Чернь копытами стучит

Соль на языках горит —

Чернь копытами стучит.

С каждым днем становилось холоднее. Полис Дома Соларус, одетый и обутый в тонкие корочки льда, промерзал до сахарных костей, укрывая улочки горячим паром, от которого иногда запотевали окна. В некоторых лавочках горел тусклый свет от фонариков, пропитанных рапсовым маслом; шуршала упаковочная бумага, колесики от чемоданов стучали о мраморные ступеньки, голоса стихали, а улыбки прятались в подарочные пакеты. Городок вымирал к концу белокурого декабря, завершая учебный семестр торжественным молчанием. В лысых кустах и прохудившихся живых изгородях копошились мышки-альбиносы с сиреневыми хвостиками, — беспокойные животные отчего-то никак не укладывались в спячку: ждали полнолуния и иногда шипели на породистых котов в лакированных ошейниках. Сквозняк пробежался по разноцветным коврам, вздымая тончайший тюль. Скэриэл поджал голые пятки под колени, скрещивая слегка затекшие ноги и удобно усаживаясь на полу. Поежился от колючего ветра и вздрогнул: — Ай, ну больно же! Готье аккуратно отпустил чужие волосы, и тонкая, до безобразия кривая косичка развалилась. Скэриэл заявился как всегда внезапно, с кричащим стуком в окно и скрипом затертых кожаных берцев, в тонком черном кардигане, спешно наброшенном поверх льняной рубашки с вышитым на ней гербом. Гербом Дома Плуто. Когда он выпрямился и отряхнулся от пыли, весь его силуэт наполнился каким-то особым величием, будто приобретая очертания изящной лани, отстукивающей черными копытцами по карамельно-мраморному полу. В каникулярное время окна на первом этаже почти всегда оставались открытыми, самые бдительные патриции разъезжались по домам первыми, а охранники-полукровки добродушно закрывали глаза на скользящие по стенам тени, укрывающие за спинами незваных гостей. Новый Год как-никак, — пусть утомленные студенты побеснуются вдоволь. — Почему не поехал домой? — начал Скэриэл, не дойдя до комнаты Готье. — Поеду позже. Осторожно, порожек, — Готье в спешке обернулся, но Скэриэл уже ловко перемахнул через дверной проем и расслабленно выдохнул, наконец-то оказавшись за запертой дверью. — Я хотел тебя увидеть. Очень хотел, — слова вылетали из разнеженного рта сами по себе, думать совсем не хотелось. — Гедеон сказал тебе? — Что ты останешься в Академии на новогодние? Да, — в словах Готье сквозило отчаяние. Не хотелось думать, что Скэр теперь стал похож на птичку в золотой клетке, на маленького щегла с перебитой лапкой. Остаться в Академии — предусмотрительный шаг. Чем меньше контактов вне, тем лучше. Вокруг Скэриэла сейчас сосредоточено внимание каждой шавки команданте, и даже тут — в кампусе — за ним наверняка присматривают, скаля мерзотно-белые зубы. Остается только молиться всевышнему, что сегодня полукровке удалось прошмыгнуть в Соларус незамеченным. — Что у тебя на руке? — насторожился Готье. Полукровка распадался рябью под колючим светом лампочек и желтой гирлянды, мигающей глазками-огоньками, подверженными нервным тикам. — А у тебя? — мастерски зеркалит Скэриэл и вытягивает руку. Между костяшек аллергической сыпью разрастались маленькие черные звездочки. Переводные татуировки, догадался Готье. И где только достал? Сомнений в том, что Скэриэл все же плюет на правила и иногда покидает кампус, не оставалось. Как много созвездий уместилось в чужие руки! Полукровка мог бы удержать в них Луну: украсть ее с неба и упрятать под ребра, укрываясь небесной темнотой. — Забавные, — прокомментировал Готье, — тебе идут. — И тебе, — чистокровный застыл, свернулся свежей кровью. — Звезды, Готи. Не ожоги. Кто так постарался? — Скэриэл недовольно рассматривал чужое предплечье — слегка покрасневшее и обожженое, — и стискивал зубы. Злился, но умело держался. — Детишки Марсен беснуются, — выдохнул Готье, — звереют ни по дням, а по часам. И я зверею вместе с ними. В последние дни красногрудые волки действительно обезумели: никто не скупился на оскорбления и смешки, граничащие с истерикой, только завидев золотые воротнички патрициев Дома Соларус. Градус ненависти стремительно рос — вот-вот дойдет до рукоприкладства, только дай добро. Неделю назад какой-то волчонок перевернул на руку Готье стакан кипятка, предназначенного для брусничного чая. Потом извинился даже, пряча насмешливую улыбку, и предложил довести до лазарета, чтобы наверняка там и добить, кровожадно хихикая. И сколько же чужой крови может впитать бордовый пиджак? Скэриэл молчал. Непривычное для него состояние. Оставалось только гадать, о чем думает взлохмаченная голова и чего желают руки, на которых поселились созвездия. Ноги мерзли из-за приоткрытого окна, но закрывать его отчего-то не хотелось. Комната Готье напоминала дворец в мавританском стиле, — только совсем крохотный, размером с одну комнату. Широкая кровать с персиковым балдахином и резными бортиками, сравнимыми с античными колоннами, огромные теплые ковры красно-желто-зеленой расцветки и апельсиновые аромапалочки на блестящем подоконнике. На комоде лежала упаковка эвкалиптовых пластинок, шесть золотых колечек (интересно, чьи?) и фантик от арбузной жвачки. Скрюченная настольная лампа издалека напоминала египетскую пирамидку, у окна цвел краснощекий гибискус, удивительно стойко переносивший мороз. — О чем думаешь? — Скэриэл наконец подал голос, увлеченно осматривая комнату Готье и запуская руки в карманы. — О бордовых пиджаках, — вылетело необдуманно и слишком тихо. Скэриэл показательно выгнул бровь, но не решился задавать наводящие вопросы. Лезть в чужое сердце не хотелось. Готье выглядел иначе (как давно?), — смущенно прятал глаза, будто стыдился того, что они отражают. Мысли кровоточили, затекали под тугой воротник льняной рубашки и всё давили-давили-давили. За Скэриэла было страшно до скулежа в подушку. Мальчик-звездочка падет, рухнет на землю и утащит промерзшее небо с собой цепкими вспотевшими руками. Его убьют в этой чертовой академии, его точно убьют, Готье не сомневается. Скэриэл замирает посреди комнаты и неловко чешет предплечья, словно чувствует шипение в чужой черепной коробке. Нежно улыбается, обессиленно опускаясь на ковер с золотистыми рюшами. Всесильный до трясущихся от перенапряжения ног, Скэриэл смотрел на Готье как на Солнце, — самое настоящее, единственное, беспощадное и медово-сладкое. Он позволял себе такое лишь украдкой, когда был уверен, что его не поймают за бесстыдным разглядыванием сквозь заплывшие ягодным джемом глаза. — Готи, — Скэр шепчет на грани слышимости. — Что? — Готье откликается. — Пожалуйста, посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри на меня, как раньше. Готье наконец-то отводит взгляд от разноцветных тетрадей, поблескивающих на деревянном столе рядом с разбросанными на нем карандашами и учебниками, и смотрит так протяжно, почти не моргая. Вот он, Скэриэл, — в черном кардигане крупной вязки, в котором поместился бы, наверное, целый мир; в длинных брюках, прикрывающих голые ступни и с парой браслетиков на колючих запястьях. Готье хочется много всего и сразу: укрыть, обнять, спасти, защитить, убить, ещё раз обнять и пожелать добрых снов. Однако вместо этого он лишь шумно вздыхает, осмеливаясь спросить: — Как дела в Плуто? — Все путем, — отвечает Скэриэл, потягивая спину. Готье затравленно улыбается. Это вымученное «все путем» означает, что его пока еще не задушили шторой, не налили белизны в чашку, не вытолкнули в окно, не засыпали в рот горку обезболивающих и не утопили в ванной злые-презлые детишки с собачьими мордами вместо лица. Скэриэл смиренно принимал голодные взгляды, гулял ночами по затихшему полису, не пугаясь преследователей; таскал овсяные батончики из вендинговых автоматов, избегая столовых; грыз безумно кислые драже, от которых десны покрывались красными пятнышками; сочинял стишки на стенах в туалете и говорил тише обычного. Академия делала с ним страшные вещи: превращала гения в безумца. — Смотри, — Скэриэл покопошился в кармане и вытянул оттуда пакетик с разноцветными резиночками, опираясь спиной на кровать. Готье присел на мягкий матрас, чтобы быть как можно ближе, и пробежался пальцами по чужим волосам, непослушные пряди которых, почти как маленькие змейки, растягивались по белой простыне. Волосы отросли. Скоро будут Скэру по лопатки. С улицы донесся вой. Кто знает, были ли то голодные собаки из леса, или гудение Дома Марсен, что находился совсем недалеко. Пока полукровка перебирал резиночки, откидывая порванные в отдельную кучку, Готье легонько оттягивал чужие волосы, и всё думал, стоит ли рассказать другу о том, что у него на спине есть два огромных синяка, которые напоминают облако и Эйфелеву башню? Или что на ноге — от икры до голени — красуется надутый шрам от шпаги для фехтования? А о неприятной боли в шее, которую не так давно сжимали чьи-то вспотевшие гневные руки? Как же Марсен любят насилие, с ума сойти! Как же его, наверное, ненавидит Скэриэл. От таких мыслей затошнило. Захотелось прокусить язык, — свой, чужой, неважно. Скэриэл легонько ущипнул за ногу, протягивая руку с горкой кислотной резины, и, прикладывая голову к коленке Готье, выдал что-то совсем нежное: — Давай ты заплетешь мне много косичек, а потом мы пойдем гулять? У озера было холодно до скрипа зубов, зато мысли будто приходили в порядок. Волосы Скэриэла трепал неугомонный ветер, подбрасывая черных змеек к небу. Косички не получились, пришлось остановиться на нелепом хвостике у затылка, но Скэриэл все равно радовался как ребенок, объевшийся сахарной пудры. — Хочешь, подожгу их Дом? — тихо спросил полукровка. Покрасневшая рука Готье все еще не давала покоя. В глазах Скэриэла блеснул огонек. Нездоровый. Нездорово приятный. Что-то родное и давно забытое мелькнуло в промороженных глазницах. Любой патриций Марсен, узнай он, что Скэриэл умеет вязать тугие морские узлы, стрелять из крупнокалиберных пушек, мешать яд с алкоголем и всегда выходить сухим из воды, бежал бы от него в животном страхе. Но полукровка не хотел никого пугать. Потому он плел тонкие браслетики, бросался разноцветными дротиками с защитными наконечниками, сливал кофе и какао в одну кружку и не разговаривал с теми, кто хотел его обидеть. Шутил ли он? Или уже протащил в комнату канистру с бензином и пару гвоздей — чтобы забить двери и ни в коем случае не дать никому сбежать? К слову, побег от Скэриэла в принципе невозможен, — это Готье понял через пару дней после их знакомства, а окончательно убедился, пересчитав количество жертв, прибитых его нежными, восковыми руками. Ни сбежать, ни догнать. Не угнаться и не вытравить. Быстрее, чем успевает подумать, Готье бросает: — Все сразу догадаются, кто это сделал, — и пугается своих мыслей. Его не ужаснула жестокость, не тронула гипотетическая смерть десятков человек. Беспокоил только Скэр. Только бы он был цел и невредим, только бы дышал и улыбался, — даже если вымученно и утомленно. Скэриэл — черная остроконечная звезда — вздрагивает и съеживается. — Не говори так, — просит, почти умоляет, — Готи, не говори так. Как? Честно, свирепо, бесчеловечно, горько? Готье медленно бледнеет и давит желание вцепиться ему в горло. Безумный мальчик Скэриэл Лоу. Безумно любимый. Интересно, каким он был в детстве? А было ли у него детство? Сколько слез пролил этот графитовый ребенок, чтобы его щеки наконец высохли и побелели; сколько раз лопалось его сердце, чтобы научиться любить, будучи ненавистным для всех вокруг! Скэриэл знал так много сказок с хорошим концом, но никогда не дочитывал их и до середины. Он улыбался до боли в щеках и сильнее всего боялся чужой заботы. — Помнишь историю о том, как Иисус спас женщину, которую хотели избить камнями за измену? — Скэриэл прокашлялся, будто собираясь с мыслями. — Помню. — Иисус попросил тех, кто считает себя безгрешным, первыми бросить камень. — К чему ты это? — Мне кажется, что у меня тоже есть личный Иисус, — усмехнулся Скэриэл, — и я все жду, когда он даст отмашку. — В Евангелие люди не бросили камни… — начал было Готье, но замолк, прикусив язык. Пазл начинал медленно складываться. В голове вырисовывались фантастически реальные и правдоподобные образы. Вот Скэриэл прибит к земле окровавленными булыжниками, толпа гогочет и плюется, раскрасневшиеся глаза рыщут по углам в поисках новых камней, да поострее, чтобы сделать невыносимо больно. Готье знал, на Скэриэла бросился бы каждый чистокровный, который мечтает очистить мир от грязи. Каждый благонравный патриций в стенах академии сгорает от желания уничтожить, переломать и скормить земле черноглазую гадость, прилипшую к белоснежной коже. Скэриэл прикрыл глаза и стянул с руки резинку, — черную, с металлическими звездочками, которые клацали от порывов ветра, как обмороженные зубы. Поделился откровением: — Каждую ночь я представляю, как у моей шеи дышит волк. Хрипит, принюхивается и никак не решается обнажить зубы. — Тогда сделай это первым. Страшные слова. Скэриэл подавил хрипящий смешок и поднял с озябшей земли разноцветный кусочек гравия. Присмотрелся к недвижимой водной глади, будто прицеливаясь, — а потом внезапно развернулся, прожигая Готье пустым взглядом. В глазах полукровки впервые отразилось смирение. Больное умиротворение смешалось с глубокой печалью. Это всё было до ужаса неправильным. Только сейчас — сквозь шум в ушах и стук взбесившегося сердца, — до Готье стал доходить смысл неосторожно брошенных им слов. Захотелось взвыть и вцепиться в шею, — свою, чужую, неважно. Настоящий волк ближе, чем кажется. Губы заболели и раскраснелись, пораженные давлением в миллион атмосфер. Скэриэл отстранился и мягко улыбнулся, вкладывая камень в чужую руку. Просипел, отворачиваясь: — Брось его, Готье. Месяц зацепился за ветку сухого дерева. Что-то животное полезло из глотки. Скэриэл шагал по мощеной набережной и не оборачивался, пряча горечь за костлявой спиной. Белобрысый декабрь затрясся в лихорадке, теряя человеческий лик. Сапоги стучат по трубам, Злоба станет нашим другом. Зубы в кожу, вены — врозь, Всех спасти не удалось. ........