытаясь пробить эту невидимую преграду. — Сынмин. Тогда тот повернул голову. Его глаза встретились с глазами того. В них не было вчерашнего ужаса, слёз или ярости. Там была только леденящая душу усталость и какая-то отстранённая печаль. Он смотрел на него не как на любовника или врага, а как на болезненный феномен, который стоит осмыслить. — Неужели решил с легкомысленными пообщаться? — спросил он тихо. Без интонации, как будто он просто прочитал вслух вывеску. — Твои слова вчера… — он отвёл взгляд, уставившись в свою кружку, которую крепко сжимали его пальцы. Он боролся с собой, глотая воздух, сжимая челюсти, чтобы не дать прорваться тому вою, который клокотал у него внутри. — Ты разобрал меня на детали, Минхо. Как часовой мастер. Только не чтобы починить, а чтобы показать, какое хрупкое, какое фальшивое внутри… устройство. Сынмин рыдал всю ночь, пока все спали. От боли, от чувств к нему, об беспомощности. Надеялся, что будет легче. Ни черта. — Может, в твоих словах что-то и было, но я никогда не играл. Я бы попросту развалился, если обманывал, в первую очередь, себя. Ты стал для меня не просто человеком. Ты стал целым миром. Таким ярким, таким громким, таким… всепоглощающим, что рядом с ним мой старый мир поблек. И я боюсь, что от меня ничего не останется, если я полностью переселюсь в тебя. Я никогда не стыдился тебя. Он поднял на Минхо глаза, и в них, наконец, блеснули невыплаканные слёзы за ночь. — А ты это… эту мою трусость… принял за пренебрежение. За то, что я тебя на задний план ставлю. И знаешь что самое ужасное? Возможно, так оно и выглядело. И за этом… мне нет прощения. Потому что я заставил самого важного для себя человека чувствовать себя… ненужным. Игрушкой. И за это ты возненавидел меня так, что пистолет в твоей руке показался… логичным завершением. Тот не выдержал. Вид этой сдержанной агонии был невыносим. Вчера он хотел причинить боль, а сегодня эта боль, отражённая и преломленная, смотрела на него глазами любимого человека. И это было в тысячу раз страшнее. Он импульсивно шагнул вперёд, его руки сами потянулись обнять, прижать к себе, закрыть собой от этих слов, от этого взгляда. Это был жест отчаяния, желание всё вернуть, отмотать, заткнуть рану своим телом. — Не нужно, — произнес тихо Сынмин, но с такой чёткостью, что парень замер на полпути, будто наткнулся на невидимую стену. Его руки беспомощно опустились. Не нужно. Не нужно объятий, не нужно утешений, не нужно попыток всё быстро зализать. Потому что рана была слишком глубока. Потому что вчера высказанные слова, были не просто обидными фразами в ссоре. Они вырезали всю ту неуверенную основу их отношений. И теперь эту рану нужно было чем-то обрабатывать, а не просто прикрывать пластырем объятий. Сынмин снова отвернулся к окну. Пластинка дошла до конца, и теперь в комнате было слышно только его нервное дыхание. Он проиграл эту сцену в голове тысячу раз за ночь. И каждый раз монолог Минхо звучал всё чётче, и каждое обвинение находило в нём всё новый отклик. Не полное согласие, но страшное, частичное признание. Он не мог просто принять объятия. Не сейчас. Не когда между ними лежал этот окровавленный механизм их тонкой любви. И никто не знал, соберётся ли он обратно. А успеет ли?

***

Тьма опустилась на дорогу. Её разрывали лишь редкие фонари, которые с каждой милей смешивались и становились обычными деревьями. Назойливый дождь теперь барабанил по асфальту ровным потоком, заливая мир монотонным белым шумом. Каждый его ручеёк, стекающий по позвоночнику, заставлял вздрагивать. Два силуэта, два тёмных пятна против серого полотна ночи, двигались по краю шоссе. Впереди шёл Сынмин. Шёл опасно близко к краю, где кончался мокрый асфальт и начиналась разбитая обочина. За ним, отставая на пару шагов, продирался Минхо. Внутри у него всё сжалось в холодный и трясущийся комок. Не просто от сырости — от какого-то смутного и необъяснимого предчувствия, которое вползло в грудь ещё на окраине города и теперь лишь росло с каждым шагом вглубь этой пожирающей свет темноты. — Сынмин! Иди ближе к краю, чёрт возьми! Отойди от дороги! — голос его, сорвавшийся на крик, потонул в шуме дождя и шипении мокрых колёс редкой фуры, пронесшейся мимо. Тот обернулся, и в тусклом отсвете от удаляющихся фар старший увидел его усмешку. — Боишься? Дождичка? — прокричал он, но всё же сделал полшага в сторону, к размокшей каше у кромки леса. — Куда мы вообще идём? — снова крикнул тот, догоняя его. Вопрос висел в воздухе с самого начала, с той минуты, когда по просьбе Сынмина они вышли из дома и направились в неизвестном направлении. И он, идиот, согласился, не отговорил его. Потому что не может, так ещё и после того, как стал виновен перед ним. — Как куда? Не слышал, что по новостям говорили? Уже пятеро за месяц пропало. Мужики из леспромхоза, грибники… Исчезают, будто сквозь землю. А милиция руки разводит. Может, у нас шанс есть. Найти хоть одного здесь, пока все по уши в бумажках копаются, — это была шутка. Должна была быть шуткой. Но в тоне звучала фальшивая нота, заставлявшая поверить в худшее. — Ты спятил? — выдавил Минхо. — В такую погоду? В такую тьму? Нам бы домой, под одеяло… Но парень уже шёл дальше, ускорив шаг, будто его позвало что-то впереди, в кромешной тьме, где дорогу уже не освещал никто и ничто. Разговор умер, хотя даже не родился. Только шум дождя, хлюпанье ботинок в грязи и тяжёлое, неровное дыхание обоих. Он чувствовал, как дрожь изнутри передаётся рукам, сжатым в кулаки в карманах кофты. А Сынмину хотелось адреналина. Он надеялся, что это поможет залечить дыру внутри. И пока это помогало. И тогда он услышал. Сначала не понял, выделил из общего шума лишь подсознанием. Нарастающий гул. Не тяжёлый, как у грузовика, а более высокий и стремительный. И слишком быстрый. Несообразно быстрый для этой разбитой дороги ночью в ливень. Минхо обернулся, щурясь от слепящих брызг. За стеной дождя, родились две точки света. Машина. Она летела, не снижая хода. Он видел, как огни выхватывают из тьмы фигуру парня, идущего в полуметре от асфальта. Слишком близко. Он успел. Почти. Его пальцы впились в край кофты того, он хотел его отдёрнуть, но… — Сынмин! Звук, от которого кровь стынет в жилах даже в самом страшном сне. Тупой кошмарный удар. И после он слышал только собственное бешенно стучащее сердце и работающий мотор неподалёку. А рядом лежит тело. Сам Сынмин. Минхо поднял голову, оторвав взгляд от его неподвижной фигуры. В двадцати метрах вперёд, на обочине, стояла машина. Стоп-сигналы горели двумя кровавыми точками в темноте, задний правый фонарь был разбит. Из водительской двери, распахнутой настежь, лился слабый желтоватый свет салона. На его фоне стоял человек. Мужчина. Обычный, невысокий, в тёмном плаще. Он не бежал к месту происшествия. Не кричал. Он стоял, отвернувшись от лежащего тела, и смотрел в сторону леса. Казалось, он прислушивается к чему-то, чего не слышали они. — Hey! — заорал он. — Are you blind or something, bitch?! You killed a people! Do you hear me?! You killed him! Мужчина повернул голову. Лицо его было скрыто в полумраке. Он не сказал ни слова. Вместо этого Минхо увидел, как его рука поднялась и совершила в воздухе движение, что тот еле разглядел. От лба к груди, к одному плечу, потом к другому. Он крестился. Потом, не глядя больше ни на парня, ни на тело на дороге, он развернулся, тяжело уселся в машину, захлопнул дверь. Машина дёрнулась с места, колёса шлёпнули по луже, забросав обочину грязью, рванула вперёд, растворившись в стене дождя так же быстро, как и появилась. Ни номера. Ни лица. Ничего. На секунду старший застыл, мозг отказывался принимать эту немыслимую картину. Сбили человека и уехали. Полное безумие. Потом инстинкт пересилил шок. Он бросился к тому месту, где лежал Сынмин. На краю асфальта, одна нога неестественно подвёрнута под себя. Кофта была разорвана в том месте, где Минхо схватил его. Он рухнул рядом с ним, почти прямо в лужу. — Сынмин! Сынмин, слышишь? Он наклонился. Лицо парня было бледным, почти как у мертвеца. Из уголка рта стекала тонкая струйка крови, что казалась чёрной в этом свете. Дождь падал ему на лоб, на сомкнутые ресницы, смешивался с жидкостью на губах и смывал её, но она выступала вновь и вновь. Грудь почти не поднималась. — Пожалуйста, держись, ты слышишь? Держись, я… я сейчас, я найду помощь… — лепетал тот, судорожно хватая его за плечи, пытаясь понять, куда можно прикоснуться, а куда нет. Всё, что он знал о первой помощи, вылетело из головы, остался лишь животный ужас. Пальцы Сынмина, неподвижно лежавшие на мокром асфальте, дрогнули. Его рука, скользнув по земле, нащупала край свитера того, вцепилась в шершавую мокрую шерсть. Хватка была слабой, но цепкой. Минхо замер, затаив дыхание. Глаза приоткрылись. Не полностью, лишь щелочки, тусклые, без осознанного света. Он что-то пробормотал. Тот приник к его губам, чувствуя запах крови и дождя. — Так… таксофон… — выдохнул он. Слова довались очень тяжело. Боль ныла по всему телу. — Найди… позвони… — Да, да, конечно! — закивал тот, слёзы наконец хлынули из его глаз, смешиваясь с дождём. — Я найду. Я побегу. Ты держись, слышишь? Просто лежи, не двигайся! Он попытался аккуратно высвободить свой свитер из ослабевающих пальцев, но хватка вдруг снова усилилась. Он снова пытался пошевелить губами. — И… Хош… — Что? Что, Сынмин? — Если что… найди… чёрного котёнка. Возьми… к себе. Обещай… КАКОЙ К ЧЁРТУ ЧЁРНЫЙ КОТЁНОК?! Это было нелепо. — Ты… ты дурак! — всхлипнул он, сжимая плечо любимого. — Ничего с тобой не случится! Слышишь? Я сейчас, я мигом… Он не стал ждать ответа. Пальцы Сынмина разжались. Минхо вскочил, огляделся по сторонам. Тёмная лента дороги уходила вперёд, в лес. Сзади — назад в город. Но это было далеко. Километра три, не меньше. Впереди, кажется, должен быть посёлок. А там, возможно, и таксофон. Решение пришло мгновенно, подстёгнутое паникой. Он побежал по размокшей обочине, чувствуя, как в лёгких рвётся на части каждый вздох, полный влаги и ужаса. Мысли стучали, словно они являлись молотком. Он отсчитывал метры в голове, пятьдесят, сто, двести. Глаза выискивали в темноте у дороги любой признак цивилизации. Столб, будку, хоть что-то. Лес сжимался по обе стороны. Тёмный и глухой, будто стена. Дождь не утихал. Где-то за пятьсот метров, как ему показалось, дорога сделала поворот. Он выбежал на этот поворот, надеясь увидеть огни, хоть один огонёк. Но там была только бесконечная тёмная прямая, уходящая в никуда, и гуще сомкнувшиеся деревья. Ни одного дома. Ни одного фонаря. Ни серой будки таксофона. Остановившись, парень упал руками на колени, давясь кашлем и рыданиями. Слёзы текли по щекам горячими ручьями, их не смывал уже даже дождь. Он был один. Совершенно один. Идея о таксофоне, о быстрой помощи — была наивной детской иллюзией. Здесь помощи ждать было неоткуда. Только от того, кто приедет по этой же дороге, если вообще приедет. Его охватила новая и ещё более страшная мысль. Он оставил Сынмина одного. Оставил его умирать в одиночестве на холодном асфальте. Что, если он ещё в сознании? Что, если он ждёт? Что, если… пока Минхо бежал в никуда, всё уже кончилось? Жгучий стыд и отчаяние пересилили усталость. Он развернулся и, уже не бежал, а почти падая на каждом шагу, побрёл обратно. Обратно к тому тёмному пятну на дороге. Обратно к холодному телу. Обратно в эпицентр кошмара, от которого не было спасения. Ноги непослушно волочились по размокшей глине обочины. В глазах стояла белая пелена от слёз. Он протирал их кулаком, бессмысленно, потому что мокрый рукав ничего не мог высушить. Шум дождя теперь казался ему насмешкой. Он заглушал всё, даже стук собственного сердца, которое могло выпрыгнуть в любой момент наружу. Спотыкался, вглядывался в пустоту впереди. И вот, наконец, он увидел это. Расплывчатое тёмное пятно на краю асфальта. Оно не двигалось. Совсем. Ни малейшего вздрагивания, ни попытки повернуться. Минхо почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он пробежал последние метры и снова рухнул на колени, уже не обращая внимания на холодную жижу, просачивающуюся сквозь джинсы. — Сынмин! Сынмин, это я! Ответа не было. Только барабанная дробь по крыше собственной надежды. Он схватил его за плечи, осторожно, боясь причинить боль, а потом уже не осторожно, а отчаянно, пытаясь встряхнуть, вернуть в этот мир. Тело было тяжёлым и безвольным. Податливым в странной степени, в конце концов. — Малыш! Проснись! Ну, пожалуйста, проснись! Голос сорвался на визгливый плач. Он прикоснулся к лицу того. Кожа была холодной и скользкой под пальцами. Не от дождя, а от какой-то внутренней леденящей прохлады. Ладонь Минхо, которой он попытался стряхнуть воду со лба младшего, вся покрылась тёмной и липкой влажностью. Крови было намного больше, чем раньше. Она текла из носа, из угла рта, из затылка, смешивалась с водой из неба на прозрачном теле. Разум, державшийся на последней, тончайшей нити, лопнул. Отчаянно желая вызвать хоть какую-то реакцию и вернуть сознание, он ударил его ладонью по щеке. Не сильно, но звонко. Звук шлепка по мокрой коже прозвучал кощунственно громко в этой тишине. — Сынмин! — закричал он, тряся его уже без всякой меры. — Да открой же ты глаза! Ну, посмотри на меня! Я здесь, я рядом! Но лицо, залитое кровью и водой, лишь беспомощно качнулось в сторону от его толчков. Глаза оставались закрыты. Веки не дрогнули. Ни звука, ни стона, ни хриплого вздоха. Лишь молчание в ответ на его вопли. И пустота, которая остаётся, когда человека больше нет. Силы покинули Минхо разом. Руки разжались, выпустив мокрую ткань кофты. Он упал рядом. Из него вырвалось рыдание, которое выворачивало наизнанку, сотрясало всё его существо судорожными спазмами, переходящими в истошный вой. Он кричал, уткнувшись лицом в мокрый рукав собственного свитера. Рыдал навзрыд, захлёбываясь слезами и дождевой водой, теряя всякое ощущение времени, места, себя самого. В Ли Минхо ничего не осталось, кроме пустоты и абсолютного горя.