Клетка Короля Ночи. Hellsing.

Тёмные, густые, как сажа, облака, обступившие горные деревушки, опускались всё ниже. Здесь воздуха не хватало, дышалось тяжко. Ночь сгущалась, будто омут, где томилось нечто грубое и мерзкое. Витал запах смрада — словно войны здесь не прекращались никогда. А запёкшаяся кровь, пропитавшая землю, отдавала на губах привкусом железа. Все эти чувства обрушивались разом, стоило лишь переступить ночной порог Трансильвании. Город, окутанный дурными слухами. Ещё недавно — поле битвы. Не единожды — поле брани. Здесь не раскинуть поля: любое семя сгниёт, а проросшее отравит. Место кричало: «Беги!». Но жители были спокойны. Они молились каждую ночь, а по воскресеньям несли службу в католической церкви. Молили о спасении, смирении и милости Господа. Здесь, казалось, войны больше не было. Был мир. Был Господь. Порог каждой двери был орошён святой водой, а над косяком висел крест — напоминание о жертве Спасителя, принесённой за грехи человеческого рода. Но только ли человеческого? В этот город не приезжали просто так, а уехать из него было невозможно. Всякий, кто покидал это место, не возвращался и не достигал цели. Всякая карета останавливалась на полпути. Знати здесь не водилось — лишь жалкие старики да нищие. И только они знали, как молиться по ночам, когда дышать уже невмоготу. Молить о смерти, о жизни, о глотке воды. Окроплять себя святой водой, бить себя по грубой коже, носить рясу, будто были мучениками, и вымаливать пощаду. Как можно было верить, что здесь всё в порядке? Когда сумасшествие гнездилось в каждом сознании, на самой подкорке, где ясно читались страхи. Кого боялись человеческие души? Бога? Или Дьявола? Уже более ста лет здесь не утихала тайна греха, тайна дьявольского отродья, сошедшего на землю, чтобы сеять разврат и беспредел, превращать землю обетованную в свою обитель — обитель, что была сильнее любого верующего или еретика. Вампиры. Дьявольские пасынки, уничтожающие мир, творящие бесчисленные убийства, затевающие войны и идущие против самого Господа. Их было немного, но сила их была столь страшна, что даже церковь порой не могла вынести приговор — отчасти потому, что за всё время их мало кто видел воочию, а те, кто видел, в живых не оставались. Всё это была сказка, ставшая реальностью для жителей этого маленького города. Пока весь мир считал её бредом сумасшедшего старика-писателя, который клялся, что видел настоящего вампира и что это исчадие ада живёт прямо в Трансильвании. Он писал, что юные девы, девственницы, часто хворают странной болезнью — малокровием. Рожают детей — и те бесследно исчезают. И дети эти — вовсе не Божьи создания. А порождения самого Сатаны. И только здесь эта легенда обретала подлинный ужас, и только здесь все знали: нужно спать с открытыми глазами, чтобы не пропустить момент, когда густой туман окутает город, а луна станет багровой. Тогда пробудятся кровососущие мыши, оставляющие после себя лишь тень. Убить их можно только серебром, ртутью да святой водой. В такие ночи священники не сходили с поста — молились, да ружья наготове держали, заряжали не простыми пулями, да из церковных окон вглядывались в темноту. Это была долгая ночь, из которой просыпались не все. А тот, кто решался бежать, встречал самый ужасный конец: боль, затмевающую разум, трупный смрад, выворачивающий душу наизнанку, одежды, пропитанные кровью, и медленную смерть. Не каждый, кто отправлялся сюда, доезжал. А каждый добравшийся уже никогда не покидал это место. Потому больше ни один извозчик не сунул сюда свою карету, ни один попутчик не указывал дороги — лишь молились за бедолагу и шли дальше, шепча имя Господне. По городской легенде, вампир этот жил уже больше пятисот лет, лишь меняя имена. И обитал он на холме, в заброшенном замке. Много раз замок осаждали, но никого не находили. Зато каждый раз с дюжиной солдат что-то случалось — они не возвращались. И потому сюда больше не посылали отряды «спасителей». И лишь теперь, казалось, для этого места должна была открыться новая глава. Семья графа, которой румынская власть отдала эти земли много лет назад, наконец решила занять своё место. И не какое-нибудь, а именно тот самый заброшенный замок. --- Колёса кареты громко стучали по неровной дороге, выбиваясь из ритма на каждом камне, словно вот-вот разлетятся вдребезги. Спать в такой тряске было невозможно. Молодая чета — граф Хеллсинг и его жена, носившая под сердцем ребёнка, — ехала в тягостном молчании. Дама не скрывала недовольства столь резким переездом в столь гиблое место. Пусть она и не верила в городские легенды, холод этого края пробирал до костей и будоражил что-то глубокое, нежное и беззащитное внутри. Граф, понимая её состояние, старался заботиться о супруге — что было невероятно трудно в условиях постоянной тряски и тяжёлого воздуха, который с каждой милей становился всё гуще, словно спускался с гор. Дорога через лес была самой опасной — и для людей в такую темень, и для лошадей, что бесстрашно мчались вперёд по воле извозчика. И ровно на середине пути, когда до утра оставалось рукой подать, колёса не выдержали. Два отскочили, остались позади, а бесстрашные кони вдруг вздыбились, громко заржав и резко остановившись, явив миру первобытный, неконтролируемый ужас. Ирония не ускользнула от графа: могучие животные, чьи мышцы играли под кожей, способные умчать карету в галоп, — и такая паника перед неизвестным. Их мощь была лишь образом. Перед лицом настоящего страха они оказывались бессильны. Когда колёса отлетели, карету тряхнуло так, что удержаться на месте не было никакой возможности. Юная женщина, и без того лёгкая, не смогла устоять и полетела на мужа. Как он ни старался её поймать, травмы избежать не удалось. Она рассекла нос о его плечо, но, кажется, не сломала. Графиня была стойкой женщиной, бывшим офицером. Такие раны для неё обычно были пустяком — но не сейчас, не в её положении. Лишь сейчас она позволила себе дать волю чувствам — истошно вскрикнула, но тут же стиснула губы и сжала кулаки, с болью осознав, что стала слабее, а боль чувствуется теперь острее. Она отстранилась от мужа, опустившись рядом, — если это можно было назвать сидением, ведь карета теперь кренилась набок, лишённая задних колёс. Но мужу было не до отдыха — пока проблема не решена, а сеять панику он не хотел. Такие ситуации, конечно, просчитывались заранее. — Дорогая, я должен проверить, в чём дело. Возьми платочек, позже мы обязательно позаботимся о твоём лице. Мы должны доехать к утру, — мужчина протянул свой платок с вышитым гербом — голубой меч и алая роза с шипами, так заботливо вышитые рукой ещё недавней невесты. Графиня понимала ситуацию, и внутренний голос подсказывал ей: слёзы нужно отложить до прибытия. Поэтому она молча, всё так же дуясь на Хеллсинга, взяла платок, который так не хотелось пачкать кровью, но, увы, пришлось. Она осталась в карете, стараясь остановить кровь, а её муж вышел, чтобы узнать у извозчика, что случилось и чем можно помочь. Выйдя наружу, он почувствовал, что дышать стало ещё тяжелее. А извозчика, который всего пару минут назад пытался успокоить коней, и след простыл. Лишь капли крови чернели на его месте. Неладное творилось. Как и ожидалось. Но отступать граф Хеллсинг не планировал. Он тяжело вздохнул, достал из кармана сигару (портсигар даже не взял) и зажигалку с личной гравировкой. Пару раз щёлкнул, пока не вспыхнул огонёк, подпалил кончик и втянул дым, который казался легче этого спёртого воздуха. Он принял ситуацию. Снял пальто и бросил его на сиденье, где должен был сидеть пропавший извозчик, не заботясь о том, что кровь испачкает дорогую вещь. Проверил пистолеты на поясе — оба на месте. Беспокоить жену не было нужды, а значит, нужно было создать видимость, что всё в порядке. И ему пришлось разыграть целый спектакль в одиночку. Он вёл диалоги сам с собой, беря молоток, колышки и запасные колёса, отчаянно изображая двоих, чтобы не расстраивать графиню, которая и так была не в духе. Да и срок у неё был уже не тот, чтобы позволять страху вселяться в её душу. Это было опасно. Театр получился убедительным — как и подобает тёмной лошадке королевского двора, что служила сначала Англии, а теперь и Румынии. Он изредка спрашивал, как жена себя чувствует, а та, в неведении, полагала, что извозчик где-то рядом. Позже, когда всё было готово (несмотря на сложности — ведь чтобы поднять одну сторону кареты и прикрепить колесо, нужны были минимум двое рослых мужчин, а он был один), он сыграл свою роль до конца, то отправляя «извозчика» за палкой-рычагом, то интересуясь, как там кони. — Люси, милая, мы собираемся трогаться, — сказал он, постучав в её окошко. — Я поеду с извозчиком, дальше дорогу он плохо помнит, и мне нелишним будет её знать, — его голос звучал совершенно спокойно. Он докурил сигару и с сожалением раздавил окурок подошвой. Пожаров ему не хотелось. — Будь осторожен, родной. За меня не волнуйся, — Люси выглянула из окна, чтобы легонько поцеловать его в лоб. Этот нежный жест значил, что она простила его. Лучшего завершения этой кошмарной ночи для молодого мужчины, готовящегося стать отцом и подвергающего свою избранницу такой опасности, и быть не могло. Он устроился на жёстком облучке, без всяких подушек. По такой дороге можно было остаться без живого места. Взяв вожжи, он погнал коней с новой силой, торопясь поскорее выбраться из леса. Лицо его становилось всё мрачнее, губы кривились — дорогу почти не было видно. От напряжения он забыл вести свой воображаемый диалог, и это посеяло в сердце жены зёрнышко тревоги. Но она была слишком измотана, чтобы что-то спрашивать. Ночная поездка и все неприятности свалили её с ног, и, устроившись поудобнее, она позволила сну одолеть себя, даже не заметив, как начало светать. И сам граф Хеллсинг немного успокоился, когда первые лучи стали пробиваться сквозь туман, освещая дорогу, хотя видимость всё ещё была плохой — время было раннее. Но вот впереди, в предрассветном сумраке, показался городок. У ворот стояли двое мужчин с факелами, услышав стук копыт и колёс. Они знали, кого ждать, и жестом дали знак тем, кто внутри, открывать. Ещё двое, покрепче, подняли толстое деревянное бревно, запиравшее ворота, и вчетвером они распахнули тяжёлые створки. Пот, струившийся по лицу Хеллсинга, понемногу высыхал на ветру. Внутри у ворот собрались несколько жителей — по всей видимости, старейшина и святой отец с парой помощников. Встретили их без радости: священник тут же начал быстро-быстро молиться, перебирая чётки, а юноши принялись окроплять карету и лошадей святой водой. И лишь старейшина подал голос: — Добро пожаловать в Трансильванию. Несказанно рад встрече. Признаться, не думал, что вы решите жить в нашем укромном уголке... Но, извольте спросить, почему вы одни? Где же ваш извозчик? На его лице читалось явное недоумение, но и любопытство скрыть было невозможно. Будто он знал, что произошло, но жаждал услышать, солжёт граф или скажет правду. Старик, опиравшийся на толстую ветку и с трудом передвигавший ноги, не вызывал доверия. Осторожность в этом городе явно была не лишней. — Я решил проехать этот путь сам, поскольку мне стоит знать дорогу к дому, в котором буду жить, не так ли? — Улыбнулся Хеллсинг, протягивая руку для рукопожатия. Старейшина одарил его беззубой улыбкой и пожал её. — Знаете, мы очень устали с дороги и будем рады, если нам помогут добраться до замка, — вежливо добавил граф. Святой отец замолчал, юноши замерли, а старейшина лишь покачал головой, опустив взгляд. — Вы уверены, что хотите жить там? У нас есть свободные поместья, вы можете пожить там, пока вам построят новый дом, — забормотал священник. — Вы же знаете, что в том доме... опасность. Но Хеллсинг его не слушал, дав понять, что они едут именно в замок, стоявший поодаль от остальных домов. Небольшой, но высокий и не менее устрашающий из-за того, что был потрёпан войнами и временем. Везти их вызвался один из учеников святого отца, получив благословение в дорогу. Граф не стал медлить, скоро простился с новыми знакомыми, краем глаза заметив, как священник снял с себя тяжёлый золотой крест и надел его на мальчика, в чьих глазах замер страх перед тем, что их ждёт. Мужчина быстро сел в карету, притворив дверцу с лёгким стуком, чем разбудил супругу. Она сонно спросила, где они, и, услышав ответ, оживилась при мысли, что скоро будет отдыхать в замке. Девушка припала к окну, откинула шторку и смотрела на величественное, пусть и мрачное, строение. Работы, конечно, предстояло немало, но оно того стоило. Земли, в конце концов, не казались такими уж плохими, а идея жить здесь — безнадёжной. Но когда они подъехали достаточно близко, глаза женщины округлились, а рот беззвучно открылся в гримасе ужаса. Она лишь хлопнула ладонью по коленке мужа, не отрывая взгляда, и указала пальцем на крышу. Там кто-то был. Существо, похожее то ли на человека, то ли на животное: вытянутое тело, непропорционально длинные конечности, чёрные волосы, развевающиеся на ветру. Голова была повёрнута под неестественным углом, будто шея сломана, и два красных глаза пылали во тьме. Оно вцепилось в кровлю, как зверь. Граф Хеллсинг остановил карету, разглядывая его. Сообщать юноше-проводнику об увиденном он не стал. А существо, заметив, что карета, мчавшаяся к его логову, замерла, пришло в движение. Оно поползло вниз по стене к одному из окон, извиваясь, как сороконожка, — не животное, а нечто более мерзкое, насекомоподобное. И двигалось с дикой, нечеловеческой скоростью. Хеллсинг развернул карету, и в ту же ночь они заняли одно из поместий, чей хозяин, владелец продовольственных лавок, в панике бежал. Дом стоял недалеко от замка — так, чтобы граф мог наблюдать за существом, от которого теперь предстояло избавиться. Страх сковал их молодые умы, и уснуть той ночью было тяжело. Юный священнослужитель остался с ними до самого рассвета. Люси, утратившая силы, была бледна как полотно. Её кожа отдавала зеленоватым оттенком, губы потеряли цвет. Всё утро она лишь умоляла бежать отсюда. Служитель церкви уныло сидел в зале, слушая её истерики. Он не удивлялся и даже понимал её страх — увидев такое, любой захотел бы бежать. Крики длились около получаса, и казалось, что выдержать это невозможно. Но граф держался стойко, принимая на себя весь удар её эмоций, стараясь быть как можно ласковее, чтобы успокоить её бушующее сердце. Её холодные руки медленно теряли силу, бессильно бия по его груди, пока она, обессилев, наконец не заснула. Мягкая кровать, тёплые одеяла и шок сделали своё дело. Хеллсинг уложил её, укрыл пушистым покрывалом и нежно провёл рукой по её длинным светлым волосам, которые при малейшем свете сияли, как шёлк. На этот вид нельзя было не любоваться. Убедившись, что она спит, он поспешил выйти из комнаты, чтобы проводить юношу. Он закатал рукава и, приоткрыв дверь в зал, понаблюдал за священнослужителем. Тот, по-видимому, читал утреннюю молитву, перебирая чётки. Мужчина прошёл к дивану и положил оба пистолета на стол. Оба были заряжены. Юноша вздрогнул от стука, шумно сглотнул скопившуюся от страха слюну. Сердце его, казалось, выскакивало из груди. Но, взглянув на графа, понял, что угрозы нет: тот расслабленно откинулся на спинку дивана, широко раскинув руки. — Не беспокойтесь так, я не собираюсь угрожать слуге Господа. Но у меня есть несколько вопросов об этом месте, — начал граф. — И я надеюсь получить ответы, ведь должен понимать, с чем столкнулся. Надеюсь, вы меня понимаете. Он сменил позу, упёршись локтями в колени. Из кармана брюк выглядывала зажигалка, и он взял её, то зажигая, то гася огонёк. — Д-да, граф Хеллсинг, я отвечу... Но я знаю не много. Лучше бы вам спросить святого отца, он больше всех здесь знает! — юноша говорил быстро, запинаясь, снова и снова сглатывая. — Что ж, — взгляд графа упёрся прямо в его лицо. — Это был вампир, верно? Кто он и как давно здесь? Хеллсинг не выглядел ни шокированным, ни испуганным — скорее, так, будто подтверждал свои подозрения. — Вы правы! Вампир. Его имя... — юноша закатил глаза, лихорадочно вспоминая. — Влад! Влад Цепеш. Говорят, он здесь с самого начала... был правителем, полководцем... А теперь... теперь выходит только по ночам. Охотники ходили на него. Многие ходили! Он замолчал, жадно глотая воздух, будто снова видел это перед глазами. — Никто... никто не вернулся. Местные шепчут, будто он может обернуться лошадью или мышью... видели, как скакал в горы... А тела... — голос его сорвался на шёпот, — он иногда приносит тела. К воротам. Разорванные. Давно уже никто не ходил к нему. Но люди страдают, боятся его гнева. Святой отец говорит, что он — сын дьявола во плоти! И что молодые девушки, не тронутые грехом, сами идут к нему — он пленяет их разум, и идут они ночью прямо в его логово, а утром... они бледные как тени, еле дышат! Малокровие, говорит отец. В городе все девы хворые. Юноша тараторил, всё больше бледнея и содрогаясь от страха. Внезапно он вскочил, запнулся о собственные ноги и бросился к окну, из которого был виден замок, чтобы вырвать в него. Граф не стал спрашивать, почему такая реакция, лишь подошёл и похлопал его по плечу. Вероятно, этот ребёнок видел то, чего не мог описать словами. О вампирах знали давно, но лишь в узких кругах — в правительстве, среди военных. Существование существ, сильнее человека и охотящихся на него, держалось в тайне. А компания, которой владел граф Хеллсинг, как раз занималась производством оружия против вампиров и охотой на них. — Благодарю вас. Вы дали мне даже больше, чем нужно, — граф облокотился о стену у окна. — Эта информация бесценна. Вы можете уезжать, когда вам станет легче. Мне же нужно заняться работой. Он вышел в коридор в поисках кухни, чтобы принести юноше воды. Молитва, за которую тот принялся, не отходя от окна, вряд ли могла помочь больше. По дороге он заметил, что в доме остались картины и вещи прежних хозяев. Неужели они просто бросили всё и бежали? Так не бегут. Так исчезают. Будто их и не было. На скромной кухне, где, видимо, работали лишь служанки, посуда тоже стояла нетронутой. Всё становилось ещё страннее. Он взял кружку, с силой открыл давно не использовавшийся кран (вода еле текла), сполоснул её от пыли и набрал воды. Возвращаясь, он заметил, что юноша всё ещё молится. И, сам того не желая, пробормотал себе под нос: «Молитва здесь не поможет, только хорошая пушка...» Дитя церкви услышало и бросило на него взгляд, полный презрения. Это дойдёт до отца. Нехорошо. И лишь тогда, глядя на стол, мужчина понял, как безрассудно оставил пистолеты рядом с истеричным фанатиком. Хорошо, что ничего не произошло. И слава Богу, что тот не разбудил жену. — Верьте мне, Господь слышит наши молитвы, только поэтому церковь и мы ещё живы! Он боится Бога, потому и не суётся к нам! Господь дарует защиту верующим. А тот, кто не верует, падёт первым! — выпалил юноша на эмоциях. Его разум был заточен на одну-единственную истину. — Я верю в Господа нашего и в Его поддержку, когда мы боремся с нежитью. Выпейте воды и ступайте на службу, — граф оставил графин и удалился в спальню. Он занял место за письменным столом, рядом с которым стоял его багаж. Медленно, стараясь не шуметь, расстегнул защёлки (они всё равно щёлкнули слишком громко), от чего юная женщина резко поднялась, осмотрелась и, отдышавшись (живот уже давил на органы и мешал дыханию при резких движениях), увидела мужа. Убедившись, что опасности нет, снова легла, повернувшись набок. Из кожаных недр чемодана, из-под аккуратно сложенных рубашек, он извлёк не одежду и не оружие. Небольшую, но увесистую папку из чёрной кожи, потёртую на углах. На крышке был тот же герб, что и на платке: меч и роза. И латинская надпись: «Hellsing». Артур раскрыл её. Внутри, на плотной бумаге, — не стихи и не счета. Схемы. Химические формулы. Анатомические зарисовки с пометками. И досье. Много досье. Он пролистал несколько страниц, нашёл чистый лист, достал из потайного отделения перо и чернила. Без колебаний вывел чётким, почти казённым почерком заголовок: ДОСЬЕ № [пропущено]. Кодовое имя: ЦЕПЕШ. Угроза: КЛАСС А (КАТЕГОРИЯ «РЕГЕНТ»). Перо замерло на мгновение. Его взгляд упирался в стену, но видел не её, а контуры легенды, обретшей плоть в рассказе юноши. Он снова опустил перо, и строчки ложились ровно, сухо и беспристрастно, выжимая из хаоса страха кристаллы фактов: Локация: Трансильвания, замок на холме к северо-востоку от поселения. Источник: Показания местного духовенства (первичные, требуют перепроверки). Личное визуальное наблюдение: существо гуманоидного типа, демонстрирует аномальную пластичность и скорость передвижения. Тактика: Длительная психологическая война (деморализация через демонстрацию жертв), целенаправленное воздействие на незамужних женщин репродуктивного возраста (гипотеза: поиск «носительниц» или иной формы ресурса). Вывод: Не классический «ночной вурдалак». Проявляет признаки стратегического мышления и долгосрочного планирования. Опыт противостояния организованным группам (исчезновения охотников). Он аккуратно переписал досье на отдельный лист — копию для отправки. А затем, не откладывая, принялся за письмо. Теперь слова лились иначе — быстрее, свободнее, обращаясь не к архиву, а к старому другу, сослуживцу и партнёру. «Капитан, легенда подтвердилась. «Цепеш» — не миф. Это тактик, растерявший человеческое. Он ведёт свою войну до сих пор, а его ресурс — страх и жизни невинных. Нам нужен не отряд, а хирургический инструмент. Готовь образцы №4 и №7, но не двигайся до моего сигнала. Сначала — моя разведка. Каждый наш человек на вес золота, а этот враг не прощает ошибок. Будь готов. Он просто гниль, которую нужно счистить. Его тело уже не человеческое, а разум погряз во тьме, хоть и мыслит. Мы с Люси видели его — зрелище чудовищное. И жить он нам не даст. Если я не приду к нему первым, он придёт в мой дом. К Люси. А исчезнувший извозчик был лишь предупреждением.» Он подписался: «А. Хеллсинг». И поставил печать — меч и розу. Лишь сейчас он позволил себе выдохнуть по-настоящему глубоко, чувствуя, как тяжёлый воздух этих мест наполняет лёгкие. Усталый взгляд поднялся к окну, к силуэту замка на холме, черневшему на бледнеющем небе. Не страх и не ярость сжимали сердце. Чистая, холодная ясность. Противник, возможно, уже знал о его присутствии. Что ж. Он, Артур Хеллсинг, тоже был готов. Люси же позволила себе роскошь проспать до самого вечера, даже не заметив, как заботливый супруг положил рядом с её правой рукой один из пистолетов. Он хорошо её знал — в случае опасности, даже не видя оружия, она инстинктивно схватит его и выстрелит. Выученная привычка, ставшая рефлексом. А сам он, переодевшись, накинув плащ вместо испачканного пальто и надев шляпу, ненадолго покинул поместье, чтобы отправить письмо. Это заняло бы недолго, но даже такая краткая разлука в этом месте отзывалась в груди животным страхом. Ему нужно было поскорее вернуться, убедиться, что с Люси всё в порядке. Но сначала — письмо. А потом — поиски врача, ведь роды были не за горами. Другая проблема: доедет ли их остальной багаж? Вещей было много, включая оружие, которое должен был сопровождать небольшой отряд молодых охотников. Теперь же отправлять новичков сюда казалось безумием. Но они уже должны были выехать несколько дней назад — оставалось лишь надеяться. Письмо он отправил не с гонцом (здесь любой выезжающий за ворота считался пропавшим), а с почтовым голубем. И тут же от местного почтмейстера, сухонького старичка с трясущимися руками, узнал горькую правду: не каждая птица долетала. Конверты находили в лесу, изорванные в клочья. Значит, чудовище контролировало даже это. Оно методично обрубало все нити, связывавшие город с миром, держа его в изоляции, как в запертом сундуке. Что было удобно, учитывая, что от Трансильвании до ближайшего города лежали внушительные холмы. С доктором тоже оказалось не всё просто. Их в городе осталось всего двое. Один лечил тяжёлые инфекции — не лучший вариант для роженицы. Второй жил на окраине, диаметрально противоположной замку, и за пределы своего района не выезжал. Более того, графу сообщили, что этого доктора и его семью травила церковь за его утверждения о вампире — о том, что тому не страшна Божья кара, что он бессмертен и не остановится. Артур слушал, и холодная ясность в его груди обрастала новой, чёрной гранью. Противник был не просто силён. Он отравил сам воздух этого места, превратив здравый смысл в ересь, а мужество — в самоубийство. Замок на холме был лишь верхушкой айсберга. Настоящая битва начиналась здесь, в городе, за умы и души его жителей. И за жизнь его ещё не рождённого ребёнка, для которого в этом проклятом месте не могли найти даже простого врача. Мысли сжимали его виски, словно железные тиски. Каждая проблема была новым гвоздём в крышку гроба, который ковало будущее. Выдернешь один — появятся два. Быть единственным, кто отвечал и за работу, и за семью, было тяжело, но сейчас иного выбора не было. Пути назад не оставалось. Теперь идти только вперед. Напролом.