Suit Yourself

Спина Шарля ударилась о стену с большей силой, чем он ожидал. Хотя почему он этого не ожидал, он и сам не знал. Поцелуй был диким с самой первой секунды, как только их губы соприкоснулись. Руки на его теле требовали своего с самого прикосновения. Голод во взгляде Макса, эта жадность — их было не обуздать. Он должен был ожидать, что его швырнут о стену, как тряпичную куклу в ураган. А ураганом, разумеется, был Макс Ферстаппен. Четырёхкратный чемпион мира. Летучий голландец. Самый устрашающий гонщик на трассе. Который только что финишировал одиннадцатым в условиях, что были для него идеальными. Так что конечно, конечно, его сейчас прижимали к стене, отчаянные руки рвали липучки его гоночного комбинезона, пытаясь стащить его с плеч, и от этого только сильнее вжимали его в стену — Макс пытался добраться до кожи, словно только она могла позволить ему дышать прямо сейчас. В горле Макса зародилось почти что рычание, когда его губы впились в шею Шарля, прикусывая кожу, засасывая её — достаточно сильно, чтобы Шарль дёрнулся и выгнулся навстречу его телу. — Макс… Он знал, что просто выдохнуть его имя абсолютно бесполезно, но чувствовал, что должен попытаться. Как и ожидалось, это не возымело никакого эффекта. Макс просто продолжал, и его торопливость ни к чему не приводила — лишь нечаянно делала его ещё более отчаянным, когда ему не удавалось стащить комбинезон с плеч Шарля. Когда Максу пришлось оторваться на секунду, чтобы глотнуть воздуха, Шарль позаботился о том, чтобы встретиться с ним взглядом, прочесть его выражение лица, понять, что таится в его глазах, и решить, нужно ли ему выводить Макса из этого состояния и успокоить каким-то иным способом. Это был далеко не первый раз, когда Макс решил выплеснуть гоночную злость подобным образом, и Шарль знал, что иногда лучше перенаправить эту ярость, пообещав что-нибудь на потом, загнать Макса под ледяной душ и заставить его просто дышать. В другие же времена Шарль понимал, что с ним не договориться, что до него не достучаться, что не убедить его отложить это на потом, что это ничего не решит, что команда ждёт его. Бывали времена, когда Шарль отчётливо понимал: Макс даже не станет слушать. Сейчас было именно такое время. Ярость в его глазах, потребность в контроле, нужда доказать самому себе, что во вселенной ещё остались вещи, которые можно подчинить его воле, — на этот раз всё это было слишком уж яростным. Зная, что сопротивление только ухудшит ситуацию, и зная, что, если правильно сыграть, он сможет помочь Максу пройти через это как можно быстрее, чтобы, когда они доберутся до отеля, тот мог просто расслабиться и уснуть, Шарль решил, что на этот раз может сдаться. Макс, должно быть, увидел это в его глазах, заметил, как в них вспыхивает принятие, осознание, что он — добыча, что его поймали и бежать некуда. Потому что вдруг Макс развернул их, сам врезавшись спиной в стену, а Шарль безропотно растаял в поцелуе, всем телом пытаясь слиться с Максом, который вжимался в него. Поцелуй оставался жарким, тяжёлым, полным нужды, отчаяния и животной страсти, и на этот раз уже руки Шарля расстёгивали комбинезон Макса, опуская молнию до самых бёдер, — его движения были полны голода и приказа. И вот давление на его плечи, руки Макса толкают вниз, заставляя Шарля опуститься на колени. Требование было более чем очевидным. Макс был уже полностью возбуждён, комбинезон и огнеупорный подклад мало что скрывали. Не утруждаясь попытками стащить комбинезон с плеч Макса, Шарль просто запустил руку внутрь под пояс и вытащил его член, отодвинув ткань ещё чуть, чтобы он был полностью свободен, — технически Макс всё ещё был полностью одет, словно только что вышел из машины. И тут, стоя на коленях перед Максом, Шарль осознал: за все годы их связи — ленивые утра в простынях, залитых солнцем, медленные, сладостные ласки на шезлонгах, покачиваемых морской волной, и, конечно, бесчисленные быстрые перепихонки в жарких, липких комнатах гонщиков — они никогда не делали этого, всё ещё облачённые в свои гоночные комбинезоны. От этого осознания Шарль почувствовал, как сам становится невозможного твёрдым. Обхватив рукой основание члена Макса, чувствуя его вес, жар, нужду, он поднял взгляд на человека над ним, морские зелёные глаза мигнули сквозь ресницы — картина покорности и невинности. Макс не отводил взгляда, закусив нижнюю губу, медленно запуская руку в тёмные волосы, всё ещё растрёпанные после шлема. И он продолжал смотреть на него, пока Шарль один, два раза провёл языком по просачивающейся головке, и тихий стон сорвался с губ монегаска, когда он распробовал его вкус. Но когда он скользнул ртом по всей длине Макса с привычной лёгкостью, приняв его целиком за один раз, Макс больше не смог удерживать взгляд. Он сильнее закусил губу, подавляя облегчённый стон, голова откинулась на стену позади, глаза закрылись, а губы разомкнулись, когда стон наконец вырвался в горячий воздух. Часть Шарля жалела, что Макс откинул голову, — он хотел бы продолжать видеть этот голодный взгляд, те самые глаза, что всего мгновение назад пленяли его своим требованием контроля. Но он предположил, что если Макс не в силах даже удержать голову прямо, значит, он всё делает правильно. Более того, он знал, что делает всё правильно. У него была отточенная практика. Так что вскоре он нашёл идеальный ритм, который, как он знал, нравился Максу, — идеальное давление, работа языком, движения головой. Всё было именно так, как нужно, чтобы заставить Макса стонать, тяжело дышать, впиваться пальцами в волосы Шарля, направляя его голову с нужной скоростью, в то время как его собственная голова всё ещё была откинута на стену. Шарль на время потерял себя, он всегда мог это делать. Обычно он не считал себя особенно покорным. Когда Макс был в настроении, он трахал его так, словно это было смыслом его жизни. Но вот так, когда Максу это было нужно, Шарль безропотно опускался перед ним на колени на столько, сколько потребуется. Однако сейчас Макс явно с этим закончил, был готов снова взять полный контроль, был готов командовать и двигать Шарлем по своей воле. Он снова дёрнул его за волосы, сильнее, достаточно сильно, чтобы Шарль простонал и отпустил его, взяв протянутую руку, чтобы подняться на ноги, — и Макс мог продолжить свою миссию по стаскиванию с него гоночного комбинезона. На этот раз Шарль помогал, стягивая комбинезон с плеч и позволяя ему висеть на бёдрах. Макс снова принялся целовать его шею, руками обхватив Шарля за бока и развернув их так, что Шарль снова оказался прижат к стене. Губы Макса были у самого его уха, зубы скользили по коже ровно настолько, чтобы это было почти слишком, вырывая у Шарля звук, похожий на сдавленный всхлип. — У тебя здесь есть смазка? Шарлю потребовалась секунда, чтобы перезагрузить мозг и вспомнить, где он находится. Да, точно, они были в его комнате гонщика, а не в комнате Макса. Макс сам нашёл его здесь, хотя Шарль догадывался о его визите с той самой секунды, как увидел, как тот вылезает из машины. Не стало неожиданностью когда раздался стук, когда Макс даже не попытался скрыться или проскользнуть незаметно — его губы атаковали губы Шарля ещё до того, как они успели переступить порог, прямо на глазах у многочисленных членов команды. Ничего такого, чего бы они уже не видели, но оба обычно предпочитали проявлять в таких делах чуть больше осмотрительности. Мозг пилота Ferrari был вынужден снова включиться, когда чья-то рука вдруг сжала его эрекцию сквозь комбинезон, и его взгляд мгновенно вернулся в фокус, к Максу. — Нет, я просто… мы же делали это сегодня утром. Просто не торопись… Да, конечно. Как будто у Макса было хоть какое-то настроение не торопиться. Он не стал бы причинять Шарлю боль, конечно же нет. Но «не торопиться»? Если в этом мире и было что-то, чем Макс Ферстаппен не являлся, так это медлительным. Вместо споров Макс стащил гоночный комбинезон Шарля с бёдер, а вместе с ним и нижний слой. Он даже не попытался помочь Шарлю высвободиться из него или снять верхнюю часть. Вместо этого его руки скользнули к ягодицам Шарля, приподняли его, пока тот не смог обвить ногами бёдра Макса, а Макс не прижал его к стене, используя поверхность как опору. Шарль обвил руками его плечи, их губы вновь сошлись в поцелуе — без ритма, состоящем лишь из жара. Протянув руку между их телами, Шарль снова обхватил пальцами длину Макса, медленно проводя ладонью вверх-вниз, и прервал поцелуй, чтобы увидеть, как его глаза вновь закрываются, а губы приоткрываются в отчаянной одышке. Макс контролировал ситуацию. Абсолютно. Но Шарль тоже знал, как им управлять. Когда Макс открыл глаза, Шарль поймал его взгляд, поднёс собственную руку к губам и, сплюнув на ладонь, снова обхватил ею член Макса. Слюна смешалась с каплями возбуждения, обеспечив скольжение настолько хорошее, насколько это было возможно в данной ситуации. И это, конечно, было частью мотивации. Но другая часть, которую Шарль с готовностью признал бы куда более приятной, заключалась в возможности наблюдать за лицом Макса, за выражением, представлявшим собой идеальную смесь шока и вожделения, в глазах, вновь загоравшихся отчаянным голодом, готовым поглотить каждый дюйм Шарля. Сбив его руку, Макс сменил положение, вернув одну ладонь на его ягодицу, чтобы приподнять Шарля ровно настолько, чтобы направить свой член, и, прижав его к стене, вошёл в него. И — нужно отдать ему должное — поначалу он действительно был медленным. Осторожным. Он переводил дыхание, всматриваясь в лицо Шарля в поисках малейшей тени дискомфорта, готовый остановиться, если потребуется. Хотя Шарль был почти уверен, что сейчас на это ушла бы каждая капля самообладания Макса. К счастью, как он и говорил, он всё ещё был достаточно расслаблен после утренних ласк — той неторопливой любви в пять утра, после которой они, обнажённые, прильнув друг к другу, уснули ещё на несколько часов, в мире, бесконечно далёком от нынешнего. Должно быть, Макс остался доволен выражением наслаждения, проступившим на лице Шарля при проникновении, потому что он тут же прижал его к стене ещё сильнее и начал двигаться. Теперь настала очередь Шарля откинуть голову назад, на стену, не выпуская руки с его плеч, и издать долгий стон, в то время как Макс сразу же задал жёсткий, ритмичный темп, которым трахал его. Он ныл от усталости после машины, и знал, что Максу, должно быть, тоже было нелегко. В последнее время они оба страдали больше обычного — они же уже среднего возраста, по меркам гонщиков. Они определённо больше не были молодыми, это уж точно. Но, несмотря на это, ничто не могло их остановить. Макс снова сменил угол, подхватив Шарля под бёдра и приподняв его ноги чуть выше, чтобы попадать иначе. Он знал, что для Шарля это будет идеально, ещё до того, как начал двигаться, но стон, сорвавшийся с губ Шарля, стал лишь подтверждением. Наклонив голову вперёд, Шарль прижался лицом к шее Макса, запустив одну руку в его волосы и сжимая их, а другой всё так же крепко держась за его плечи. А Макс вгонял в него себя — сильно, быстро, без техники, но со всей страстью, заявляя права, поглощая, делая именно то, в чём, как знал Шарль, он нуждался — напоминая себе, что он контролирует ситуацию, что может брать то, что хочет, и когда захочет. Было почти тревожно, насколько охотно Шарль подыгрывал этой фантазии. Хотя, если подумать, для них это даже не было фантазией. Потому что Макс действительно мог иметь его, когда пожелает. Шарль никогда бы ему не отказал. Разумеется, ни один из них не собирался продержаться долго. Адреналин, изнеможение, возбуждение, порождённое одной лишь жаждой Макса, — всё это неумолимо быстро несло их к кульминации. Шарль понял, что Макс вот-вот кончит, его бы насторожило, если бы после всего этого времени он не смог бы это почувствовать. Поэтому он убрал руку с волос Макса, обхватил свою длину и начал быстро себя ласкать, вновь откинув голову к стене и закусив губу, чтобы приглушить стоны, рвущиеся наружу. Когда Макс в последний раз резко вогнал себя в него, изливаясь внутрь, Шарль сжал себя именно так, как нужно, и сорвался с края, залив собственный живот и комбинезон Макса. Чёрт. Это было невероятно горячо. Метка. Притязание. Декларация собственности. Потому что Макс контролировал ситуацию, Шарль это знал. Шарль обожал позволять Максу брать его вот так. Но ему всегда нравилось напоминать ему: собственность может быть улицей с двусторонним движением. Макс явно согласился с тем, насколько это возбуждающе, потому что он посмотрел вниз, на этот беспорядок, и тихонько застонал, а Шарль почувствовал, как его член дёрнулся внутри него, заставив и его самого снова застонать. Они замерли на мгновение, тяжело дыша в сантиметрах друг от друга, оба не в силах до конца осознать произошедшее, но оба уверенные, что насладились этим больше, чем следовало бы. Когда Макс начал убирать руки, Шарль осознал, насколько всё у него болит. — Боже, полегче, полегче… — выдохнул он, снова впившись руками в плечи Макса и заставляя его замереть. В полной противоположности всему, что они только что делали, Макс прижал к виску Шарля самый нежный поцелуй и медленно вышел из него. Затем он освободил его ноги, положив руки на бёдра Шарля и мягко направляя его, чтобы тот сполз по стене, пока его ступни не коснулись пола. Мгновенно его колени подкосились — ноги немного одеревенели от неудобного положения и ослабели от того, что его только что вытрахали в бесчувствие. — Тсс, я тебя держу… — выдохнул Макс, обвив руками талию Шарля, чтобы поддержать его, и наклонился, чтобы осторожно поцеловать его в губы. — Всё в порядке? — Ага, — выдохнул Шарль, на его губы легла улыбка, и он посмотрел на Макса затуманенными глазами. — Чёрт возьми, это было… — Идеально… — выдохнул Макс. — Это было идеально.