Посмотри вокруг – это и есть ты

Кавех – чистый и неогранённый перфекционизм в человеческом обличии, умело скрывающийся под личиной неугомонного вихря. Каким бы вспыльчивым, спонтанным, неуклюжим и непредсказуемым он не казался на людях, стоит шторму ступить за порог дома – и он превращается в штиль. Спокойный, сосредоточенный, предсказуемый. Кавех – надпись матом на стене Академии, пятно вина на диване; он появляется на фотографиях в чужих альбомах, на заднем плане, слева; он – история переписки на доске объявлений, посаженные им самим сумерские розы в ажурных горшках. Но он никогда и нигде не задерживается надолго. Кроме одного места. Приходя в этот дом, он имел при себе только потрёпанную шёлковую рубашку с воланчатыми рукавами, простые тёмные брюки и остроносые туфли, в которых и переступил порог. Теперь в этом доме Кавеху принадлежит всё: от надтреснутой кружки с надписью "Лучший архитектор" до резной деревянной мебели, создаваемой им на протяжении месяца в затяжном порыве вдохновения. Вся посуда здесь его: разбитые тарелки и блюдца, согнутые ложки и вилки, поломанные ножи – куплены заново, им, пускай и за мои деньги; все книги, лишь благодаря ему обретшие свои места; все безвкусные вазы, уродливые горшки и катастрофические занавески, урванные им на распродаже на Большом Базаре. Ничего моего в этом доме не осталось. Ни моя собственная комната, ни разбросанные по всем горизонтальным поверхностям мои книги, ни оставленные мной баррикады кофейных чашек по всему жилому пространству. Всё убрано и расставлено по местам. А его место здесь. И он этого не понимает. Кавех – грязь на чистом ковре в прихожей, недопитый литр вина; я вижу его в каждом прохожем в таких же рубашках, хотя никому более они не идут так хорошо, как ему; он – плесень под раковиной, десяток коротких зарисовок. Он занимает здесь всё пространство от пола до потолка, гостиную, кухню, ванную, мой кабинет и обе спальни. Он просачивается на улицу через распахнутые окна и настежь открытую дверь. Разносит себя по частичкам в вымученных чертежах, краской въедается в таверны и бары, опустошая бутылку за бутылкой. Но всегда возвращается. Отпирается, угрожает, громко хлопает дверью, сбегая в пустыню – и всегда приходит снова. Не спрашивает разрешения – и не нужно, пожалуй – заваливается в прихожую пьяный, расстроенный или весь в песке и глине. А я всегда жду. Потому что знаю – больше идти некуда. Хотя, вообще-то есть, но гордость не позволит. Кавех всегда возвращается – аксиома. Вопрос только во времени. Три часа, день, неделя, месяц, полгода. Он переступает порог, вешает ключи и идёт на кухню готовить ужин. Или обед. Или завтрак. Все приборы идеально разложены по ящикам, сковородки ровным строем висят на стене вместе с ворохом разнообразных лопаток; баррикадные ряды кастрюль сантиметр к сантиметру выстроены в шкафах, тарелки и кружки в идеальной гармонии красуются на полках. Все книги разложены по местам, аляпистые вазы надраены до блеска, кривые горшки с цветами на подоконнниках, столах, полу. Карандаши и перья ютятся в стакане, линейки и рейсшины убраны в ящик стола, ватманы и чертежи – в тубус, грубые холсты, натянутые на резные подрамники, выстроены в нижней полке стеллажа. Изо дня в день всё остаётся прежним. Кроме Кавеха. Он тащит в гостиную бутылку вина и бокал, падает на софу, откупоривает алкоголь и в итоге льёт с горла. Ставит пустую бутыль под стол и смотрит на меня расфокусированным взглядом. Громким хлопком закрываю книгу и откладываю в сторону. — Вот скажи мне, для чего я стараюсь? Голос его на удивление ровный, хотя карминные глаза задёртнуты алкогольной пеленой. "Для того чтобы моя жизнь имела смысл". "Для того чтобы этот дом существовал в своём нынешнем виде". "Для того чтобы мир вокруг продолжал наполняться красками и цвести". Но я не говорю ничего из этого. Кавех продолжает сверлить меня взглядом. Тяжело вздыхает, понимая, что ответа не последует. Поднимается и идёт за следующей бутылкой. — Это ужасно, у меня в душе не то что кошки, а тигры ришболанд скребутся. Поднимает глаза на меня, теперь уже неуверенно. Я продолжаю слушать. — Сколько не бьюсь, не могу найти своё место в мире, я... — Твоё место здесь. "В этом доме". "В моей голове". "Сердце". Взгляд карминных глаз трезвеет окончательно. — Чушь какая. Здесь даже ничего моего нет. — Всё, что находится в этом доме, уже давно принадлежит тебе. — Ты где-то головой хорошенько приложился? Да. Видимо ещё тогда, когда меня пришибло упавшей с верхотуры вазой. Я больше не произношу ни слова. Он тоже молчит. — Ты ведь сказал всё? — Да. Именно так. — Значит, даже ты? — Абсолютно верно. Я не могу вытянуть и слова из своей глотки, поэтому умоляю, пойми всё сам. Я поднимаюсь, минуя стол, и обнимаю так крепко, насколько позволяют одеревеневшие от волнения руки. Золотые пряди скользят между пальцев, тёплое дыхание опаляет шею, шёлк сминается и тут же разглаживается обратно. Меня смяли ещё тогда, когда вымывали кровь из волос, заливали макушку огненной водой и затягивали голову бинтами. Разгладиться не получилось.