Под напряжением

В целом все было хорошо. Даже отлично. Квартира чистенькая, светлая, совсем недалеко от центра на высоком этаже, по адекватной цене, с хорошим ремонтом. Она была похожа на шикарный дом в ужастике, который из-за соседства с нечистью продавали по смешной цене. Интересно, был ли тут свой барабашка, иначе почему она сдается по столь сладкой цене?  Хозяин квартиры, неприветливый на первый взгляд двухметровый грузин, ходил за Костей по пятам, держа руки за спиной. Стереотипы брали верх, из-за чего Костя то и дело поглядывал за спину, вдруг этот мужик ударит его по голове чем-то увестистым. Местных еще не удалось узнать столь хорошо, Костя переехал в Тбилиси только пару дней назад, все это время перебиваясь у коллег по цеху.  — Чем ты занимаешься, говоришь? — с легким акцентом спросил Вано М., как было написано в объявлении о сдаче хаты.  Они только зашли в небольшую спальню, откуда открывался вид на старые узкие дворики и низкие дома. Прямо таки настоящая русская мечта — свалить из страны, сменив панельки на тропинки из брусчатки.  — Я комик. Стендап пишу, выступаю,— рассеяно пояснил Костя, оглядывая светлые обои.  — У вас че там, ссылка за стендап? — усмехнулся бас за спиной.  — Ну тут либо сюда, либо в Казахстан,— повернулся на голос Костя и скрестил руки на груди,— Другого варианта не дано.  Вано М. усмехнулся еще раз и повторил позу возможного квартиранта. Хотя какого возможного? Костя с такими условиями жизни и арендной платой готов не только деньги отдать, но и душу, сердце, да все что захочет этот грузин с бородой, как у Мияги. Но из вежливости надо поломаться и набить себе цену. Да, понаехали к вам, да, зассали на фронт идти. Но мы ж великий русский народ, не пальцем деланные! Без боя-то не сдаёмся! Только если ваши хаты не сдаются за 2 тысячи лари. — Последнее, что гляну — сантехнику в ванной,— миленько улыбнулся Костя, и Вано, как настоящий джентельмен пропустил его на выход вперед.  — Я перед сдачей заменил кран в ванне и плитку переложил. А то она заплесневелая уже была,— Вано облокотился о дверной косяк, стоило только Косте зайти в белоснежную ванную.  Вот сука, и здесь не докапаешься. Явно был во всем этом подвох. Костя лишний раз пооткрывал ящики, вдруг там сидело что-то типо домового. Но домового не было. Даже пыли не было.  — А почему решили сдавать? — как бы невзначай спросил Костя, пытаясь скрыть напряжение.  — Родители переехали загород, оставили квартиру мне. Я туда переехал, а эту решил сдать,— спокойным тоном ответил Вано, насмешливо поглядывая на Костю через зеркало.  — Ну, тогда… — уже не было смысла ломаться, как девчонка на выпускном,— когда смогу въехать? — Да хоть сегодня. Не оставлять же без крова,— улыбнулся Вано, медленно уходя за документами в гостиную.  — Да уж,— вздохнул Костя.  Они сели за кухонный стол. Вано принялся раскладывать бумажки, а Костя на нервах крутил в руках ручку. Это был самый важный шаг в его эмиграции. Будто, подписав бумажку, сдать назад он уже не сможет. Да и опять бежать будет крайне позорно. Может, отец был прав и стоило остаться на родине, мужественно выдержать эти напасти судьбы и божьи испытания? Хотя, его отец даже не смог выдержать семейной жизни, свалив от детей и жены на другой конец страны, не ему его учить. Надо бы об этом пошутить на концерте.  — Когда у тебя выступления? — будто прочитав мысли, спросил Вано. А может он реально какой-нибудь местный шаман? Подсыпет Косте чего-нибудь в воду и отдаст в жертву своим богам. Или вместо документа о сдаче жилья подсунет контракт о продаже души.  — Да я еще не успел обосноваться даже. Надо влиться в тусовку, найти организаторов… Но как только, так сразу,— вежливо улыбнулся Костя. — Тогда маякни, я люблю стендапы,— сказал Вано, подписывая бумаги.  И было в этом всем одновременно спокойствие и тревога, радость и тоска, безопасность и незащищенность.  — Чувствую, будто предаю родину,— неловко хихикнул Костя, не решаясь поставить подпись.  Вано ободряюще усмехнулся. Он вообще слишком много смеется для тучного огромного грузина с бородой.  — А был ли у тебя другой выбор?  — Был. Казахстан. Вано залился смехом.  — Подходящую ты себе профессию выбрал,— он ободряюще хлопнул Костю по плечу.  С легкостью на душе и измученной улыбкой Костя поставил подпись в углу листочка.  * — Квартиру сдал? — крикнула ему из ванной Мариам, как только входная дверь захлопнулась за его спиной.  — Сдал,— ответил негромко Вано, снимая кроссовки.  — Кому? — Мариам красила и без того черные ресницы, глядя в огромное зеркало с подсветкой.  — Русскому комику,— Вано устало потер шею, наблюдая за сестрой.  Мариам усмехнулась и отложила тушь. — Их что, всех из страны гонят? — она поправила шелковый пеньюар и скрестила руки на груди.  — Походу,— равнодушно пожал плечами Вано.  — Короче,— Мариам решительно перевела тему, снова оборачиваясь к своему отражению в зеркале,— Мы с Софи и девчонками едем сегодня в клуб, потом я останусь у нее. Если что, буду на связи. — Понял,— дежурно кивнул Вано, наблюдая, как она поправляет кудрявую шевелюру.  — Развлекайся как хочешь, квартира в твоем распоряжении до двенадцати утра,— она быстро чмокнула его в щеку и скрылась в дверях гостевой спальни,— Я собираться!  — Тебя подвезти? — крикнул Вано, отлипая от дверного косяка.  — Нет, Ира сегодня трезвый водитель,— прокричала она в ответ, копашась в своем чемодане.  Мариам переехала в отчий дом к Вано неделю назад, после расставания с женихом. Он изменил ей за три месяца до свадьбы, а она, как героиня, не стала разводить скандал, а молча собрала свои многочисленные пожитки и смоталась под крыло к брату, плакать о несчастной жизни и смотреть «Сумерки» днями и ночами. Она обещала, что это соседство будет не долгим, но квартиру пока не искала. «Ванько, ты что, сестре родной не рад? Хочешь выставить меня за дверь пока я в слезах и соплях?»  Так и не выставил. Ее компания Вано не мешала. Наоборот, привнесла в его жизни офисного планктона больше красок. Мариам была самой неугомонной из его сестер, самый настоящий ураган с шилом в одном месте. Она то рыдала, то уезжала на тусовки, то била Вано подушкой, как в детстве, то разгневанно слала своего бывшего на грузинском. Сумасшедшая.  — Как тебе? — она вышла из спальни, поправляя черное облегающее платье,— Есть еще белое, оно с длинными рукавами.  — Огонь,— кивнул Вано, прикидывая из какой задницы придется доставать ее в этот раз,— Накинешь что-то на плечи?  Мариам деланно задумалась.  — Ммм… Ты хочешь, чтобы я танцевала в куртке?  — Я забочусь о твоей безопасности,— вздохнул Вано, потирая глаза. — Софи КМС по боксу,— теплым тоном сказала она, подходя ближе к Вано,— Нахрена ты напялил рубашку?  Она любовно поправила смявшийся воротник и, хлопнув брата по плечам напоследок, пошла в коридор.  — Короче,— сказала она, надевая туфли на шпильке,— Я ухожу, если что на связи, но можешь особо не переживать. Завтра утром жду омлет и кофе.  Вано подошел к ней, когда она вытянула губы в трубочку, чтобы чмокнуть его в щеку на прощание. — И я серьезно,— строгим тоном сказала она, вешая сумочку на плечо,— Раз-вле-кись. Твоя личная жизнь настолько скучна, что я чуть не заснула, пока ты рассказывал.  — Ты такая стерва! — деланно возмутился Вано,— Я открыл тебе душу, а ты!  Она хитро улыбнулась, сверкнула глазами и выбежала за дверь, прошептав: «Пока, дзамико». Гулкая тишина квартиры была самым настоящим подарком. Смена на нелюбимой работе, пробки, хождение туда-сюда за этим юмористом, опять пробки, давили на мозги и хотелось просто разлечься лужицей до следующего утра. Какая тут личная жизнь, если на обычные дела не остается сил? Откуда люди берут силы на секс, интересно.  Вано не нравилась перспектива долгих отношений, ровно так же, как не нравилась идея коротких интрижек. Быть может, дело было в загруженном графике и нежелании жить к концу дня, а может и в проблеме с выбором партнеров. О том, что в семье Мурманидзе единственный наследник не сможет принести потомство, знает только Мариам. А больше никому и не надо. Другие сестры разъехались по миру, родителям без мыслей о сексуальных предпочтениях сына спать спокойнее, а другим членам семьи об этом знать не обязательно.  Так и живет Вано лет с 16, скрывая то, что и не надо скрывать, ведь никому нет дела. А если и есть, не их это забота.  Усаживаясь на диван, Вано открыл вкладку с сайтом вебкама. Развлекаться, так развлекаться. * Три дня туристического одиночества помогали Косте освоиться в новом городе. Солнечный Тбилиси петлял между дворов, уводя Костю за собой, глубже погружая в местный колорит.  Костя излишне радостно познакомился с пожилой соседкой по лестницей клетке, которая живет с огромной черной псиной по кличке Байконур. Встречая местных приветливой улыбкой, неискушенный местными пороками эмигрант, жил будто во сне, не до конца осознавая, куда он попал.  — Да, Костян, запишем тебя на открытый микрофон тогда,— по-деловому отозвался в трубке голос Ильи, первооткрывателя в эмигрантском стендапе.  — Знаешь,— неловко начал Костя,— я надеялся на свои концерты, а не на открытый микрофон… — Братан, не наглей,— резко оборвал его Илья,— Если в России ты был хоть сколько-нибудь известен, тут ты просто дырка от бублика.  Костя недовольно поджал губы и закатил глаза, радуясь, что его собеседник его не видел. — Понял. — Ты не кисни, если хорошо зайдешь на микро, выделим тебе программу,— тон Ильи смягчился,— Как тебе Грузия?  — Интересно. Хожу целыми днями разглядываю. Илья тихо хохотнул на другом конце провода.  — Понимаю, что в новой стране тяжело обосноваться, но если будут вопросы, пиши нам с пацанами,— под «пацанами» он имел в виду русскоязычных комиков, которые сплотились в комьюнити, чтобы легче переживать напасти Грузии.  — Да, конечно,— Костя слабо улыбнулся,— Спасибо, чувак.  * — Батони Вано,— слегка неловко протянула секретарша, приоткрывая дверь в кабинет Вано,— Я понимаю, что рабочий день кончается через полчаса, но нам прислали кое-какие документы из Турции только сейчас… Взгляд Вано потухает с каждым новом словом секретарши, он устало вздыхает, быстро беря себя в руки.  — Распечатай и принеси,— отвечает он, чувствуя безысходность.  Рабочий день выпил из него все соки: сначала глупая встреча с партнерами, где они соревновались в том, у кого выражение лица серьезнее и кислее, потом монотонная работа с бумагами, от которой уже рябит в глазах. Теперь турки. Вано сдерживал разочарованный стон и скулеж так старательно, как только мог.  Благодаря своим не пунктуальным партнерам, он закончил только в 8 вечера. Попрощавшись с коллегами, которым тоже пришлось задержаться, Вано спустился на паркинг и рухнул на водительское сиденье своей машины. Он завел автомобиль и крепко схватил руль, прикрывая глаза. Когда-нибудь это убьет его. Когда отец пристроил его в компанию обычным менеджером, он наивно полагал, что в этом есть перспективы. Что, возможно, он привыкнет к офису и станет наслаждаться новой рутиной.  Но года шли, а удовлетворение никак не появлялось, даже наоборот. Когда его отец ушел на пенсию, Вано возглавил отдел продаж, сев в дорогое кожаное кресло генерального директора. К тому времени блеска в его глазах не осталось совсем.  Но отец в редких звонках хвалил его за успехи на работе, и говорил, что гордился своим наследником. Вано морщился и поджимал губы, но понимал, что уйти нельзя. Подвести отца нельзя. Мариам всегда с негодованием отчитывала его за это. Свободный дух его сестры был в гневе от того, что её брат тратить свою молодость на то, что не только не делает его счастливым, но и не дает полноценно жить.  Вано, будто очнувшись, вспомнил, что не написал ей, что задерживается. Он быстро потер глаза руками и потянулся за телефоном в кожаную барсетку.  Среди немногочисленных сообщений, самым недавним была весточка от его нового квартиранта. Вано нахмурил густые брови, с любопытством открывая чат.  Константин аренда                               19:52 Добрый вечер, кажется, у меня сгорела розетка. Возможно, мне не стоило вас беспокоить, но я написал, чтобы вы знали. Я могу вызвать мастера, потом договоримся о деньгах за ремонт и тд Вано раздраженно вздохнул и вышел из чата, чтобы прочитать сообщения от сестры.  Даико                                                           19:02 надеюсь тебя нет дома потому что ты сейчас с кем то очень привлекательным  Даико                                                           19:36 ого не отвечать целых полчаса это сильно  Даико                                                           19:49 Вано если ты не на свидании, я убью тебя  я переживаю :( Вано грустно усмехнулся, поправляя волосы. Он откинулся на спинку сидения, поджимая губы. Жалость к неловкому тощему эмигранту не позволяла ему кинуть его на произвол судьбы, хоть и дело было лишь в розетке. Быстро набрав два сообщения, он включил тихое радио и стал выезжать с паркинга.  Вано                  20:17 Я сейчас приеду, посмотрим розетку  Вано                  20:17 Задержался на работе, еду к квартиранту  * Вано переступил порог своей бывшей квартиры, слегка оглядываясь. На вид ничего не поменялось, но он сразу почуял, что запах тут совсем другой. Незнакомый, пряный.  Костя встретил его со слегка виноватым видом, уверяя, что ему не стоило приезжать, что он бы разобрался со всем самостоятельно. Вано мягко отмахнулся от него, ссылаясь на грузинское гостеприимство.  Этот комик в принципе был слегка взвинченной и неловкой личностью, но сейчас, сидя на коленях с закатанными рукавами рубашки перед злосчастной розеткой, Вано физически ощущал нервозность этого человека. Костя вился над ним беспокойным вихрем, то и дело спрашивая, чем он может помочь.  Вано не выдержал и тихо вздохнул:  — Просто сядь. Ты меня сбиваешь. — О,— растеряно вздохнул Костя,— Да, извините.  Он сел на кресло подальше от угла, в котором Вано откручивал почерневшую розетку. Звенящая тишина длилась не долго. — У меня просто скоро первое выступление здесь. Я весь день пишу, репетирую,— тихо сказал Костя, будто оправдываясь,— Мой товарищ сказал, что от этого выступления будет зависеть моя дальнейшая карьера, так что… Я на нервах, извините. Костя нервно хихикнул и снова замолчал, откидывая голову на спинку кресла.  — Это здорово,— тихо ответил Вано, отрывая сгоревшую розетку от стены. Он поднял голову на Костю,— Я просил позвать меня, когда будешь выступать.  — Серьезно? — нахмурившись, улыбнулся Костя, поворачивая голову к арендодателю. — Почему нет? — слабо пожал плечами Вано, вытирая лоб ладонью. Костя расплылся в улыбке, теперь похожий на довольного кота. — Хорошо,— мягко согласился он,— Я… Это будет в субботу, но я не помню место и время. Я напишу вам.  — Давай на «ты»,— перебил его Вано, начиная прикручивать новую розетку,— Мне так проще говорить.  — Хорошо,— усмехнулся Костя,— Мне называть тебя по имени или есть какие-то уважительные грузинские обращения?  — Самое уважительное обращение в Грузии это по имени,— пробормотал Вано, вновь кидая взгляд на Костю. Тот улыбался.  — Окей, Вано.  — Я закончил,— спустя пару минут объявил тот, отряхивая ладони о ткань брюк.  — Спасибо большое,— отозвался Костя, вставая с кресла,— Мне до сих пор неловко, что я выдернул тебя вечером.  — Нормально,— отмахнулся Вано. — Нет, я серьезно,— настаивал Костя, собирая болтики в кейс,— Ты… с работы? Могу предложить тебе ужин в качестве благодарности.  Вано скосил на него насмешливый взгляд и не смог не усмехнуться, увидев большие виноватые глаза напротив.  — Я приготовил ахуенную лазанью,— будто с угрозой сказал Костя. Вано искренне мягко рассмеялся, прикрывая глаза. Впервые за день он почувствовал себя хорошо.  — Хорошо,— покивал он, затем проложил отвертку в кейс и поднялся с пола, отряхивая штаны,— Мне только нужно будет сказать сестре, что я… как это сказать по-русски?… — Задерживаешься,— подсказал ему Костя, поднимаясь следом,— Приходи на кухню.  Вано подошел к пиджаку, вынимая из кармана телефон. Костя выходил из гостиной, и он не смог не проследить взглядом за его спиной.  Даико.                                                        20:19 ОГО  ты нашел себе нового друга?:)))) Даико                                                          20:54 дорогой да ты казанова  я жду объяснений, когда ты вернешься домой  Вано                          21:07 Я чинил ему розетку, не придумывай. Я поем здесь, приеду через минут 40 Даико                                                           21:07 теперь это так называется?  розетка?  малыш, да ты растешь  Вано         21:08 Не неси чушь. Скоро буду.  — Вано? — окликнули его с кухни.  — Иду! — Вано кинул пиджак обратно на диван и поплёлся из комнаты.  * — Очень вкусно,— неловко похвалил Вано, дожевывая очередной кусок лазаньи, чтобы прервать тишину, которая висела между ними.  — Да, нормально,— отмахнулся Костя, не поднимая взгляда.  Вано посмотрел на него еще пару секунд и отвел взгляд обратно в тарелку, поджав губы. Теплая, словно волшебная атмосфера между ними рассеялась на кухне, оставляя вместо себя только колющую неловкость.  — Как тебе в Грузии? — но Вано не хотел, чтобы эта атмосфера исчезала насовсем. Впервые за день, он почувствовал себя приятно, комфортно. Дружеское любопытство тянуло его к Косте, как магнит. — Все здорово,— с улыбкой ответил Костя, отрезая очередной кусок лазаньи вилкой,— Тут тепло, мне нравится. Я часто зависаю на балконе. Он слегка махнул головой влево, намекая на стеклянную дверь позади него.  — Товарищи обещали показать мне пару крутых баров. Может,— он проглотил кусок и уставился на Вано,— ты дашь рекомендации? Как местный. — Ммм,— задумался Вано,— Есть хорошее место в центре, я могу скинуть тебе адрес. Там очень хорошее вино.  — Я автоматически верю всему, что ты говоришь, если дело касается вина,— усмехнулся Костя.  — Я вообще-то правда разбираюсь,— цокнул Вано,— Не просто потому что я грузин.  — Да? Может у тебя даже есть свой виноградник? — забавлялся Костя, сев более расслабленно на стуле.  — Не у меня, у родителей,— кивнул Вано,— Они живут загородом, я говорил. Любовь к вину у нас… — он замешкался и с мольбой в глазах посмотрел на Костю,— Я снова забыл, как это по-русски.  — Семейное?  — Да,— кивнул он,— Какое глупое слово… — В детстве я мечтал о крепкой семье,— тихо начал Костя,— Чтоб дом и виноградник. Писать брату, чтобы он не переживал о том, где я. Но, видать, это не про нас. Он легкомысленно пожал плечами и стал ковыряться в своей тарелке. Вано смерил его взглядом и вытер рот салфеткой.  — А что… с твоей семьей не так? — аккуратно спросил Вано, будто боясь спугнуть момент откровений.  — Это разговор под хорошее грузинское вино, а не под лазанью а-ля рус,— хмыкнул Костя,— С ней все так. У меня есть брат, он мне не родной. Он… сын нового мужа мамы. Мы никогда не были близки, только задирали друг друга. Отец ушел от нас с мамой, когда я был пиздюком. Типичная русская история, знаешь.  — Они все в России?  — Ага,— вздохнул Костя,— Отец развел сцену, когда я сказал, что переезжаю с концами. Мол я предатель и ссыкун.  Вано поглядывал на него с сочувствуем. И ужасным интересом. В виду жалко небольшого количества друзей, ему редко когда удавалось поговорить с кем-то вот так, просто, откровенно. Ну, не считая Марьям — с ней он сплетничал каждый день, но это уже вошло в привычку, стало такой же рутиной, как чистка зубов по утрам. А новых знакомых Вано не заводил давно.  — У меня тоже непростые отношения с отцом,— поддержал он Костю,— Он… Всегда стоит на своем. Поэтому многого обо мне не знает, не хочу нарываться на конфликт.  — И что же ты скрываешь?  Вано встретился с ним взглядом. И его глаза… Большие, темные, заискивающие, слегка насмешливые. По-хорошему насмешливые. Вано было тепло.  — Много чего,— он легко пожал плечами, не прерывая зрительного контакта,— Например, что терпеть не могу должность, на которую он меня пристроил.  — Хм, а я подумал тебе нравится ходить в костюме,— усмехнулся Костя. — Ненавижу это,— прошипел Вано с улыбкой,— Что, даже не спросишь, почему я не уволюсь?  — Нет, мне и так все ясно,— серьезно ответил Костя. Будто все и вправду было очевидно. Хорошо, что это было так. Вано склонил голову на бок.  — Не забудь написать мне о выступлении,— он поднялся со стула и отнес пустую грязную тарелку в раковину,— И больше ничего не сжигай.  — Хорошо,— хмыкнул Костя, следуя его примеру,— Спасибо, что зашел. Было приятно поболтать.  Вано остановился в дверях, жмурясь. Улыбка не сходила с его лица. Он медленно обернулся к Косте, который опирался бедром о кухонный гарнитур.  — Да,— протянул он,— Мне тоже.  * Вано вернулся домой, ближе к половине одиннадцатого. Нарочито тихо от закрыл входную дверь, не включая свет в коридоре, разулся и на цыпочках пытался пробраться в ванную, чтобы Мариам не достала его с допросом. Но он облажался.  — Квартирант,— ее голос безжалостно разрезал тишину квартиры. Вано не видел её, но мог поклясться, что она скрестила руки на груди и хищно усмехалась.  Вдохнув, он все-таки включил свет в прихожей.  — И тебе привет.  — Розетка,— Вано оказался прав, его сестра стояла в том образе, который он себе представил. — Ты будешь говорить по одному слову? Это шифр? — он попытался перевести тему, неловко перекладывая пиджак из одной руки в другую.  — Дзамико,— хитро протянула она, подходя ближе,— Покажи мне этого человека. Я хочу видеть, кто сегодня кормил моего брата.  Она мягко взяла его пиджак, озорно стреляя глазками.  — Мариам, хватит,— твердо сказал Вано, ставя руки в бока,— Я просто помог. Он недавно переехал в другую страну, с другим менталитетом. И я уверен, что он немного напуган. — И ты решил его защитить,— лукаво улыбнулась она.  — Нет,— цокнул он, мягко отодвигая её со своего пути в коридор. Как и ожидалось, она поплелась за ним,— Я просто веду себя дружелюбно.  — О, отлично,— легко согласилась она,— Как его зовут?  — Константин.  Как по заказу, в кармане брюк Вано зазвенело уведомление. Он вытер руки мягким полотенцем и вытащил телефон.  Константин аренда                               22:39 SMA bar, 20:00. Можешь взять сестру ;) — Ого! У тебя свидание? — рассмеялась Мариам, нагло подглядывая в его телефон,— Только зачем тебе там я?.. — Нет, что за бред! — Вано хмуро посмотрел на нее,— Он комик, у него выступление в эту субботу. Он по дружески нас пригласил.  — Ответь ему, что мы уже на низком старте! — радостно пропела она, вновь заглядывая в экран,— Он, кстати, ничего.  Вано закатил глаза, блокируя телефон.  — Все, пошли спать, пока ты меня окончательно не достала,— пробурчал он, выходя из ванной. — Ну хватит быть занудой! — рассмеялась она ему вслед.  * Косте особенно нравилось, что его новая обитель находилась на высоком этаже. Вместе привычного вида на грязные панельки, его взору открывалось звездное небо Тбилиси.  Короткий монолог был дописан. Раньше, в России, он писал такие материалы за несколько часов, но сегодня он убил весь день за компьютером, полируя и расчесывая каждую строчку. Новая страна, новые люди. Илюха правильно сказал в звонке, здесь он — дырка от бублика. Не сказать, что Костя когда-либо боялся публики. Или боялся быть осмеянным. Он в принципе мало чего боялся, если быть честными. Но обычное человеческое волнение никто не отменял.  Теперь, лежа в своей новой постели, он собирался с мыслями и продумывал маршрут завтрашних прогулок. К счастью, его сбережений хватало, чтобы прожить в Грузии еще пару недель. Дальше надо будет выкручиваться. Его утешала мысль о том, что он, в общем-то, не один. У него есть Илюха, знакомые пацаны из России, Вано.  Костя вздохнул, откидывая голову на изголовье кровати. Сегодняшний вечер был странным. Он чувствовал себя гостем, а не хозяином. Хотя, может это и нормальные мысли, он въехал сюда совсем недавно, а Вано тут прожил целую жизнь. Позавчера, убираясь, Костя нашел пару забытых в шкафах и стеллажах фотографий. На них был Вано, видимо, в окружении сестер. Нужно было ему их отдать сегодня, но все мысли вылетели из Костиной головы, стоило этому тучному грузину переступить порог квартиры. Он не боялся, конечно нет. Он просто был не в своей тарелке.  Но Вано оказался клевым парнем. Вежливым. Приятным. Такие знакомства никогда не помешают.  Костя улыбнулся своим мыслям и потянулся за телефоном. Он открыл мессенджер, в котором все еще не был закрыт чат с Вано.  Вано М.            22:40 Обязательно  Вано М.            22:41 :)                          Костя вновь усмехнулся, перечитывая сообщение, и потер глаза ладонью.  * Суббота. Вечерние пробки. Ничего нового. Вано тихо вздохнул, поглядывая на машины, окружающие его в потоке. Рядом с ним на заднем сиденьи такси сидела Мариам. Красивая, как и всегда. Перед выходом, она пошутила, что тоже хочет себе русского парня. Вано лишь закатил глаза.  — Видимо мы опоздаем,— раздосадованно протянула она, выпятив нижнюю губу,— Твой шутник не расстроится?  — Мариам,— строго ответил Вано,— Ну в который раз!.. — Да ладно, ладно! Я же прикалываюсь. Настраиваю тебя на волну юмора,— она шутливо закатила глаза,— А ты весь вечер хмурый. Но это поло тебе идет, хороший выбор.  — Спасибо,— слегка кивнул Вано, отворачивая голову к окну.  Они и вправду опоздали, но всего на 5 минут. Мариам пошутила, что это даже не опоздание, а вежливость. В баре было довольно людно, тихо играло ненавязчивое RnB.  — Тут мило, да? — Мариам взяла брата под руку, замечая, как тот растерялся.  — Да. Куда хочешь сесть?  Мариам осматрела зал в поисках свободного столика. Потом без слов указала тонким пальцем на тот, что находится недалеко от них. Вано отправил её занять место, а сам пошел к бару.  — Два виски с колой,— сказал он русскому бармену с вежливой улыбкой. — Боишься, что не выдержишь мою комедию без крепкого? — услышал Вано из-за спины.  Костя выглядел расслабленно. Он уверенно улыбался и держал руки в карманах.  — Боишься, что не сможешь собраться без спиртного? — парировал Вано, опираясь на барную стойку локтем.  — О, нет,— усмехнулся Костя,— Нам нельзя пить перед выступлением, что ты. Я просто заметил тебя и решил подойти поздороваться. Ты один?  — Нет,— Вано кивнул на столик, за которым сидит его сестра. Она обворожительно улыбнулась и помахала им тонкой рукой. Костя помахал им в ответ. — Вы очень похожи,— не отрывая от нее взгляда, сказал он. — Моя мама считает её самой красивой из своих детей, если по секрету,— тихо сказал Вано, переводя взгляд на Костю. — Представишь мне её потом?  — Мариам? Да… Да, конечно,— слегка стушевался Вано, но звук стаканов о стойку отвлек его от странных мыслей.  — Присаживайся, скоро должны начать,— Костя по-дружески  положил ему руку на плечо, слегка сжимая. Вано внезапно сделал судорожный вздох,— Мы бы начали раньше, но из-за пробок пару чуваков опоздали. — Да, пробки… Снова не знаю, как сказать по-русски,— пробормотал Вано, слишком ярко чувствуя его прикосновение. К счастью, Костя убрал руку.  — По-русски это «пиздец»,— фыркнул Костя, отходя лицом к нему,— Ты не пожелал мне удачи. — Наверное, я уверен, что она тебе не потребуется,— Вано посмотрел на него. Костя смущенно рассмеялся и ушел, напоследок оглянувшись на своего нового приятеля. Вано простоял у бара с напитками в руках еще пару секунд, провожая тонкую фигуру взглядом. Осознав, что это должно быть странно, он поспешил ретироваться к сестре за столик.  — Как пофлиртовали? — негромко спросила она, игриво толкая брата локтем, как только тот сел рядом.  Вано снова смерил ее строгим взглядом.  — Нет, вот сейчас ты не отвертишься! — ситуация ее явно забавляла. Или такой эффект имела реакция Вано на эту ситуацию,— Я все видела своими глазами!  — Я просто пожелал ему удачи,— отмахнулся Вано, отпивая из рокса.  — Удачи,— сладко протянула она.  — И вообще,— со вздохом продолжил он,— Он попросил представить его тебе. Так что неважно, что ты там надумала. — Оу,— в замешательстве протянула она, протягивая руку за своим стаканом.  — Ага,— Вано уставился взглядом на сцену, на которую уже вышел ведущий вечера,— То, что я… такой не делает его таким.  Мариам лишь ободряюще сжала руку брата, мягко улыбаясь.  * Когда Костя вышел на сцену, его пальцы немного трусило. Обычная человеческая реакция на стресс. Ему не страшно. Первые две фразы, вылетевшие из его рта прозвучали дрожью. Костя был готов провалиться под сцену от этого. Чтобы совладать с собой, он старался смотреть поверх толпы, а не в нее. Но он встретился взглядом с Вано. Со стороны он выглядел как телохранитель: скрещенные руки, нейтральное выражение. Знакомое лицо слегка приободрило Костю.  Костя со сцены видел всё: как Вано замирает, когда шутки становятся по-настоящему острыми и меланхоличными, как он невольно улыбается, слушая историю про «русского медведя в стране виноградников». Мариам хохотала открыто, Вано сдержанно. Его взгляд был прикован к Косте в ответ. Это странно успокаивало. Косте хотелось улыбаться самому, а не вызывать улыбку у других.  Когда его время закончилось, он слегка посмеиваясь, попрощался с публикой и передал микрофон Максу, ведущему.  — Чувак, это очень хорошо,— за сценой его встретил Илья, они пожали друг другу руки,— Продолжишь в том же духе, сможешь горы свернуть! — Да не неси чушь,— отмахнулся Костя, в глубине души крайне довольный собой,— Просто сделал свою работу. — Все, иди отдыхай,— фыркнул Илюха, в шутку толкая его в плечо.  Первым делом Костя полетел к бару. Он радостно постучал ладонями по стойке, привлекая внимание бармена. — Эээ… Никита, верно? Налей мне самого ахуееного пива, которое у тебя есть,— с широкой улыбкой попросил он. — Твой дебют? — вежливо поинтересовался бармен, отставляя стакан, который он натирал.  — Да. Как оно?  — Мне было забавно,— Никита передернул плечами, наливая ему пиво,— Я тут работаю долго, обычно здесь выступают всякие неудачники с сальными шутками, у тебя другое.  Никита поставил полный стакан пива перед Костей. Тот с усмешкой перехватил его, становясь боком, чтобы обратить внимание на сцену, где выступала молодая казашка с каре.  Он физически чувствовал взгляд, приклеенный к его боку. Костя скосил глаза в сторону: Вано, скрестив руки, смотрел на него. Счастливый дебютант отсалютовал ему бокалом пива, усмехаясь. Обратная мягкая улыбка была поймана им сразу же.  * — Хочешь где-нибудь еще посидеть? — спросила Мариам, вставая со стула, когда открытый микрофон закончился,— Вечер хороший.  — Предлагаешь продолжить застолье? — Вано кинул на нее насмешливый взгляд, протягивая ей ее сумку. — Ага,— она широко улыбнулась,— И не хочу домой. Неделя была тяжелой.  — Хорошо,— легко согласился Вано. В нем уже играли два стакана виски с колой, мягко распространяя тепло по всему его телу. Он насмеялся и напился, осталось только наесться до отвала. И потрахаться. Для полного счастья.  — А, представь меня своему шутнику, точно! — Мариам была не менее пьяной, чем её брат. Если не более, алкоголь всегда действовал на нее сильно. Вано даже сказал бы, что бешено.  — Надо найти его,— пробормотал Вано, озираясь по залу. В кармане его джинсов пиликнуло уведомление.  — Если это он, я уверена, что это судьба,— пригрозила пальцем Мариам, допивая виски,— Даже не перечь мне.  Что ж, это был он.  Константин аренда                                21:09 Не хотите составить нам с пацанами компанию? Мы собираемся на мини афтерпати в баре неподалеку  Вано без слов хлопнул сестру по плечу, подходя ближе к ней и показывая сообщение на телефоне.  — Генацвале, что за вопросы? — она вскинула руками,— Конечно мы хотим!  Вано усмехнулся, принимаясь печатать ответное сообщение.  Вано                        21:09 Сочтем за честь. Скинь адрес, пожалуйста  Через 5 минут они с Мариам уже садились в такси, конечной точкой их маршрута был неплохой бар. — Так, сегодня я ухожу в отрыв. Сразу предупреждаю,— улыбалась Мариам, листая ленту в телефоне. — Ты дашь мне когда-нибудь побыть звездой вечера? — Вано с усмешкой обернулся на нее.  — О,— удивленно хохотнула она,— Генацвале, я могла дать тебе эту возможность сразу, как только ты бы попросил об этом!  — Я шучу,— отмахнулся Вано, рассаживаясь удобнее на сиденьи.  Вечер был хороший. Вано уставился в окно, не особо старясь фокусироваться на пролетающих мимо зданиях. Он слегка опустил стекло, позволяя прохладному воздуху обдувать его лицо. Он чувствовал взгляд Мариам на себе. И мог поклясться, что это был довольный взгляд. Да, он определено точно давно не отдыхал нормально.  Новый бар был больше похож на клуб, чем предыдущий. Тут громко играла иностранная музыка, слегка даже резала уши. На танцполе было немного людей, отдающихся в незамысловатых движениях.  — Это они? — крикнула ему на ухо Мариам, показывая пальцем на столик на втором этаже бара.  Вано прищурился в поисках знакомых лиц, скрытых темнотой заведения. — Вроде да,— нет успел он договорить, как сестра потянула его к лестнице. — Всем привет,— помахала она компании из нескольких парней и одной девушки, как только они стали приближаться к столику,— Я Мариам, очень круто сегодня выступили!  — О, ребят,— оживился Костя,— Это мои друзья, Вано и Мариам, я мелком о них говорил.  — Илья,— парень, сидящий на краю дивана протянул Вано руку. — Приятно познакомится.  — У вас хороший русский,— дружелюбно протянула девушка с каре, возле которой грациозно присела Мариам.  — У нас бабушка русская, благодаря ей все умеют разговаривать,— ответила она,— Ну, кроме папы.  Вано слегка усмехнулся, все еще стоя подле стола. Мариам потянула его за край поло, намекая присесть.  — Тут нет места,— ответил он ей. — О, эй,— вскрикнул Костя, привлекая его внимание,— Пойдем отожмем у кого-нибудь стулья, тут на диване тоже тесно.  Костя вылез изо стола через Илью и поманил Вано за собой рукой.  — Так,— вздохнул Костя, осознавая проблему: вокруг них были только столики с диванами,— Походу нам придется нести их с первого этажа. Справишься?  Язвительный тон заставил Вано поднять густые брови в удивлении.  — Ты еще сомневаешься? — усмехнулся он. Костя лишь потрепал его по плечу, направляясь к лестнице.  Предварительно они спросили у охранника в зале, могут ли они поднять стулья наверх, на что хмурый грузин недовольно вздохнул, но в итоге слабо кивнул, когда Вано стал договариваться с ним на грузинском.  — Ты красиво разговариваешь,— слегка толкнул его плечом Костя.  Они несли по стулу в руках, пробираясь сквозь танцующих людей.  — Как тебе мой монолог? — Костя искрился радостным любопытством. По нему было видно, что он высосал не один бокал пива.  — Интересно,— честно ответил Вано, пропуская Костю вперед на узкую лестницу, и о, черт.  Алкоголь и отсутствие партнера заставили его смотреть только на задницу Кости. Светлые джинсы обтягивали её при каждом его движении. — Интересно? И это все? — усмехнулся Костя, быстро оборачиваясь через плечо.  Вано стыдливо отвел взгляд, боясь быть замеченным. Какой позор, господи.  — Эээ, я имею в виду, что,— стал судорожно исправляться Вано,— Это отличалось от всего, что я услышал сегодня.  Костя дошел до конца лестницы и остановился чуть поодаль, чтобы дождаться его.  — Надеюсь в положительном ключе,— они встретились лицом к лицу.  — Конечно,— уверенно ответил Вано, на что Костя рассмеялся и развернулся, продолжая путь до столика.  * Вечер плавно перетек в ночь. Вано и Мариам вновь ехали на такси, теперь уже домой. Он задумчиво смотрел в окно, вспоминая ситуацию на лестнице. Да и не только её, если быть честными. Еще и то, как его рука случайно соприкасалась с рукой Кости, когда они одновременно тянулись за закусками или чокались бокалам во время тостов. То, как его колено ударялось о колено Кости при неловком движении, ведь они сидели достаточно близко друг к другу из-за тесноты столика. То, как Костя искренне и пьяно смеялся.  — Илья ничего такой, да? — задумчиво спросила Мариам, что-то внимательно рассматривая в телефоне.  — Что? — рассеянно переспросил Вано, вырванный из своих порочных мыслей. — Илья,— повторила Мариам, показывая его фотку на своем телефоне,— Он оставил мне свой номер.  — Ну,— протянул Вано, глядя на фото, — Наверное. Он приятный парень.  — Ага,— кивнула Мариам, вновь утыкаясь в телефон.  Как только они переступили порог квартиры, Мариам сняла туфли и вздохнула с облегчением. Она потрепала брата по плечу и направилась в комнату, желая спокойной ночи. Вано же пошел на кухню, чтобы одолеть сухость во рту. Он опирался на остров посреди широкой кухни, осоловело смотря в окно на огни ночного города. Отставив кружку с водой тихо, чтобы не потревожить сестру, он достал телефон из кармана.  Колеблясь пару минут, он все же решил написать то, что вертелось в его мыслях весь вечер. «Сегодня ты был…» — черт возьми, каким? Смешным? Крутым? Милым? Он забыл подходящее слово на русском. От этого он обнял себя одной рукой и тяжело вздохнул, прикрыл глаза.  Вано                 01:49 Сегодня ты был brilliant  Он просто надеялся, что так говорят. И что Костя его поймёт. Он бы точно подсказал нужное слово, если бы был рядом.  Константин аренда                               01:49 Спасибо ;) А ты сегодня был не таким грозным Вано не смог сдержать улыбки, прочитав ответ. Он потер рукой уставшие глаза и услышал новое уведомление.  Константин аренда                                01:50 Тоже brilliant  Хорошо, что никто не видел Вано в этот момент. Откинув телефон подальше, он закрыл лицо руками, тихо посмеиваясь.  — О, господи,— тихий вздох посреди пустой кухни.  * Утро началось удивительно бодро для воскресенья после тусовки. Вано во всю орудовал на кухне, внимательно наблюдая за туркой с кофе. Мариам сидела за столом в цветастом халате и хихикала с телефоном в руках. Как только кофе был готов, её брат разлил его по кружкам и направился за стол.  — Спасибо, генацвале,— отозвалась Мариам, даже не взглянув на него.  Вано был еще более тихим и загадочным чем обычно. Перечитав ночные сообщения, он чуть не сгорел от стыда в собственной постели. Какой черт его дернул вчера написать эту ерунду?! — Что ты там смотришь? — слегка раздраженно спросил Вано, кидая на сестру взгляд из-подо лба, как только услышал тихий звук смеха из её телефона.  — Видео со вчера,— хихикала она,— Слушай, а Костя, когда про то, что грузинское гостеприимство, измеряемое в литрах домашнего чачи шутил… Это же прям про дядю Гиви было! Я плакала! — она заливается смехом, наконец поворачивая телефон к Вано.  — Нет,— глухо отозвался Вано, недолго посмотрев в экран,— Я не рассказывал про дядю. Он все выдумывает.  Мариам, не заметив интереса брата к запечатленным моментам вчерашнего вечера, наконец отложила телефон. Теперь её взгляд цепко приклеился к Вано.  — Выдумывает, да. Но почему-то все узнаваемо. И смешно. Тебе понравилось,— она мягко улыбнулась,— Я видела. Вано неуверенно повел плечом, стараясь не встречаться с ней взглядом.  — Нормально. Для русского в Тбилиси.  Мариам подперла подбородок рукой. Её взгляд тут же стал хитрым.  — «Нормально», ну да. Понятно. Поэтому ты просидел все выступление, как будто твой стул — это трон, а ты оцениваешь гладиаторский бой. Не моргал. И аплодировал в конце, когда все уже почти перестали. Вано нахмурился и все таки перевел на нее взгляд.  — Я старался быть вежливым.  — Ну, да, конечно,— с сарказмом протянула она, закатывая глаза,— Поэтому ты купил второй камис-пали в баре, когда у него закончился первый. И поэтому ты так внимательно его слушал, когда потом он говорил про какого-то русского поэта… Бродского, кажется? И даже не смотрел на часы.  Вано отпил кофе, но это выглядело как попытка скрыть лицо. Он знал, что сестра видит его насквозь. Всегда видела. — Он интересно рассказывает,— сдавленно сказал он,— У него… нестандартный взгляд. — Ага,— деланно согласилась она,— И голос приятный. И глаза, когда он шутит про что-то грустное… становятся совсем не язвительными. А очень добрыми. — Мариам… — протянул Вано предостерегающий тоном. — Он на тебя, кстати, тоже смотрел. Со сцены. Не на всех, а конкретно в нашу сторону. И когда он сказал ту шутку про «одиночество в чужом городе, которое пахнет кофе с непонятным названием и надеждой на лучшее будущее»… он смотрел прямо на тебя, Вано. Воцарилась тишина. Вано перестал делать вид, что пьет кофе. Он смотрел куда-то мимо сестры, в солнечный луч на полу, но видел, наверное, совсем другое: свет софитов, силуэт Кости у микрофона, его улыбку, направленную именно туда, в этот темный угол зала. — Неважно, что ты чувствуешь к нему. И вообще не важно, что он чувствует к тебе. Зато ты смеялся. По-настоящему,— теперь Мариам говорила мягче,— Я не помню, когда в последний раз слышала, как ты так смеешься. Не из вежливости. А вот так… изнутри. Вано закрыл глаза на секунду. Он не готов к этой прямоте. Не готов признать, что эта трещина в его обычной сдержанности, это тепло, разливающееся в груди при одном воспоминании о вчерашнем вечере, имеют конкретное имя и фамилию.  Вано открыл глаза, его взгляд буквально сочился мольбой.  — Мариам… ничего нет. Он просто… друг. Свой парень.  — Я ничего не говорю. Ни слова,— тихо, но серьезно ответила она, приближаясь ближе к брату.  Она сделала паузу, позволяя этому обещанию повиснуть в воздухе —  Но, Вано… «свой парень» — это уже много. Это хорошо. Пусть будет «свой парень»,— Мариам ласково улыбнулась, кладя свою руку на руку Вано.  Затем она встала изо стола, взяла его пустую чашку и направилась к раковине. Она давала ему время собраться с мыслями. Вано сидел, сжав пальцы в замок. Он посмотрел на ее спину и почувствовал огромную, щемящую благодарность. Она не давила на него. Она просто видела. И принимала.  — Спасибо,— его голос был слегка хриплым.  Мариам обернулась и улыбнулась ему своей солнечной, открытой улыбкой.  — За что, генацвале? За то, что мы хорошо провели время вчера? Всегда пожалуйста. В следующий раз, когда у твоего «своего парня» будет выступление, берешь меня с собой. Договорились? — Конечно,— легко согласился Вано. В уголках его губ появилась слабая улыбка,— Потому что ты решила заарканить его друга?  Мариам состроила загадочное выражение лица, а после рассмеялась.  — Сегодня он пожелал мне доброго утра. Вано усмехнулся. * Костя проснулся от того, что солнце через окно бьёт прямо в глаза. Он снял в первый же день своего переезда шторы принципиально — «чтобы не провалиться в спячку». Первая мысль была разрозненной — обрывок сна про погоню за автобусом по узким тбилисским улочкам.  Он лежал, смотря на трещину в потолке, которую мысленно называл «контур Грузии», и пытался придумать, как обыграть это в стендапе. Пока не получилось  После шел душ. Завтрак, два бутерброда с дешёвой колбасой и чай, заваренный в кружке. Он ел, листая ленту соцсетей. Вчера звонил брат. Его фраза: «ну как там, в твоей Грузии-картонии?» — застряла в горле комом. Он отложил телефон, направив свой взгляд в окно. «Грузия-картония…» — Ну что за бред,— тихо посмеялся он сам с собой. Но бред часто работает на аудиторию. Спасибо, невольный соавтор Михаил, за идею.  К полудню Костя сел за творчество. Он открыл ноутбук, усаживаясь в гостиной на широком диване. В документе — десятки заголовков и три строчки под каждым. «Про русских в Грузии»… «Про отцов и отсутствие звонков»… «Про то, как слово «сувенир» звучит как «суверенитет»…  Он писал, вычеркивал, злился. Потом резко поднялся с дивана и стал нахаживать круги по комнате.  Осознав, что духота квартиры никак ему не поможет, он выбрался на прогулку. Просто поотлынивать. «Собрать материал». Первым делом отправился на рынок, чтобы послушать речь, повпитывать запахи.  Он даже попробовал сказать «добрый день» по-грузински продавщице сыров. Та, услышав его произношение, улыбнулась во весь рот и дала попробовать кусочек сулугуни бесплатно. Материала ноль, но настроение улучшилось.  Он купил виноград, который не планировал, потому что жалко было отказать старику, и понес его домой в пакете, чувствуя себя слегка глупо. Костя всегда ругал себя за прокрастинацию. Он всегда мог больше, просто ленился. Так еще его учителя говорили его маме. Так говорила потом и его мама. Даже брат во вчерашнем звонке так сказал! Вернувшись домой, он поставил телефон на треногу и включил камеру. Пытался рассказать новый кусок про «импортную ностальгию», чтобы скинуть его Илюхе на оценку. Получалось все неровно, скомкано.  На пятой минуте он словил себя на том, что рассказывает штуки не в камеру, а в пустоту комнаты, где в углу стоял вазон с фикусом — единственное, что осталось от прежней жизни Вано здесь.  — О боже мой,— вздыхает Костя, слегка усмехаясь своему положению,— Надо тебя хоть назвать как-то. Фёдор? Будешь дядей Федором?  Помолчав несколько секунд, сверля глазами растение, он выключил камеру.  Неутоленный творческий голод пробудил в нем обычный. После быстрого ужина он сел с гитарой, которую купил за бесценок на «Сухом мосту», в гостиной. Побренчал два аккорда, пытаясь подобрать музыку к своим мрачным шуткам. Получилось ещё мрачнее.  В голове назойливо, будто муха над ухом, крутилась мысль: а что делает сейчас Вано? Наверное, смотрит с сестрой сериал или разговаривает с родителями по телефону.  Он мог бы… нет. Не стоит. Не в будний день. Это выглядело бы навязчиво. Ночь. Он лег в постель с книгой, сборником Бродского. Кажется, он что-то рассказывал про него Вано вчера. Кажется, Вано внимательно его слушал. Было здорово. Костя прочитал несколько строк про изгнание. Закрыл книгу.  Он прислушался. Услышал, как за стеной кто-то смеётся, хлопает дверью, живёт своей жизнью. Его день, как маятник, качнулся от утренней меланхолии к вечерней. Он не счастлив и не несчастен. Он — в процессе. В ожидании. В неуклюжем, мечтательном, слегка язвительном строительстве своей новой жизни. Костя кинул взгляд на часы на полке. Они отсчитывали секунды в тишине. И эта тишина уже не кажется совсем пустой. Она ждёт. Как и он. * Через неделю Вано вновь едет по маршруту с работы до своей старой квартиры. Он вспомнил, что забыл кое-какие документы с работы в шкафу. Опрометчиво с его стороны. Предупредив Костю заранее, Вано не беспокоился о том, что открыл входную дверь своим ключом.  — Привет,— крикнули ему с кухни, откуда доносился пряный запах. — Привет,— устало ответил Вано, снимая обувь.  На кухне Костя вертится вокруг плиты, помешивая что-то в сковороде. Видеть его снова было приятно. Даже приятнее, чем Вано ожидал. Они не пересекались с последнего выступления. Что уж там, даже не переписывались, просто на миг «забыли» о существовании друг друга.  Но, как оказалось, Вано… наверное стоит сказать, скучал.  — Творческий беспорядок? — по-доброму комментирует Вано бардак на столе и гарнитуре.  — Смотря что считать творчеством,— Костя перевел на него теплый взгляд,— Если попытку сочинить шутку про грузинское гостеприимство, которое заканчивается тем, что гость сам моет посуду, — то да. Творческий тупик. Вано усмехнулся, чувствуя как усталость покидает его тело.  — Что ты готовишь? — спросил он, кивая на сковороду. Близко не подходил, опираясь на задвинутый стул.  — Это акт отчаяния. И культурного обмена. В России это называется «макароны по-флотски», только без флота. И мяса. В общем, макароны по-бедности,— Костя пожал плечами, вперившись взглядом в свое творение.  — И много этого... акта отчаяния? — Вано старался звучать менее заинтересованно и нежно, но, кажется, миссия была провалена, как только он переступил порог квартиры.  — Эм... Достаточно, чтобы накормить роту. И себя заодно,— Костя наконец обернулся к нему. Его взгляд прошелся по всей фигуре Вано, заставляя того поежится,— Не хочешь разделить мое кулинарное фиаско? — Опять будешь кормить меня итальянской едой? — Вано устало вздохнул и снял наручные часы, положил их на стол,— С удовольствием. Только…  Вано наконец решился подойти ближе. Просто чтобы посмотреть на то, чем Костя собрался его кормить. Конечно, только по этому. Его квартирант отшатнулся назад, давая Вано больше места для маневра.  — Я оставлял тебе кое-что,— тихо сказал он, открывая верхний шкафчик,— Ты не пользовался?  — О чем ты? — слегка нахмурился Костя. Вано достал из шкафчика баночки со специями.  — Блять, я даже не знал, что они там есть,— простонал Костя, скрещивая руки на груди.  — Присядь, я доделаю,— мягко скомандовал Вано, снимая пиджак.  Костя перехватил его одежду, чтобы аккуратно повесить её на стул. Кинув на него взгляд в последний раз, он сел, вперившись взглядом в его спину.  — Ага, сейчас начнется магия,— тихо сказал Костя, будто себе,—«Отчаявшиеся макароны» превращаются в «пасту по-вановски». С секретным ингредиентом — жалостью к голодающему квартиранту. — Не жалостью,— парировал Вано, не в силах сдержать слабую улыбку. Он мешал макароны уверенными, но расслабленными движения,— Предотвращением пищевого отравления на моей же жилплощади. Юридическая ответственность. Он насыпал в пасту щепотку соли из своей ладони. Попробовал, оценил, кивнул. И вот они одни на тесной кухне:  Костя подпирающий подбородок кулаком, неотрывно наблюдающий за движениями его нового друга, и Вано, поглядывающий на него через плечо. Пахло томатами, специями и теплом. Когда паста была готова, Вано разложил её по двум тарелкам и сел напротив Кости.  — Еб твою мать, это реально вкусно,— довольно простонал Костя и напал на еду, будто ничего в жизни вкуснее не ел.  — Было время, когда мама работала долго. Мне приходилось готовить для себя и сестер. — Ты старший?  — Ага. Это тяжелая учесть. Костя мягко усмехнулся, нечаянно касаясь его ноги своей под столом. Вано едва заметно задержал дыхание.  — А у тебя что, тот самый день? — Костя поймал на себе заинтересованный взгляд,— Когда босс сравнивал квартальные отчеты с грузинским застольем и требовал, чтобы «гости» уходили довольные, даже если их насильно кормили несвежими цифрами? Вано усмехнулся этому сравнению и опустил голову на мгновение.  — Вообще… Это я тот босс, который хочет, чтобы застолье было вегетарианским и сопровождалось медитацией. Для повышения эффективности. — О, я вижу монолог,— Костя громко рассмеялся, чуть не подавившись пастой,— «Мой друг босс, который в священный праздник будет требовать от тебя тост за успешную синергию лозы и солнечных панелей». Вано мягко усмехнулся, наблюдая за тем, как Костя вытирает рот салфеткой.  — Друг? — переспросил он с улыбкой.  — Все, с кем я пью становятся моими друзьями,— Костя легкомысленно пожал плечами,— А мы с тобой выпили хорошенько так. Илья показал мне видео, которые ему скинула Мариам.  Сердце Вано пропустило удар. Если он, черт возьми, хотя бы посмел посмотреть на Костю как-то не так под камерами — это провал.  — Да? И что там было? Я просто ничего не смотрел.  — Да ничего особенного,— отмахнулся Костя,— Просто горланили песни, говорили тупые тосты. Было весело.  — Мне тоже. Воцарилась вязкая тишина, прерывая только редким чавканьем. Вано было уютно. Он знал все эти стены наизусть, он привык к ним. И появление в этих стенах Кости совсем не напрягало его. Даже наоборот, будто он всегда должен был здесь быть.  — Ты придешь на мое выступление еще раз, если я позову? — буднично спросил Костя, не отрываясь от еды. — Если позовешь,— пожал плечами Вано.  Костя улыбнулся, но взгляда на Вано не поднял.  Спустя полчаса Вано уже стоял на пороге, прощаясь. Костя провожал его, оперевшись о шкаф.  — Если еще что-нибудь нужно будет забрать, можешь заезжать. Даже если меня дома не будет. — Хорошо,— после короткой паузы ответил Вано. Он вдруг осознал, что не хотел заезжать сюда, если у него не будет дополнительной возможности увидеться с Костей,— Ну, давай.  — До встречи,— он одарил его вежливой улыбкой.  Только заводя машину, Вано осознал, что забыл на кухне часы. Он просидел на месте добрых минуты две, думая, подняться за ними сейчас или оставить себе способ снова увидеть Костю. Наплевав на угрызение совести, он выехал из двора, выбрав для себя второй вариант. Будь что будет.  * Следующие два дня Вано переваривал крайнюю встречу с Костей. Всегда у него так, сначала что-то сделает, расслабиться в моменте, а потом сойдет с ума, вспоминая что он делал и говорил. Очередная тяжелая своей гнетущей тишиной ночь заставила его подумать об альтернативе. Хорошо, он не решается подойти ближе к Косте. Но кто отменял встречи с другими людьми? Просто утолить голод. Просто для здоровья.  Следующим вечером Вано стоял у входа в модный крышевый бар, поправляя воротник рубашки. Внутри было светло, шумно и слишком открыто. Идеальное место, чтобы быть увиденным. Чтобы доказать себе, что он здесь, на правильной стороне жизни. Гия был именно таким, каким представлялся по переписке: безупречно одет, с аккуратной бородкой и спокойными, оценивающими глазами. Он работал архитектором, любил современное искусство и говорил размеренно, словно взвешивая каждое слово. Всё в нём было правильным, безопасным, предсказуемым. Именно этого и хотел Вано. Отвлечься. Убежать. Они сидели за столиком, и Вано заставлял себя флиртовать. Делал комплимент вкусу Гии в вине, кивал на рассказы о последней выставке, улыбался правильной, сдержанной улыбкой. Но внутри всё сжималось. Шутки Гии были умными, но не смешными. Его прикосновение к руке Вано, когда он передавал меню, было вежливым, но без искры. Разговор тек, как гладкая, холодная река, в которой не за что зацепиться. — Ты кажешься очень надежным человеком,— хитро улыбнулся Гия, флиртуя.  — Жизнь обязывает,— натужно усмехнулся Вано, просто потому что так нужно. Потому что нужно быть вежливым, когда тебе делают комплимент. Несмотря на то, что тебя тошнит от слова «надежный». Алкоголь не грел, а лишь усиливал внутренний холод. Но ему нужно было довести дело до конца. Перешагнуть через эту черту. Забыться.  Гия пригласил его к себе, как и ожидалось. Вано, быстро допив свой бокал одним глотком согласился. Просто, чтобы нельзя было сбежать, успеть передумать.  Квартира Гии была образцом минимализма: ничего лишнего, чистые линии, нейтральные цвета. Это была картина, а не дом. Поцелуй у двери был умелым, но Вано поймал себя на мысли, что анализирует технику, а не ощущения. Губы другого мужчины были мягкими, но не приятными. Руки скользили по его спине выверенными движениями, в которых не было ни трепета, ни любопытства. Просто для здоровья. — Ты обычно сверху или снизу? — шелковым шепотом спросил у него Гия, опускаясь к шее.  Вано вздохнул, открывая ему больше доступа.  — Сверху. — Хорошо,— довольно хмыкнул Гия, оставляя последний поцелуй на мочке его уха. Он куда-то повел Вано за руку.  Тот пытался успокоить свое бешеное сердцебиение. Не от того что он был возбужден, к сожалению нет. От того, что он понимал, что делает что-то неправильное, неприятное. Для здоровья.  В спальне, при тусклом свете бра, Гия стал расстёгивать его рубашку. Вано ловил его голодный взгляд сквозь ресницы. Он вздохнул когда холодные руки его нового знакомого коснулись его подтянутого пресса. — Ты хорош, ты знаешь? — прошептал Гия, ведя рукой вверх, к груди.  — Ты разденешься? — кивнул на него Вано. — Не сейчас,— Гия мягко помотал головой, снимая с него рубашку. Он подошел ближе, становясь почти вплотную,— Сейчас я хочу… кое-что для тебя сделать.  Его рука медленно проскользнула по телу, останавливаясь на выпуклости в штанах.  — Большой мальчик,— сально усмехнулся Гия.  А потом он упал на колени. И тут, в самый неуместный момент, в сознании Вано всплыла яркая, обжигающе живая картинка: Костя на кухне, смеющийся над своими же макаронами. Его глаза, морщинки у глаз, живая, незащищенная уязвимость в этом смехе. Это был не просто образ. Это был удар током. Тепло, стыд, страх и отчаяние нахлынули разом. Он не мог. Не здесь. Не с этим «правильным», чужим человеком, пока в его голове живёт чей-то чужой, язвительный, такой желанный смех. — Постой,— вырвалось у Вано громче, чем он рассчитывал. Гия тут же замер, в замешательстве глядя на него снизу вверх. Рука все еще покоилась на ремне Вано. — Что-то не так?  — Я… — вздохнул Вано, закрывая глаза рукой,— Все не так. Прости. Мне нужно идти.  Врать всегда было проще. Всем, себе в том числе. Но сегодня он больше не мог быть нечестным с собой.  Он одевался под тяжёлое молчание, чувствуя себя ублюдком, беглецом и полнейшим дураком. На улице он жадно вдохнул холодный воздух, но он не прочистил голову, а лишь обнажил до боли ясное осознание: он пытался заткнуть дыру в душе идеальной заплаткой, но ему нужна была не заплатка, а целый, живой, определенный человек. От осознания хотелось разрыдаться, как маленький мальчик.  Дверь в свою квартиру он открывал с ощущением, что возвращается с поля боя раненым. В прихожей пахло духами Мариам. Она выходила из своей комнаты в красивом платье, поправляя серьгу. Рядом с ней стоял Илья, и что-то смешно рассказывал. Увидев Вано, они замолкли.  Илья, тактично прокашлялся, пожал руку Вано и сразу же словил волну. — Знаешь, Мари, давай я тебя в кафе подожду? Позвоню, как буду у дверей,— предложил он. Мариам лишь кивнула, не сводя глаз с брата. Её взгляд, острый и любящий, снял с него всю броню за секунду. Она увидела всё: скомканную одежду, пустой взгляд, дрожь в руках, спрятанных в карманах. Как только дверь за Ильей закрылась, она скинула туфли и заключила брата в крепкие объятия.  — Пошли. Расскажешь,— твердо попросила она, ведя его за руку в гостиную.  Вано рухнул на диван в гостиной, закрыл лицо ладонями. Стыд, усталость и страх образовали тяжёлый ком в горле. — Всё идёт не так, Мариам,— его голос прозвучал глухо, с надломом,— Я устал. Устал притворяться на работе, что мне интересно. Устал врать родителям, что всё в порядке. Устал врать себе, что… что это пройдёт.  — Я пытался сегодня. Ну ты понимаешь… — он поднял на неё мокрые от отчаяния глаза,— Встретился с парнем. Всё было правильно. А я… Я не мог.  Колкая тишина словно ударяла током с каждой секундой.  — Потому что всё время думал о нём,— робко закончил Вано, не поднимая взгляда на сестру,— Он же из России. Он… явно не такой. Он, наверное, даже не догадывается. А если догадается… — А если догадается, то что? — мягко перебила Мариам,— Ты его видел? Он смешной, добрый и совершенно не умеет врать. Ты видел в нём хоть каплю злобы? Настоящей?  Вано промолчал. Он не видел. Только самоиронию и какую-то грустную мудрость. — Я не могу ему навязываться. Испорчу всё,— он судорожно вздохнул и откинул голову на спинку дивана.  — А кто говорит о навязывании? — Мариам взяла его руку в свои, — Ты уже не просто хозяин, сдавший квартиру. Вы друзья. Так? Так. А друзья… они проводят время вместе. Илья говорил, у Кости через неделю важное выступление в том новом баре. Он боится провала. У тебя есть машина? Есть. Так предложи его подбросить. Не как свидание. Как поддержка друга. Поезжайте вдвоём. Поговорите в машине. Посмотри на него, когда он будет волноваться. Послушай, о чём он говорит перед выходом на сцену.  Она говорила спокойно и твёрдо, как будто выкладывала перед ним карту из одной точки А в точку Б. — Не нужно гнать лошадей, Ванько. Не нужно ярких признаний. Просто будь рядом. Не нужно убегать в приложения к незнакомцам. Останься здесь, в своей жизни. А там… посмотри, куда приведёт эта дорога.  Вано слушал, и тяжёлый ком в груди понемногу начал таять. Это не был волшебный план. Это был простой, человеческий шаг. Не прыжок в пропасть, а шаг вперёд по той дороге, по которой он уже шёл, просто боялся поднять глаза и увидеть, куда она ведёт. Он кивнул, сжав её руку в ответ. — Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. Я попробую. Я сорвал тебе свидание, да?  — Нет,— мягко улыбнулась она,— Ну, точнее не совсем. Я все еще хочу пойти, если ты не против.  — Конечно нет,— он посмотрел на нее с благодарностью,— Веселись. Но если он сделает что-то не так… — Да-да, я помню,— она фыркнула и закатила глаза,— Сказать ему, что у меня не три сестры, а четыре брата.  — Именно,— серьезно кивнул Вано.  Они молча смотрели друг на друга пару секунд. Мариам подалась вперед, чтобы обнять брата.  — Я люблю тебя, дзамико,— тихо и ласково сказала она,— И что бы не произошло, я рада, что ты наконец-то влюбился.  — Я тоже тебя люблю,— глухо отозвался Вано, мягко кладя ладони на её спину.  — Помни, что все будет хорошо,— она отодвинулась от него и мягко потрепала его по щеке.  — Беги к парню, Мариам,— прошептал Вано, улыбаясь. Она рассмеялась, сжала его плечо напоследок и пошла в коридор.  — Но он все таки ничего, да? — крикнула она, надевая туфли. — Да-да, у тебя безупречный вкус! — ответил ей Вано, усмехаясь.  Она выглянула в дверной проем, хитро улыбаясь.  — У тебя тоже,— Мариам лукаво подмигнула ему и скрылась за дверью.  * Вано                          14:35 Я могу отвезти тебя на выступление, если хочешь Мариам все равно решила поехать с Ильей Костя      14:35 Давай)  Костя                                       14:38    Бля, это значит мы не сможем снова набухаться вместе?( Вано                         14:38 Это значит, что у тебя будет личный водитель  Костя                                       14:38 Звучит очень привлекательно  Заедь за мной в шесть  И вот мы здесь. Вано сидел в машине в назначенное время, нервно теребя ворот своей джинсовки, который именно сегодня решил начать топорщиться. Да, у него не свидание. Он просто по-дружески подвезет его друга на выступление. Но волновался Вано, будто вот-вот выйдет к алтарю. Сегодня у Кости первый сольный концерт в Тбилиси. Это значило, что Вано будет не единственный на нервах. Пусть и по другой причине.  — Привет,— Костя запрыгнул на переднее сиденье, и Вано аж вздрогнул от неожиданности. — Привет,— он не смог сдержать улыбку при виде него.  Сегодня он выглядел хорошо. Он и обычно выглядел хорошо, но сегодня по-особенному. Светлые волосы были уложены, лицо гладко выбрито, бежевая льняная рубашка расслабленно сидела на его худой фигуре.  — Переживаешь? — спросил Вано, выезжая со двора.  — Стараюсь об этом не думать. Представляю, что просто иду на свидание. Или на день рождение к кому-нибудь,— Костя судорожно выдохнул и пожал плечами,— У тебя новые духи? Клево пахнет.  Его непосредственность когда-нибудь сведет Вано в могилу.  — Вообще нет,— он кинул на него короткий взгляд,— Просто ты никогда не ездил на моей машине.  — И то верно,— Костя осмотрелся и похлопал по кожаному сиденью.  Они молчали. Но теперь тишина не колола, словно шерстяной свитер. Теперь она обволакивала. Мягко расслабляла мышцы. Было хорошо. Было по-настоящему правильно.  — А, кстати,— тишину прервал Костя,— Ты кое-что забыл в тот раз. Он достал из своего велюрового рюкзака часы Вано.  — О, я даже не заметил,— нагло соврал он, но за эту ложь он себя не корил. Принимая часы, он слегка коснулся ладони Кости своими пальцами. Тепло тут же прошлось по всем его нервам, заканчиваясь у позвоночника.  — Спасибо,— он тепло улыбнулся и положил их на панель. * На входе в бар у гардероба висела большая афиша с невероятно удачной фотографией Кости. «Тбилисская Проба. Константин Ерёмин» — гласила желтая надпись под ней.   — Че, нормально вышел? — кивнул на афишу Костя, подходя к Вано.  Тот слегка стушевался, тихо усмехаясь. Думал, как ответить. — Все дамы твои,— нейтрально ответил он, поворачиваясь к нему лицом. Костя смерил его странным взглядом и пару секунд помолчал, поджав губы. Затем он хлопнул Вано по плечу и тоже улыбнулся. Они прошли в зал.  — Я пойду на саундчек,— сказал Костя,— Мариам попросила зарезервировать за вами вон тот столик.  Вано проследил за тем, как Костя указывает на места. Столик был в первом ряду, но не прямо перед сценой. Отличное место, чтобы наблюдать, но не быть замеченным,— усмехнулся про себя Вано.  — Хорошо,— он кивнул Косте,— Удачи.  — Удача нужна неудачникам, забыл? — и Костя подмигнул. Сердце Вано упало в пятки, наконец он почувствовал, каково это.  — Мальчишки, привет! — родной звонкий голос спас его от неловкой ситуации. Мариам остановилась рядом с братом, мягко положив руку ему на спину.  — Кость, как настрой?  — Лучше не бывает,— он улыбнулся ей и, дождавшись пока Илья поздоровается с Вано, ушел за кулисы.  — А у тебя как настрой? — тише спросила она уже у брата.  — Все нормально,— заверил он,— сядем?  И они сели. Спустя время после саундчека, бар стал наполнятся людьми. К началу все столики были заняты.  — Аншлаг,— протянула Мариам, оглядываясь,— Хорошо, что я успела дойти до бара раньше очереди.  Вано молчал.  — Эй,— она шутливо толкнула его локтем,— Успокойся уже.  — Я в норме,— отмахнулся он.  Мариам закатила глаза, но спорить не стала. Его поза была привычно собранной, но пальцы нервно перебирали мокрое от конденсата стекло минералки. Рядом Мариам, сияя, снимала всё на телефон, чтобы «отправить маме». За кулисами, если так можно назвать узкую щель за барной стойкой, Костя дышал как паровоз. Илья хлопал его по плечу: «Соберись, братан. Ты жгёшь!» Но Костя не чувствовал жара. Он чувствовал ледяную пустоту в желудке. Это был не открытый микрофон, где можно списать провал на импровизацию. Это был его первый сольный час. Его имя на афише. Выход был не триумфальным. Костя запнулся о провод микрофона на первом же шаге. Зал дружески засмеялся. Он добрался до микрофона, поправил его, слишком близко, раздался неприятный скрежет. Кто-то сзади крикнул: «Всё пучком!» — и это помогло. И Костя начал.  — Всё пучком… Это, кстати, первая фраза, которой меня здесь научили. Как заклинание от всех бед. Заблудился? Всё пучком. Сломал розетку? Всё пучком. Влюбился в человека, который чинит тебе розетку, даже не спросив… — повисла неловкая пауза, Костя поджал губы,— Ой, это не входит в программу. Это уже на усмотрение прокурора.  Смех в зале стал более теплым.  Вано ошарашено скосился на Мариам. Она сидела в таком же удивлении. Она моргнула пару раз своими большими глазами, как бы говоря, что они потом во всем этом разберутся. Но Вано больше не мог сидеть спокойно. Дыхание сбилось.  Шутки про разницу менталитетов летели чётче, чем обычно. Костя говорил про «грузинскую заботу, которая похожа на усыновление со всеми вытекающими, а иногда и затекающими», и взгляд его невольно скользнул по первому ряду. Вано сидел неподвижно, но в его глазах, поймавших взгляд Кости, было нечто такое, что заставило комика на секунду сбиться с ритма. Не оценка. Не проверка. А… поддержка. Тихая и безоговорочная. Как стена за спиной. Концерт набирал обороты. Костя входил во вкус, его язвительность стала острее, мечтательные отступления — пронзительнее. Он рассказывал про одиночество в новом городе, про разговоры с фикусом, про то, как «ностальгия пахнет не пирогами, а чужим, слишком крепким кофе». В этих моментах зал затихал, и слышно было только шипение пива. И вот он дошёл до кульминационной темы — семьи. — Вы знаете, что самое смешное? — его голос стал более интимным, честным,— Я здесь, в Грузии, узнал, что такое «семейный ужин». Не когда каждый сидит в своём телефоне, а когда все говорят, спорят, кричат, и ты понимаешь, что это про тебя тоже кричат. Что ты — часть этого шума. И я смотрю на это… и чувствую себя невидимкой. Потому что моя семья — это тишина. Тишина между звонками. Тишина в вотсапе… А потом ты приходишь домой, а там накрыто две тарелки макарон. И не спрашивают, почему ты грустный. Просто накрыли. И это… эти молчаливые макароны ломают тебя сильнее, чем любой скандал. В зале повисла гулкая, почти неловкая тишина. Это была не шутка. Это была исповедь. Костя понял это, моргнул и резко перевёл тему на абсурд изучения грузинского языка. Зал с облегчением взорвался смехом. Но Вано не смеялся. Он сидел, затаив дыхание. Он слышал не текст, а боль. И видел, как руки Константина на секунду сжали микрофон так, что костяшки побелели. В этот момент Вано забыл про все страхи. Ему захотелось одного — чтобы этот человек перестал быть невидимкой. Чтобы он знал, что он — часть чьего-то шума. Часть чьего-то дома. Последняя шутка отзвучала. Костя, мокрый от пота и адреналина, поклонился под оглушительные овации. Он искал глазами Вано и снова нашёл их. На этот раз Вано не просто смотрел. Он аплодировал стоя. Медленно, чётко, не отрывая взгляда. Это были не просто аплодисменты. Это был немой диалог. И в уголках его губ дрогнуло что-то, что Костя раньше никогда не видел — гордость. Чистая, без примеси иронии. Концерт закончился, публика стала медленно вытекать из бара. За кулисами, когда Костя, уже отдышавшись, пил воду, подошёл Вано. Мариам тактично осталась брать у бармена два бокала вина. — Ты был… — неловко начал Вано. Но он снова не смог вспомнить нужное слово на русском.  — Блестящим,— подсказал ему Костя, криво улыбаясь,— Но по-русски мы говорим «ахуенным». Вано прыснул. Он протянул руку — не для рукопожатия, а положил её на плечо Кости, крепко, на секунду сжав. Этот тактильный, твёрдый контакт значил в тысячу раз больше любых восторженных слов от незнакомцев. В нём было: «Я видел. Я понял. Я здесь». — Спасибо, что пришел,— голос Кости слегка дрогнул.  — Куда я мог деться? — Вано сделал шаг назад, будто вспомнив о дистанции, но его взгляд по-прежнему был направлен на Костю,— Мариам заказала вино. Пойдёшь? Если не устал. — Конечно,— мягко согласился он. Будто за этим словом следовало еще два: «Куда угодно». * Под конец вечера они оказались в квартире Ильи. Просторной, стильной, по-холостяцки небрежной. Квартира была двухэтажной. Но самой главной фишкой была терраса, откуда открывался завораживающий вид на ночной Тбилиси.  Костя молча курил, пьяно вглядываясь в звездное небо. Вано сидел на соседнем плетеном кресле, попивая минералку.  — Мне нравится небо тут,— тихо и хрипло сказал Костя, будто боясь разрушить тишину между ними,— Напоминает о том, как мы с мамой жили в деревне. Там тоже оно было ясным. Каждую звездочку видно.  Вано тоже посмотрел наверх.  — Ты романтик. — О, тот еще,— фыркнул Костя, откашливаясь, — Знаешь, что самое странное? После такого выхода всегда чувствуешь себя... вывернутым наизнанку. Как будто отдал кусок кишков на потеху толпе. И вроде аплодируют, но внутри — пустота. — Ты не отдал. Ты показал,— ответил Вано, не глядя на него,— Это разные вещи. — Ты философ. А что я показал, по-твоему? Вано пожал плечами, продолжая всматриваться в звездное небо.  — Правду. Свою. Даже ту, что про «молчаливые макароны». Это было... сильно. Тишина снова натянулась, но не неловкая, а плотная, звенящая. Костя потушил окурок в пепельнице из грубой керамики. — Ага. Ну, бывает. Иногда шутки заканчиваются, а правда остаётся. Как неприличный анекдот при родителях. — Родителям... — внезапно, но тихо начинает Вано,— страшно? Вопрос вылетел неожиданно. Не про стендап, а в самую суть. — Каким родителям? — фыркнул Костя, поворачивая голову в сторону Вано,— Тем, что за тысячу километров и звонят раз в неделю? Им страшно только, чтобы я не просил денег. А тем... другим. Идеальным, которые кричат за столом. Наверное, да. Было бы страшно. Потому что их мнение имеет вес. Как якорь. Или камень на шее. Он снова замолчал, глядя куда-то в темноту. Вано наблюдал за ним: за тем, как нервно вздрагивает веко, как пальцы теребят край подушки на коленях. Этот человек, только что покоривший зал, сейчас кажется таким же уязвимым, как тогда, с сожжённой розеткой. — А если бы они знали... Всю правду. Всю твою правду,— аккуратно начал Вано, будто шагая по тонкому льду на реке,— Что бы ты сделал? Голос Вано звучал глухо,  ведь он спрашивал не только о Косте. — Не знаю. Наверное, съел бы ещё одну тарелку макарон. Молча. Потому что слов бы не нашлось. А ты? Вопрос вернулся бумерангом. Вано замер. Стакан с минералкой в его руках перестал вращаться. — Я... не спрашивал. Не готов. — Понятно,— кивнул Костя, будто получил ожидаемый ответ,— Мы все не готовы. Пока что-то... или кто-то... не заставит нас стать смелее. Он сказал это не с вызовом, а с какой-то усталой мудростью. И в этот момент Вано почувствовал, как внутри него ломается последняя перегородка страха. Не та, что перед родителями или обществом. Та, что была между ним и этой правдой, сидящей в шаге от него. Вано сделал глоток воды, но во рту все равно было сухо.  — Костя. Там... в том монологе. Ты сказал,— он едва заметно перевел дыхание,— про человека, который чинит розетки. Он не смог закончить. Слова вязли на языке. Но он смотрел прямо на Костю, не отводя глаз. Его взгляд — это и есть весь вопрос. Рискованный, безумный, необходимый. Костя замер. Все следы опьянения будто испарились в один миг. Его лицо стало сосредоточенным, почти испуганным. Он откинулся в кресле, и в его глазах мелькала целая буря: паника, надежда, недоверие. Он молчал так долго, что Вано уже был готов всё списать на пьяный бред и отступить. Но потом Костя медленно выдохнул. — Я сказал,— хрипло ответил он,— И что? — Это была... просто шутка? Или... правда? Вопрос повис в воздухе, хрупкий, как стекло. От ответа зависело всё. Весь их хрупкий мир, построенный на дружбе, на взглядах из-за кулис, на забытых часах и молчаливых макаронах. Костя смотрел на Вано. Видел напряжение в его скулах, надежду, прикрытую слоем привычной сдержанности. Видел человека, который ради этого вопроса отложил в сторону всю свою осторожность. И вместо ответа словами, Костя сделал нечто. Он поднял руку и медленно, давая время отстраниться, коснулся тыльной стороной ладони щеки Вано. Прикосновение лёгкое, как дуновение, но оно жгло кожу электричеством. — Какая разница? Если это заставило тебя спросить... значит, это уже не просто шутка,— голос Кости слегка дрожал.  Он не подтвердил и не опроверг. Он оставил дверь приоткрытой. Но в его прикосновении, в его взгляде — целое признание. И для Вано, который всю жизнь ждал однозначностей, этого намёка, этой приоткрытой двери, оказалось достаточно. Больше, чем достаточно. Он закрыл глаза на секунду, чувствуя тепло чужой кожи на своей. А когда открыл, в них уже не было страха. Только решимость. — Хорошо,— он положил свою руку поверх руки кости, прижимая её к своей щеке,— Тогда... давай не будем спешить с ответом. Давай... просто посмотрим, что будет.  Костя расплылся в пьяной улыбке.  — Хочу поцеловать тебя сейчас,— тихо, еле слышно сказал он, смотря на Вано глазами, полными благодарности.  Вано шумно выдохнул от этого признания. Он тоже хочет. Пока за стеклом гремела музыка, слышался смех его сестры, пока машины пролетали где-то внизу с шумом, пока звезды беззастенчиво показывали себя людям. Он хочет.  — Я не знаю ни одной фразы по-русски, чтобы тебе ответить,— так же тихо сказал он, не смея отвести взгляд от глаз Кости.  — Врешь,— усмехнулся тот и медленно убрал свою руку,— Просто сейчас не совсем подходящее время.  — Ты думаешь?  — Я знаю. Не у одного тебя есть тараканы, Вано,— Костя отвернулся от него, скучающим взглядом осматривая ночной город.  — Да, конечно,— легко согласился Вано, следуя примеру своего визави.  — Я просто хотел, чтобы ты знал,— напоследок сказал Костя.  Вано кинул на него короткий взгляд и заметил румянец на его щеках. * Костя жарил котлеты. Рука сама сгребла фарш, судорожно смешала его с луком, солью, перцем. «Надо есть. Надо жить. Всё нормально». Но запах жареного лука почему-то вызвал в памяти не мамину кухню, а запах ванили и специй, который всегда витал вокруг Вано. Или это ему казалось?  Он вспомнил, как Вано молча отодвинул его от плиты в тот вечер с макаронами. Уверенные, спокойные движения. Широкая ладонь на его запястье — не как прикосновение, а как констатация факта: «ты не справляешься, давай я». Тогда это смутило. Теперь от этой памяти по спине пробежал странный, предательский трепет. Он резко перевернул котлету, и брызги раскалённого масла обожгли руку.  — Блять! — выругался он вслух.  На боль было проще переключиться. Боль была честной. Она была правильной. Через пару дней он сидел в кругу знакомых после очередного открытого микрофона. Илья что-то живо рассказывал про нового продюсера. Его новая знакомая поэтесса Аня смеялась. Костя вставлял свои обычные язвительные ремарки, но делал это на автомате.  Его взгляд зацепился за двух мужчин за соседним столиком. Они не трогали друг друга, просто пили кофе и разговаривали. Но в том, как они сидели, в лёгком наклоне головы одного к другому, была какая-то невербальная гармония, тихий диалог без слов. У Кости сжимался желудок. Не от отвращения. От зависти. Острой, колющей. От понимания, что так — нельзя. Не для него. Особенно не с ним. Потому что Вано — это не абстрактный «кто-то». Это конкретный человек с тёплыми глазами и грубоватыми руками, который носит пиджак, как доспехи, и смотрит на него так, будто видит не шута, а... человека. И это самое страшное. — Кость, ты чего притих? Точно не заболел? — с тревогой в голове спросил Илья. — Да нет, — отмахнулся Костя, делая глоток холодного пива,— Думаю, о чём бы ещё пошутить. Кажется, все темы уже обстёбаны. — Про любовь попробуй,— смеялась Аня. Костя фальшиво ухмыльнулся. Про любовь. Да, конечно. Самый смешной анекдот. Вечерний Тбилиси ласков и красив. Пары обнимались на лавочках. Он всегда смотрел на них с лёгкой, профессиональной завистью: вот, материал для шуток про «телячьи нежности». Теперь он смотрел иначе.  Он словил себя на мысли: а как бы это было — идти вот так, не боясь, просто рядом с Вано? Мысль оказалась настолько чуждой и пугающей, что он физически вздрогнул. В ушах звучали обрывки фраз из прошлого, из той жизни: «эти пидоры», «заднеприводные», «слабоумные». Он не был ярым гомофобом, нет. Он был тем, кого называют «толерантным по умолчанию»: пока это его не касалось, он мог даже заступаться. Но сейчас это коснулось. Вплотную.  И оказалось, что годами впитанные установки сидят глубоко, как ржавчина. «Со мной-то что не так? Это просто потому, что я одинок. Потому что он добрый. Это подмена, иллюзия». Он пытался злиться на Вано. За что? За то, что тот испортил всё своей тихой заботой, своим присутствием? Не получалось. Злость выливалась внутрь, в самобичевание. «Ты просто отчаянно цепляешься за первого, кто проявил к тебе человеческое участие. Превращаешь его в какую-то сказку. Жалко. Противно». Дома, перед сном, он стоял в душе. Вода смывала с него дневную пыль, но не могла смыть смятения. Он думал о том, как сказал тогда на террасе: «Хочу тебя поцеловать». Пьяный, глупый, искренний. И как Вано, вместо того чтобы оттолкнуть с омерзением или воспользоваться моментом, сказал: «Да, конечно».  В этой фразе было уважение. Большее, чем он, Костя, испытывал к самому себе в тот момент. Он лег в постель и уставился в потолок. Чувство к Вано не было похоже на что-то из его прошлого опыта с девушками. Оно было тише. Глубже. Как будто он годами ходил по свету с невидимой внутренней трещиной, и только теперь нашлась другая душа, чей рельеф идеально совпал с этой трещиной, заделав её теплом. Но принять эту идеальную совместимость означало признать, что трещина была такой. Необычной. Неправильной. Он взял телефон. Рука сама потянулась написать Вано какое-нибудь нейтральное, «дружеское» сообщение. Про погоду. Про смешную встреченную на улице собаку. Но он остановился. Потому что боялся, что за любым нейтральным текстом проступит всё: тоска, растерянность, желание услышать его голос. Он отложил телефон. Потушил свет. В темноте чувства обрели ещё более чёткие формы. Он любит его. Тихой, яростной, пугающей любовью, которая не вписывается ни в один из сценариев, написанных для него жизнью. Он хочет его. Грязным, непристойным, горячим желанием.  И пока он не примет эту правду о себе, любое движение вперёд будет похоже на хромую походку по битому стеклу. Красиво, больно и бесполезно. Он повернулся на бок и закрыл глаза, чувствуя себя самым большим подлецом и трусом на свете. Потому что хочет человека, которого, по всем внутренним законам, хотеть не должен. И он не знал, как жить с этой мыслью дальше. * Машина Вано мягко гудела по серпантину, унося их из шумного Тбилиси в сторону зелёных холмов. За окном мелькали виноградники и черепичные крыши деревенских домов. В салоне пахло свежим кофе из термоса и душными духами Мариам. — Ты с этим… Ильёй. Это серьёзно? — спросил Вано, сосредоточенно глядя на дорогу.  — А что значит «серьёзно»? — протянула Мариам, играясь с кисточкой на шарфе,— Мы ходим на свидания. Он смешной. И не тупой. Пока мне весело. А что, дзамико, переживаешь, что русский увезёт твою самую любимую сестру в снежные края? — С ним ты хотя бы в тепле будешь,— хмыкнул Вано,— Он в жаровне из своего юмора живёт. И… он хороший. Надеюсь. — Он хороший. Спасибо, что разрешаешь,— она бросила на него лукавый взгляд,— А можно спросить? Про твоего. Квартиранта. Вано молчал, только пальцы чуть сильнее сжимали руль. Он знал, что этот вопрос неизбежен. — Ну? — нетерпеливо воскликнула Мариам,— После концерта вы куда-то исчезли. И вернулся ты… другим. Не таким натянутым. Как будто гвоздь из ботинка вытащил. — Мы говорили,— сдавленно ответил Вано,— На террасе у Ильи. — И? — И он… — Вано сделал глубокий вздох,— сказал, что хочет меня поцеловать. Пьяный был, но… не бредил. Глаза были ясные. Мариам замерла, перестав вертеть кисточку. — И… что же ты? — Ничего,— Вано покачал головой,— Он сказал, что сейчас не время. Что мы оба… не разобрались в своей голове. Что нужно сначала самим себе всё объяснить. Принять. — Мудро. Болезненно, но мудро,— она поджала губы. — Я испугался, Мариам,— честно признался Вано,— Не его. А себя. Того… что после этого поцелуя всё рухнет. Его жизнь там, моя — здесь. И мы не сможем этого собрать. Лучше так… лучше медленно. — Ты поступил как честный человек,— успокоила его Мариам, положив руку ему на плечо,— С ним и с собой. Он это ценит. Я видела, как он на тебя смотрит. Это не взгляд на «просто друга». Они ехали дальше в тишине, но это уже была не та тяжёлая тишина, что была раньше. В ней было понимание. Дом родителей стоял в конце улицы, утопая в зелени винограда. На крыльце, как страж, сидел их старый отец, Тамаз, а рядом разлёгся огромный кавказский волкодав по кличке Барс. Увидев машину, отец медленно поднялся, лицо его озарилось редкой, но безмерно тёплой улыбкой. Барс лениво вильнул хвостом. — Мои соколы вернулись! — прогремел отец, обнимая Мариам и хлопая Вано по спине так, что тот чуть не кашлянул. В доме пахло хлебом, сухими травами и любовью. Мама, Нана, встретила их на пороге, осыпая поцелуями и причитаниями: «Слишком худые! В городе не едите!» Она тут же принялась накрывать на стол, хотя до ужина было ещё далеко. Потом были старые альбомы. Они сидели втроём на диване, Нана листала страницы, показывая фото: Вано — серьёзный мальчик в школьной форме, Мариам — хулиганка с разбитым коленом.  — Вот, смотри, каким ты важным был, — улыбалась мама, тыкая пальцем в фото, где маленький Вано сидел за столом взрослых с надутыми щеками — Всегда грозный, как отец.  Ближе к вечеру примчались с семьями три младшие сестры. Дом наполнился гомоном детей, смехом, запахом жареного мяса и свежей зелени. Началось застолье. Тосты сменяли друг друга. И вот отец, с бокалом тёмного вина, поднял взгляд на Вано. — Ну что, сын? На работе продвигаешься? Скоро на свою виллу увезёшь стариков? Или, может, сначала невесту найдёшь хорошую? Пора уже. Мужчина должен крепко стоять на ногах, с домом и семьёй.  Все затихли, с интересом глядя на Вано. Он чувствовал, как под столом Мариам незаметно наступает ему на ногу — знак поддержки. Он взял свой бокал, сделал глоток, чтобы выиграть секунду. Голос его прозвучал ровно и уверенно, будто он докладывал на совете директоров. — Работа идёт, отец. Новый проект, перспективный. А насчёт невесты… — он позволил себе легкую, деловую ухмылку,— всему своё время. Хочу сначала карьеру укрепить, чтобы семью содержать достойно мог.  Отец удовлетворённо хмыкнул: «Здраво мыслишь». Тост сменился другим. Вано отпил вина, ощущая во рту горьковатый привкус лжи. Он лгал гладко, красиво, так, как и должен был. И от этого было ещё противнее. Когда гости разъехались, а сёстры с матерью возились на кухне, Вано вышел на просторную веранду. За ним потянулся Барс, тяжело плюхнулся у его ног, положив огромную лохматую голову ему на кроссовок. Тишина здесь была иной, не городской. Глухой, густой, нарушаемой только стрекотом цикад. Вано откинулся на спинку плетёного кресла и посмотрел вверх. Небо, чёрное-чёрное, было усыпано бриллиантами звёзд. И под этим бескрайним, безмолвным небом мысли его потянулись не к работе, не к отцовским ожиданиям, а туда, в Тбилиси. К человеку, который сейчас, наверное, сидит на своём балконе с книгой или строчит очередной нелепый и гениальный монолог. К его неуклюжей походке, язвительной улыбке, тёплому взгляду, который видел его, Вано, не успешного менеджера и примерного сына, а просто человека. Уставшего. Запутавшегося. Живого. На душе стало и горько, и тепло одновременно. Горько — от пропасти между этой тихой звездной свободой и тем, что ждёт его завтра в офисе. Тепло — от того, что в другом конце этой ночи есть кто-то, кто эту свободу в нём чувствует и, кажется, ценит. Он достал телефон. Сделал снимок: на переднем плане мохнатая тушка Барса, растёкшаяся в довольной позе, а выше — фрагмент тёмного неба и россыпь звёзд. Без лишних слов. Без смайликов. Просто кадр из его настоящего, невыдуманного вечера. Он отправил фото Косте. Подпись заняла у него несколько минут раздумий. Он стёр «Красиво, да?», стёр «Звёзды тут яркие». В конце концов написал просто, почти как тогда на террасе, доверяя тому, что между ними уже не требует лишних объяснений: Вано                         22:43 Тишина здесь другая. И небо. Барс передаёт привет Он отправил и, положив телефон на стол, снова поднял глаза к звёздам. В тысячах световых лет от него что-то происходило: рождались новые светила, умирали старые. И здесь, на земле, в его груди, тоже происходило что-то важное и необратимое. Медленное, как движение звёзд, и такое же неизбежное. * Квартира Ильи пахла обжаренным луком, аджикой и свежей кинзой. Мариам, в Ильевой футболке с надписью «Sarcasm is my love language» и с деревянной ложкой в руке, помешивала что-то в глубокой сковороде. Костя стоял в дверном проеме кухни, переминаясь с ноги на ногу. — Привет. Я к Илье. Он… тут? — Костя неловко оглянулся, чувствуя, что ворвался в чужое личное пространство.  — А, Костя! Здравствуй! — приветливо улыбнулась Мариам,— Он в магазин умчал. Сыр забыл, без которого моё чахохбили — не чахохбили, а гражданская трагедия. Проходи, не стой на пороге. Костя зашел, неуклюже пристроившись на табуретке у барной стойки, отделявшей кухню от гостиной. — Пахнет… как дома. Только дома у меня так не пахло никогда. — Это комплимент? — засмеялась Мариам.  — Само собой,— усмехнулся Костя, слегка расслабляюсь,— Самый высший сорт. В моей личной иерархии запах домашней еды стоит выше запаха денег и славы. Проверено. — Мудро,— она добавила в сковороду щепотку хмели-сунели,— А чем у тебя дома пахло? Вопрос был задан легко, но в нём была тихая, ненавязчивая заинтересованность. — Тоской,— ответил Костя с легкой усмешкой после короткой паузы,— И… пылью. Потом — дешёвым кофе и сигаретами. А ещё молчанием. Оно, знаешь ли, тоже имеет свой запах. Пустоты. — Понимаю,— кивнула Мариам, не смотря на него,— У нас в доме пахло шумом. И виноградными листьями для долмы. И иногда слезами, когда отец был слишком строг. Но в основном — шумом. — Это лучше. — Иногда да. Иногда хотелось тишины. А теперь… теперь иногда хочется, чтобы ктото принёс в дом свой, новый запах. Пусть даже неидеальный,— она мельком взглянула на Костю,— Как, например, запах горелого тоста и иронии. Костя фыркнул, но не стал отрицать. Он смотрел, как она ловко управляется на чужой, но уже будто своей кухне. — Ты… часто здесь готовишь? — Когда хочется создать иллюзию, что у этого лофта есть душа и желудок,— Мариам пожала плечами,— Илья гений на сцене и дитя в быту. Без меня он питался бы пиццей и чувством собственной гениальности. — А тебе… не страшно? Вкладываться. В чужую жизнь. Вопрос повис в воздухе. Мариам выключила огонь под сковородой и обернулась к нему, облокотившись о стойку. — Страшно,— честно призналась она,— Но еще страшнее жить в пол-дома. В пол-сердца. Иногда нужно просто… посадить семечко. Даже если не знаешь, какая почва. Может вырасти чертополох, а может — виноград. Риск. — А если почва… — тихо начал Костя,—другая? Не та, что ждали? Если там вечная мерзлота или… непривычный состав? Мариам уставилась прямо на него. Её глаза выражали вселенское понимание. — Знаешь, у нас в Грузии есть горы, где, кажется, ничего не растет. Но если найти правильный склон, где светит солнце, и приложить руки… вырастает самый сладкий персик. Иногда нужно не почву менять, а просто… найти свой склон. И не бояться копать. Они замолчали. На кухне было слышно только тихое потрескивание остывающего масла. Никто не произнес имени Вано. Но он витал в каждом слове: в «новом запахе», в «чужой жизни», в «правильном склоне». — А если… руки дрожат? — спросил сдавленно Костя,— Или кажется, что все семена у тебя не те, неправильные? — Руки дрожат у всех,— мягко сказала Мариам,— А насчет «правильности»…— она улыбнулась своей солнечной, открытой улыбкой,— Знаешь, что мой брат в детстве коллекционировал? Не машинки, как все. А… необычные камни. Говорил, что у каждого свой характер. Одни — для строительства дома, другие — просто для того, чтобы держать в кармане и чувствовать их тяжесть. Они были «неправильными» для коллекции. Но для него — самыми правильными. Костя смотрел на нее, и комок в горле медленно таял. Она не давила. Не требовала признаний. Она говорила с ним на языке метафор, который он, как мечтатель, понимал с полуслова. И в этих словах было разрешение. Не от нее — от жизни. От этого дома, где пахло едой и принятием. Костя кивнул, и в его глазах появилось что-то похожее на благодарность и облегчение. — Спасибо. За… ботанический ликбез. — Всегда пожалуйста,— Мариам подмигнула ему,— Главное — не бойся сажать. Даже если поначалу только чертополох растет. Он тоже может быть красивым. И своим. В этот момент на лестничной площадке щёлкнул замок, и в квартиру ворвался Илья с пакетом в руках. — Сыр, моя царица! Самый желтый, как ты любишь! О, Кость, ты тут! Атмосфера мгновенно сменилась на более шумную и привычную. Но что-то важное, тихое и понимающее, осталось в воздухе между Костей и Мариам. Они обменялись последним быстрым взглядом — без слов, без улыбок. Просто констатация: «Мы поняли друг друга. Дорога открыта. Иди, если готов». И когда Костя уходил, держа в руках документы и неся в голове хаос мыслей, там, среди хаоса, уже зеленел маленький, упрямый росток надежды. * На следующий день он решил позвонить ему. Вечер тянулся, вязкий и бесформенный. Костя пятый раз перечитывал одно и то же сообщение в чате — фото от Вано с собакой и звёздами. Прошло уже много времени, а он так и не ответил. Слова Мариам про «свой склон» и «неправильные камни» крутились в голове, как навязчивый мотив. Он взял телефон. Пальцы сами набрали номер. Сердце колотилось где-то в районе горла. Гудки прозвучали всего два раза. — Алло? — послышался низкий и усталый голос в трубке. — Привет. Ты не спишь? — Нет. Отчёты доделываю. Проклятые цифры,— Вано вздохнул,— А ты? — Да так… Ничего. Лежу. Думаю. Пауза. Не неловкая, а натянутая, как струна. — Спасибо за фото,— всё таки решил ответить Костя,— Барс — красавец. И небо… да. Похож на тебя, кстати, твой Барс. Такой же грозный.  — Он только выглядит грозным,— Вано слабо усмехнулся на том конце провода,— На самом деле, если его почесать за ухом, закроет глаза и застонет от счастья, как младенец. Разговор покатился по безопасным рельсам. Они говорили о работе Вано (опять этот проклятый квартальный отчёт), о новом материале Кости (шутки про грузинский алфавит, который похож на зашифрованное послание инопланетян). Перешли на еду. Костя пожаловался, что снова испортил котлеты. — У меня, кажется, талант превращать мясо в подошву!  — Нужно меньше дергать. И не бояться масла. Как и во всём. — Глубокомысленно,— протянул Костя,— А ты что любишь? Ну, кроме вина и хачапури.  — Хинкали,— Костя закатил глаза от предсказуемости,— Правильные. С бульоном внутри. Чтобы… чтобы есть их руками, не боясь обжечься. А ты? — Я думаю, я бы тоже их полюбил, если бы ты мне их приготовил,— неожиданно для самого себя сказал Костя.  Пауза стала чуть длиннее и звонче. — Когда-нибудь, обязательно,— заверил его Вано хриплым голосом.  Потом они заговорили о собаках. Костя сказал, что всегда хотел пса, но боялся ответственности. Вано ответил, что Барс — не собака, а природное явление, вроде горы или реки, и ответственности перед ним не чувствуешь, а просто принимаешь его в свою жизнь.  Потом — о футболе. Вано болел за «Динамо» Тбилиси, Костя в детстве — за «Спартак», но уже лет десять как махнул рукой. — Слишком много драмы. В моей жизни её и так хватает.  — А что в твоей жизни драматичного? — тихо спросил Вано. Спросил не как собеседник, а как человек, который действительно хочет знать. — Да так… — Костя судорожно вздохнул,— Всё. Мы же оба знаем. Драма о человеке, который… который нашёл в чужом городе слишком тёплый угол. И теперь боится, что это мираж. Или, наоборот, что это единственная реальность, а всё остальное — мираж. Тишина в трубке стала густой, плотной, дышащей. — Это не мираж, Костя,— сказал Вано после долгой паузы. Костей очень бы хотелось увидеть его выражение лица в этот момент.  — Откуда ты знаешь? Ты же тоже боишься. — Знаю,— твердо ответил Вано,— Потому что мираж не пахнет горелыми макаронами и твоим дешёвым одеколоном. И мираж… не оставляет на полке забытые часы. Мираж не смотрит на тебя со сцены так, будто ты — единственный человек в зале, который его понимает. Костя замер, прижав телефон к уху так сильно, что начало болеть. Он слышал собственное дыхание в трубке и ровное, чуть более частое дыхание Вано. — И как я на тебя смотрю? — очень тихо спросил Костя, прикрывая глаза. — Ты смотришь… — голос стал ниже, бархатистее, в нём появилась опасная, манящая хрипотца,— как будто пытаешься разгадать сложный прибор. С интересом. И с желанием… потрогать. Разобрать на части. Чтобы понять, как он работает. — Я… да. Я хочу понять,— вздохнул Костя, открывая глаза,— Каждую деталь. Он не видел Вано, но представлял его: вероятно, он сидел в кресле, голову откинул, глаза закрыл. Рука, не держащая телефон, сжата в кулак или теребит край рубашки. — А что ты хочешь понять? Конкретно. Вопрос был уже далеко за гранью дружеского. Он был интимным, влекущим. — Хочу понять… — Костя снова закрыл глаза, чувствуя, как слова выходят сами, обжигая губы,— какая на ощупь та твоя родинка на шее. И сколько времени нужно, чтобы ты перестал хмуриться, если… если провести пальцами по линии твоих бровей. Хочу понять, правда ли твои руки такие тёплые, как кажется. Или они могут быть… другими. На другом конце провода Вано резко, с шумом вдохнул. Молчание длилось вечность. — Руки могут быть твёрдыми. Чтобы удерживать. И… нетерпеливыми,— голос Вано был густым, темным, почти незнакомым,— Родинка за на шее гладкая. И ты… ты всё правильно предположил насчёт бровей. Костя почувствовал, как по всему телу пробежала волна жара. Они уже не говорили о хинкали и собаках. Они стояли на краю, глядя в тёмную воду, и их слова были верёвками, которые они бросали друг другу, чтобы не упасть по отдельности. — Вано… — начал Костя срывающимся шепотом,— что мы делаем? — Говорим правду. Впервые. Это страшно?  — До чёртиков. А тебе? — Не так страшно, как молчать,— легко ответил Вано.  И в этот момент на заднем плане у Вано раздался голос Мариам: «Вано, чай будешь?» Они оба вздрогнули, словно их застали на месте преступления. — Да, спасибо,— более собранно ответил ей он,— Я… мне надо. — Да, да, конечно. Иди,— затараторил его собеседник.  — Костя,— и Костя готов был сгореть заживо от того, как он назвал его по имени. — Да? — он гулко сглотнул вязкую слюну.  Вано ответил ему тихо, но так, чтобы ни одна буква не потерялась:  — Спасибо, что позвонил. За… разбор прибора. — Не за что. Спасибо за… — Костя усмехнулся,— инструкцию. Они не сказали «пока» или «спокойной ночи». Просто положили трубки, оба сидя в темноте своих комнат, с телами, звонящими от напряжения, и с душами, в которых только что расчистили место для чего-то нового, огромного и пугающе желанного. Воздух казался электрическим. И было ясно одно: назад, к простой дружбе, дороги уже не было. Костя старался мыслить ясно, глубоко дыша. Но не выходило. Воображение подкидывало ему разные сцены, которые он бы предпочел никому никогда не показывать. Сдавшись, он провел одной рукой по лицу, другой приподнял свою домашнюю футболку, чтоб коснуться чувствительного соска.  А ведь на этой самой кровати спал когда-то Вано. И не только спал. Может, ел по ночам под фильм, валялся в бессоннице, занимался с кем-то сексом.  Костя судорожно вздохнул, убирая руку с лица. Он медленно, почти неуверенно повел ею вниз. Туда, где пижамные штаны слегка топорщились. Он сжал себя через ткань, и прикрыл глаза, вспоминая томный, сбившийся голос Вано.  Где-то глубоко Костя чувствовал себя извращенцем. Возбудиться от пары фраз? Неплохо. Для сопливого подростка, коим Костя уже давненько не являлся. Но он уже не мог остановиться.  Под фантазию о том, как Вано удерживает его за талию, пока целует его шею, Костя запустил руку под резинку штанов, начиная медленно двигаться по всей длине. Он вздохнул от облегчения, когда пальцем прошелся по головке.  Наверное, Вано вел бы своей рукой также, вверх-вниз, иногда очерчивая головку, чтобы смахнуть капельку смазки. Или он мог бы спуститься вниз и взять член Кости в рот, наблюдая из-под ресниц, как тот открывает рот в немом стоне.  — Блять,— жарко прошептал Костя, щипая себя за сосок. Может, Вано бы поставил его раком, нежно оглаживая спину своими уверенными руками. Или наоборот, лег бы на него сверху, чтобы видеть каждое изменение в лице во время секса.  Костя прошипел, двигая рукой быстрее.  О, Вано точно смог бы придушить его. Или схватить за волосы. Пусть он и мягкий и вежливый в жизни, кто знает каким он бывает в постели. Костя бы хотел, чтобы он был грубым.  Тихий стон сорвался с его губ, когда трения стало слишком много. Еще немного. У него есть еще немного времени, чтобы придумать что-то еще.  Было что-то невероятно горячее и манящее в мысли, что он будет стоять на коленях в ногах Вано. Что Вано крепко, но заботливо возьмет его за волосы и направить его туда, куда нужно. Костя мог бы постараться. Он хотел бы.  Жаркий а вздох сорвался с его губ, когда он понял, что уже близко.  Вано дал бы ему пощечину, после того, как кончит ему в рот.  Оргазм накрыл Костю с головой, заставляя ноги напрячься на кровати.  * Сегодня лофт Ильи гудел, как раскалённый улей. Бас бил в стены, смех и крики тонули в музыке. Воздух был сладким от коктейлей и густым от дыма кальяна. Костя стоял у импровизированной барной стойки, сжимая в руке стакан с чем-то крепким, и старался не смотреть на Вано. Но не получалось. Вано был в тёмной, облегающей водолазке и джинсах. Он стоял чуть в стороне от танцующих, прислонившись к бетонной колонне, и беседовал с кем-то из коллег Ильи. Каждый его жест, каждый поворот головы, каждая улыбка — редкая, но оттого ещё более яркая — отзывались в Косте низким, тлеющим жаром где-то глубоко в животе. Прошло уже больше двух недель с того телефонного разговора. Двух недель внутренней бури, где образ Вано — его рук, его взгляда, того, как он может звучать в полной тишине, — стал навязчивым, почти физическим фантомом. Костя ловил себя на том, что в метро, забываясь в наушниках, он представлял не абстрактные сценарии, а конкретные детали: шероховатость кожи на сгибе локтя Вано, как может дрогнуть его нижняя губа, если… — Костя! Чего ты один? Как одинокий монумент! — звонкий голос вырвал его из грёз.  К нему подлетела Аня, поэтесса, в струящемся платье, с двумя стопками текилы. Её глаза блестели от азарта и космополитена. Она давно и очевидно им интересовалась. — Выпьем за Илью? А то я одна, все подходят, а ты тут в себя углублённый! — она протянула стопку, коснувшись его пальцев. Костя машинально улыбнулся, выпил. Огонь распространился по пищеводу, но не затмил другого жара — от осознания, что на него смотрят. Он поднял взгляд через толпу и встретился глазами с Вано. Тот уже не разговаривал. Он просто смотрел. Его взгляд был тёмным, нечитаемым, но в нём не было и тени обычной сдержанности. Это был взгляд хозяина, увидевшего, как кто-то трогает его вещь. Ревность в нём была первобытной, чистой, лишённой всяких условностей. Костя почувствовал, как под этим взглядом по спине побежали мурашки — не от страха, а от дикого, запретного возбуждения. Аня что-то говорила, смеялась, касалась его руки. Костя отвечал односложно, его сознание было разорвано: здесь — навязчивый, но безопасный флирт с девушкой; там, через комнату — магнитная, опасная пустота, втягивающая его целиком, словно черная дыра. Их взгляды с Вано цеплялись снова и снова, как крючки. В каждом немой вопрос, вызов, обещание. И вот Аня решила поправить воображаемую соринку с его воротника, встав слишком близко. Вано оттолкнулся от колонны. Это было резкое, решительное движение. Он шёл через толпу, не обращая внимания на поздравления, не замечая никого. Его цель была одна. Он подошёл прямо к ним. Улыбка исчезла с его лица, осталась только каменная маска вежливости, под которой бушевало что-то неконтролируемое. — Костя. Извини, что прерываю. Срочно. Нужна помощь. С розеткой, — его голос был ровным, но в нём дрожала сталь. — Да ладно, дружище, в праздник! — протестовала Аня. Но Вано уже взял Костю за локоть — твёрдо, почти грубо — и повёл за собой, не слушая возражений. Его прикосновение жгло ткань свитшота. Он не повёл его к розеткам. Он толкнул в первую же попавшуюся дверь и захлопнул её за собой. Они оказались в просторной ванной Ильи, в густой тишине, нарушаемой лишь приглушённым гулом вечеринки. Свет был ярким, безжалостным. Они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга, как два боксёра после нокдауна. Сначала заговорил Костя, пытаясь сбросить напряжение в шутку. — Ну что, где эта злополучная розетка? — он попытался улыбнуться,— Она тоже сгорела от… напряжения? — Замолчи,— Вано прислонился к двери и прикрыл глаза, скрещивая руки на груди.  Они засмеялись оба — нервно, пьяно, почти истерично. Смех затих так же быстро, как и возник. Атмосфера сгустилась, стала сладкой и удушающей, как спёртый воздух. — Она тебе нравится? — тихо, но твердо спросил Вано, смотря Косте прямо в глаза. Алкоголь сделал его смелее,—Аня? — Нет,— тут же ответил Костя,— Она просто… здесь. — А что… нравится? Костя не ответил. Он смотрел на Вано, на напряжённую линию его плеч, на пульсирующую височную артерию. Всё его тело кричало. — Ты всё ещё хочешь? — тихо, уже совсем не уверенно спросил Вано,— Того, о чём говорил на террасе? Вопрос повис между ними, последний барьер. Костя видел страх в глазах Вано, тот же самый, что бушевал в нём самом. Но в этот момент страх проиграл. Сгорел в одно мгновение под взглядом того, кто осмелился его задать. Костя не думал. Не взвешивал. Он просто набросился. Это был не поцелуй, а столкновение. Жестокое, нетерпеливое, голодное. Зубы стукнулись, губы прижались с такой силой, что стало больно. Костя вцепился руками в волосы Вано, притягивая его к себе, сметая все границы, все страхи. Вано ответил тем же — его руки сомкнулись на талии Кости, впиваясь пальцами в ткань, прижимая его к себе так, что дышать стало невозможно. Это был поцелуй-поединок, поцелуй-исповедь, поцелуй-освобождение. В нём был гнев на недели ожидания, страх быть отвергнутым, пьяная отвага вечера и та самая, тщательно скрываемая нежность, которая теперь вырвалась наружу, как кровь из раны. Они дышали друг в друга, их языки сплетались в отчаянном танце, тела прижимались, выдавливая из лёгких последний воздух. Когда они наконец разъединились, чтобы глотнуть кислорода, их лбы остались прижатыми друг к другу. Дыхание сбитое, прерывистое. Губы горят. В глазах — шок, ужас и ликующий, дикий восторг. — Вот… вот так я хотел,— задыхаясь, прошептал Костя, крепко сжимая волосы Вано на затылке.  — Я знаю,— ответил ему хриплый, сломанный голос.  Снаружи грохотала музыка, смеялись люди, празднуя чью-то другую жизнь. А они стояли в ярко освещённой ванной, в самом центре шторма, который наконец-то снёс все дамбы. Им было не до последствий. Был только этот момент, эта боль, это пьянящее, всепоглощающее право наконец-то прикоснуться. И Вано прикоснулся. Слегка притянул Костю ближе за шею, вновь утопая в поцелуе. Более нежном по началу. Но спустя пару движений они снова сорвались на голодное, жадное желание.  Костя жался к нему всем телом, желая почувствовать больше тепла. Он сорвался на тихий стон, когда Вано прикусил его губу.  — Ты меня с ума сведешь,— прокомментировал это тот надломленным, судорожным шепотом.  — Аналогично,— выдохнул Костя ему в губы, вновь вгрызаясь в его рот.  Костя повел руками ниже, сначала на шею Вано, затем нарочито медленно по торсу, желая почувствовать каждый изгиб его мышц, скрытых водолазкой.  — Думал обо мне? — тихо, порочно спросил Вано, ненадолго отлипая от губ Кости.  — Еще спрашиваешь,— фыркнул Костя, не чувствуя ни капли стеснения. — И как оно?  Костя простонал громче, чем в предыдущий раз, крепко сжимая талию Вано.  — Хотелось бы, чтобы в жизни было еще лучше.  Вано оторвался от него, глядя прямо в глаза. Костя слегка поежился под этим взглядом. Голодным. Раздевающим. Жестоким.  — Мы не хотим натворить глупостей,— тихо вздохнул Вано. — Не хотим,— Костя согласился с ним, легка кивая,— Нам лучше остановиться?  — Да. Не здесь. Не в этой ванной.  — Хорошо,— еле слышно пробормотал Костя, ослабляя свою хватку на чужой талии.  После они разговаривали, все еще сидя в ванной. Костя верхом на стиральной машине, Вано распластался у двери, будто охраняя.  — Ты уже был с мужчинами? — неловко спросил Костя, надеясь, что не краснеет.  — Был,— Вано слабо усмехнулся,— Я гей, Костя. Конечно был.  — И каково это?  Вано поднял на него слегка насмешливый взгляд. Он пожал плечами.  — Со всеми по-разному.  — Я просто… — Костя замешкался, подбирая слова,— хочу прощупать почву.  — Ты не был,— понимающе кивнул Вано, вздыхая,— Ну… если ты хочешь переспать со мной, то…  Они оба неловко захихикали, чувствуя себя подростками. Костя подтянул к себе одну ногу.  — Я хочу сказать, что я обычно сверху,— тише сказал Вано.  — О,— Костя изобразил понимание. Будто он только что сказал ему какую-то умную вещь. Будто Костя не представлял все именно так,— Хорошо.  — Это значит, что тебе стоит подготовиться особенным образом перед… этим.  — Да, я… понимаю,— Костя кивнул.  — И если тебя что-то интересует по этой части… Я мог бы поделиться опытом,— Вано говорил открыто. Сейчас он был похож на преданного пса, сидящего у ног хозяина.  — Со сколькими ты спал? — выпалил Костя быстрее, чем подумал.  — Я… Вообще-то говорил про другое,— удивленно хохотнул Вано,— Не знаю. Семь?  — Отношения или на одну ночь? — не унимался Костя.  — И так, и так. Одна из них была женщина, кстати. Я пробовал.  Костя тепло ему улыбнулся.  — А ты? — кивнул на него Вано,— Что тебя заводит?  Костя было открыл рот, но ручка двери над головой Вано настойчиво задергалась. Какое счастье, что они закрылись на замок. Вано тихо выругался, поднимаясь с пола. Костя спрыгнул со стиральной машины.  — Видимо, это тема для нового разговора? — прошептал Костя, подмигивая Вано, когда они встали плечом к плечу.  Костя вышел первым, ничего не говоря девушке, стоящей на пороге. Вано поспешил ретироваться за ним, внутренне усмехнувшись. * Прошло два дня. Два дня молчания, которое не было неловким, а было густым, насыщенным, как воздух перед грозой. Каждую минуту Костя ловил себя на том, что его губы помнят точное давление, вкус — смесь виски, мяты и чего-то безоговорочно своего, вановского. Его пальцы помнили жесткость волос и податливость кожи под ними. Телефонный звонок застал его за составлением списка покупок, который превратился в бессвязный поток слов: «макароны… его руки на моей спине… молоко… звук его дыхания в ванной… яйца…» Голос Вано в трубке был спокойным, но в этой спокойности чувствовалась новая глубина, как будто между ними убрали звуконепроницаемую перегородку. — Привет. Работаешь? — Нет, просто… — голос Кости хриплый, он прокашливается,— планирую мировое господство через искусство неправильно готовить пасту. Как ты? — Выживаю. Цифры почти победил. Мариам заразила всех какой-то идеей. С Ильёй собрались на выходные в Батуми съездить. Через неделю. Пауза. Невидимая, но ощутимая нить между ними натянулась. — Квартира… — медленно начал Вано,— будет свободна. На все выходные. Слова повисли в тишине. Это было не предложение. Это была открытая дверь. И ключ от неё лежал прямо между ними. — О. Понятно. Это… удобно,— по слогам проговорил Костя, ощущая, как сердце начинает биться чаще.  — Да. Очень. Разговор покатился дальше, но теперь каждый его виток был наполнен новыми смыслами. Они обсуждали быт, смешные случаи на работе, но под текстом текла другая река — тёплая, тёмная, полная намёков. Их голоса стали тише, интимнее, будто они придвинулись друг к другу в пространстве, несмотря на расстояние. И вот, после обсуждения глупого анекдота Ильи, наступила пауза. Та самая, звенящая. — Знаешь, о чём я думал всё это время?— внезапно спросил Костя, удивляясь своей смелости.  —  О том же, о чём и я. О ванной,— без колебаний ответил Вано,— О том, что было… и чего не было. Голос Вано был низким, бархатистым. В нём не было смущения, только сосредоточенная, почти научная заинтересованность. — Да. Именно. Это… это было как короткое замыкание. Ясное и ослепительное. А потом темнота. И я всё пытаюсь понять… что было бы дальше, если бы… — Не надо понимать,— Вано перебил его мягко, но уверенно,— Надо… узнать. Если хочешь. Он сделал паузу, давая Косте освоиться с этой мыслью. Дышать стало труднее. — Ты… обещал кое о чем поговорить.  Вано произнёс это не как развратный намёк, а с искренним, тёплым любопытством. Как будто спрашивал о любимой книге или музыкальном альбоме. Костя закрыл глаза. Стыд, этот старый, верный спутник, попытался поднять голову, но его затопила волна чего-то большего — доверия, жажды, необходимости быть понятым. — Контрасты,— тихо начал Костя, придираясь сквозь внутренние завалы,— Когда… внешняя сдержанность куда-то уходит. И остаётся только… намерение. Прямое. Чёткое. Как тогда, когда ты вёл меня через зал. Ты даже не спрашивал. Ты знал. — Продолжай,— Вано выдохнул, звук был похожий на слабый стон.  — Ещё… — соблазнительно протянул Костя,— доверие. Когда контроль отпускаешь. И позволяешь другому… вести. Знать, куда. Мне… мне всегда приходилось всё контролировать. Шутку, реакцию зала, свою жизнь. А тут… хочется не контролировать. Хочется… раствориться. В твоём решении. Он говорил, и слова, такие откровенные, такие постыдные и правдивые, обжигали его изнутри. Но он не мог остановиться. Это было исповедью. — Мои руки… они могут вести,— голос Вано стал еще тише. Костя чувствовал, как медленно растворяется в нем с каждым словом,— Твёрдо. Они знают, чего хотят. Им нравится… исследовать. Медленно. Находить те места, где твоё дыхание сбивается. Где ты перестаёшь думать. Где остаётся только… чувство. Костя почувствовал, как по всему его телу пробежала дрожь. Он прикусил губу, чтобы не застонать. Это было не фантазирование. Это был обмен картами местности, на которую они оба мечтали ступить. — А… а что заводит тебя? Спросить было страшно. Услышать ответ — ещё страшнее. Вано несколько секунд молчал, будто собирается с мыслями. — Твоя… отдача. Твоя искренность. Даже в этом. Когда ты перестаёшь шутить и просто… чувствуешь. И показываешь это. Мне нравится твоя… жадность. Та, что прорывается сквозь всю твою неуклюжесть. Как будто ты ждал этого так долго, что теперь не можешь и не хочешь скрывать. И ещё… звуки. Те, что ты пытаешься подавить. Я хочу их слышать. Каждое слово было ударом по натянутой струне внутри Кости. Он стоял посреди кухни, прислонившись лбом к холодному стеклу балконной двери, и его всё тело горело. — Вано… — позвал его Костя срывающимся шепотом,— я не знаю, что буду делать, когда увижу тебя. Я… я могу не сдержаться. — Я и не прошу сдерживаться,— надломленно вздохнул Вано. Он тоже был на грани,— Я прошу… показывать. Всё. Каждый твой вздох, каждый вздраг. Я хочу быть тем, кто их вызывает. И тем, кто их ловит. Они замолчали. В тишине было слышно их неровное дыхание — синхронное, как будто они уже лежали рядом. Между ними не было более стен. Была только эта невероятная, пугающая и прекрасная откровенность, построившая мост из слов и желаний от одной квартиры к другой. — Через неделю,— прошептал Костя еле слышно, скорее себе, чем Вано.  — Через неделю. Я… буду ждать. Готовиться. — К чему готовиться? — К тому, чтобы не разочаровать,— Вано слегка усмехнулся,— И к тому, чтобы исследовать каждую твою деталь. До винтика. Они снова замолчали.  — Я ужасно хочу тебя сейчас,— признался Костя, открывая глаза. — Насколько сильно? — словно задыхаясь, спросил Вано.  — Прилично,— уклончиво ответил Костя, всматриваясь в ночь сквозь стекло. Как будто он мог увидеть Вано.  — Я тоже.  — Насколько сильно? — передразнил его Костя, усмехаясь.  Вано помолчал пару секунд. Костя слышал только его прерывистое дыхание. От услышанного, по его рукам побежали мурашки.  — Тебе скинуть фотку? — усмехнулся Вано.  — О,— протянул Костя, отлипая от стекла, прижимаясь к нему спиной,— Я… я бы хотел увидеть вживую.  — Увидишь.  — Хочешь потрогать себя сейчас? — рискованно спросит Костя, тут же прикусывая свою губу.  — Боже мой,— еле слышно протянул Вано с улыбкой на губах,— Ты убьешь меня.  — Возможно. По неаккуратности,— Костя пожал плечами, уверенными шагами направляясь в свою спальню,— Ну так?  — А ты?  — Хочу.  — Блять,— тихо выругался Вано,— Где ты сейчас?  — В спальне. На кровати.  — Сними штаны,— уверенно скомандовал Вано, тяжело дыша.  Костя неверяще усмехнулся и почувствовал, как его член дернулся от этих слов.  — Так ты не против секса по телефону? — лукаво протянул Костя, повинуясь словам из трубки,— Снял.  — Погладь себя… И не сдерживайся. Я хочу тебя слышать.  Костя судорожно вздохнул, прикрывая глаза. Он медленно опустил руку на свой член, скрытый тканью трусов.  — Что дальше? — послушно спросил он.  — Просто чувствуй. Как ты обычно это делаешь? Медленно или быстро?  — Начинаю… медленно,— сбивчиво ответил он, ставя звонок на громкую и убирая телефон для удобства,— Потом быстро.  — Ты в трусах? — Вано дождался пока ему промычат в трубку,— Сними.  — Ебаный рот,— выдохнул Костя, снимая трусы. — Сплюнь на руку. И погладь себя. Медленно.  Костя плюнул на руку и обхватил свой член, размазывая слюну по всей длине. Он шумно вздохнул, слегка выгибаясь. — Что бы ты сейчас хотел сделать? — томно спросил его голос из трубки. — Почувствовать… твои руки на бедрах.  — Чтобы я сжал их?  — Да… — Насколько сильно?  Костя поджал губы, двигая рукой увереннее. Стеснение испарилось полностью. Остался только голод. Бешеный. Жаркий. — Насколько захочешь,— прошептал он, тут же услышав низкое мычание,— Что ты делаешь?  — Догадайся,— беззлобно фыркнул Вано.  — Хотел бы я это увидеть.  — Чего бы еще ты хотел?  Костя выругался, сжимая себя у основания. Он готов поклясться, что мог бы кончить только от голоса Вано.  — Чтобы… ты кусал меня за шею. Мне это нравится,— горячо прошептал Костя, продолжая водить рукой по члену.  — Да? — гулко выдохнул Вано,— Сожми себя сильнее.  Костя повиновался.  — Как думаешь, сколько раз ты бы мог кончить за ночь? — с деловитым интересом спросил Вано, срываясь на тихий стон.  — Боже мой,— Костя зажмурился, двигая рукой сильнее,— Не знаю. Два? Может три.  — Я запомню. Чуть быстрее теперь.  Глаза закатывались от удовольствия. Костя прикоснулся свободной рукой к соску.  — Я близко… — проскулил он, чувствуя, как подкашиваются коленки.  — Еще немного, чемо дзвирпасо.  Это была последняя капля. Слова, которые Костя не понимал, сказанные тихим, скрывающимся голосом.  — Я… — Костя громко простонал, откидывая голову на подушку,— Чертчертчерт!  — Давай, хороший мальчик,— прорычал Вано, словно стараясь сдержать собственный стон.  Костя крупно задрожал от удовольствия.  — Боже мой,— глухо выдохнул он, как только испачкал собственный живот,— Ты как там?  Вместо ответа, Костя услышал сдавленный хриплый стон и улыбнулся.  — Понял,— ласково рассмеялся он, повернув голову к телефону.  Они молча переводили дыхание добрых пару минут.  — Ты нормально? — первым прервал тишину Костя, пялясь в потолок.  — Да,— загнанно, но расслабленно ответил ему Вано.  — Было горячо.  — По-русски мы говорим «ахуенно». Костя тепло рассмеялся, прикрывая глаза рукой.  * Маленькая мастерская таксидермиста, куда Илья затащил Костю «для вдохновения и острых ощущений», пахла нафталином, пылью и слабым, едва уловимым химическим запахом. Полки были уставлены стеклянными глазами всевозможных размеров и расцветок, рулонами искусственной кожи, банками с таинственным содержимым. В центре, под мощной лампой, на столе покоился фазан в процессе реставрации. Хозяин мастерской, дядя Гоги, человек с руками шахтёра и тихим голосом, куда-то отлучился. — Ну как? — спросил Илья, восторженно озираясь,— Гениально? Каждая тварь здесь это законсервированная драма. Вот смотри на этого лиса. Какое лицо! Он явно умер, строя хитрый план, который не успел осуществить. Из него можно целый трагикомический монолог вытянуть! — Да, драма,— Костя засунул руки в карманы, чувствуя легкую тишину,— Только без третьего акта. Вечное антрактное выражение. Идеальная метафора для моей личной жизни, спасибо, что напомнил. Он подошёл к стеллажу с глазами. Сотни пар — янтарные, чёрные, голубые — смотрели на него с безжизненным, но на удивление осмысленным любопытством. Он потянулся, взял один стеклянный шар, холодный и тяжёлый в ладони. — Жутковато,— он вздохнул,— Как будто души застряли в этих шариках и теперь вынуждены наблюдать за миром, который их больше не касается. — Глубоко,— кивнул Илья,— Записываю. А я вот думаю про то, что таксидермист это последний, кто видит тварь по-настоящему живой. Ну, почти. Он изучает каждую мышцу, каждый изгиб, чтобы потом… сделать красивое чучело. Как мы с комиками. Берём живую, дрожащую эмоцию, изучаем её под всеми углами, а потом натягиваем на каркас из шуток и выставляем на сцену. Получается сувенир на память о чувстве. Костя задумчиво покрутил глаз в пальцах. Мысль Ильи, как всегда, была абсурдна и до жути точна. Его монолог про «молчаливые макароны» и был таким чучелом — изящно сделанной шуткой-сувениром, под которой билась живая, неудобная боль. В этот момент с улицы вошёл старый грузин, неся свёрток. — А, гости! — воскликнул он с жутким акцентом,— Илюша, привёл зрителей? Сейчас, только приму новую… партию. Зови меня дядя Гоги. Он крепко пожал руку Кости и отошел. Он развернул свёрток на соседнем столе. Там лежал великолепный, с раскидистыми рогами, олень. Мёртвый, но ещё не тронутый работой. Илья ахнул от восторга, забросав старика вопросами. Костя же отступил на шаг. Его взгляд упал не на оленя, а на руки таксидермиста. Грубые, покрытые мелкими шрамами и пятнами, они легли на благородную голову животного с неожиданной, почти болезненной нежностью. Пальцы провели по линии челюсти, потрогали основание рога, ощупали шею, будто ища последний, застрявший пульс жизни. В этом жесте не было ничего меркантильного или макабрического. Было что-то вроде… прощания. Или благодарности. — Красавец,— тихо сказал дядя Гоги, не отрываясь от осмотра,— Сильный был. Видно… Вон здесь, скол на роге — старый бой. Жизнь прожил. — А не… жалко? — невольно выдавил из себя Костя,— Превращать такую жизнь в украшение для чьей-то стены? Старик поднял на него спокойный, усталый взгляд. — Жалко. Поэтому и делаю. Чтобы помнили, какой он был. Чтобы красота не сгнила в земле зря. Я не жизнь отнимаю. Я… память сохраняю. В том виде, в каком могу. Иногда это всё, что остаётся. Костя замер. Слова ударили в самую точку. «Сохранить память. В том виде, в каком можешь». Его шутки, его стендап — разве не это? Попытка сохранить память о чувствах, о моментах, о людях, которые иначе канут в небытие его собственной забывчивости или страха. Даже чувство к Вано, это огромное, пугающее, живое нечто — он пытался законсервировать его сначала в шутках, потом в отстранённой дружбе. Но оно не желало становиться чучелом. Оно требовало, чтобы его признали живым. Он положил стеклянный глаз обратно на полку. Он больше не хотел смотреть на мир через холодное, неподвижное стекло. Он хотел, чтобы его видели настоящего, со всеми страхами и желаниями. И чтобы видел он — не застывшие образы, а живого человека с тёплой кожей и несовершенным дыханием. — Чего притих? — Илья тронул его за локоть,— Нашёл вдохновение? — Да,— выдохнул Костя, глядя на ласковые руки старика на шкуре оленя,— Кажется, нашёл. Только оно… не про чучела. — Ладно,— глупо кивнул Илья,— Главное, что есть. Пойдём, я ещё хочу у дяди Гоги про технологию спросить… Уходя из мастерской, Костя в последний раз обернулся. Дядя Гоги склонился над оленем, и в луче света пылинки танцевали вокруг его седой головы, как микроскопические души. Это была не жуть. Это была тихая, странная элегия. И в ней Костя вдруг с невероятной ясностью понял, что не хочет, чтобы его чувство к Вано когда-нибудь стало таким же изящным, печальным и безопасным экспонатом прошлого. Он хочет, чтобы оно дышало, пусть и сбивчиво, пусть и страшно. Прямо сейчас. * Робкий, почти неслышный стук в дверь заставил Вано дернутся. Последние 10 минут, после того, как Костя написал, что подъезжает, он поменял позу раз 500 на кресле. Он наскоро отпил вина из резного бокала и поставил его на стол к бутылке, пустому бокалу и сырной тарелке.  — Привет,— с улыбкой сказал он, открывая входную дверь. — Привет,— ответил ему Костя, ступая на порог,— Развлекаешься без меня?  Он стянул с себя ветровку, которую тут же принял Вано. Тот усмехнулся, поворачиваясь к шкафу. Костя сделал пару шагов вперед, к гостиной. Приглушенный свет в комнате был возможен только благодаря уточненному торшеру с маленькими кисточками углу, за роскошным диваном. Мягкий расписной ковер манил наступить на него. Небольшой журнальный столик с гордостью держал вино и закуски. — Я… Наверное я перестарался,— усмехнулся Вано, отодвигая одежду в поисках вешалки. Стоило ему обернуться, как Костя быстро сократил между ними расстояние, слегка прижимая Вано к шкафу.  — Совсем чуть-чуть,— тихо сказал он, бесстыдно глядя ему в глаза,— Напишу об этом в монологе. «Грузины становятся еще более гостеприимными, когда хотят вас трахнуть». Вано усмехнулся, аккуратно кладя ладони ему на плечи.  — Ты пожалеешь, если не попробуешь то вино,— он слегка кивнул в сторону дверного проема гостиной,— Оно домашнее. — Домашнее,— деловито кивнул Костя, еле шевеля губами.  — И сыр, тоже вкусный,— продолжил Вано, глупо улыбаясь. Он провел рукой вдоль позвоночника Кости,— А то… Я вижу, ты голоден.  Костя фыркнул, утыкаясь лицом ему в плечо. Он шумно втянул воздух носом, крепче сжимая Вано за талию. Костя сделал шаг назад, но его руки ещё держались за бока Вано, будто не в силах отпустить. Глаза блестели в полумраке прихожей. — Ладно,— прошептал он,— Покажи мне своё домашнее вино. Но только глоток. Они перешли в гостиную. Вано налил вина в пустой бокал. Пальцы Кости обхватили его, коснувшись пальцев Вано. Они выпили, не отрывая взглядов друг от друга. Вино было тёплым, терпким, с долгим послевкусием. — Вкусно? — глухо спросил Вано. — Ахуенно,— ответил Костя и поставил бокал. Не на стол. На пол, на мягкий ковёр. Больше слов не было. Вано потянулся к нему, и их губы встретились уже без первоначальной ярости ванной комнаты. Теперь это был медленный, глубокий, исследовательский поцелуй. Вино смешалось на их губах. Костя стонал в его рот, пальцы впиваясь в волосы Вано. Тот, в свою очередь, скользнул руками под его футболку, ладонями ощущая горячую, гладкую кожу, нервно вздрагивающую под прикосновением. Они двигались к дивану, неловко, не разрывая поцелуя. Одежда медленно, со стонами тканей, падала на ковёр. Когда Костя оказался спиной на мягкой ткани дивана, над ним склонился Вано. Его тень накрыла Костю, и в его глазах на миг мелькнула тень сомнения, почти паники. Он был слишком обнажён — физически и эмоционально. Вано увидел это. Он замер, прикоснувшись лбом ко лбу Кости. — Скажи «стоп» в любой момент,— выдохнул он прямо в его губы,— Любой. Понимаешь? Костя кивнул, не в силах вымолвить слово, и потянул его снова к себе, к поцелую, к теплу. Вано был бесконечно терпелив. Его руки, его губы, его слова — всё было инструментом, чтобы не напугать, а увлечь, показать, открыть. Каждое новое прикосновение предварялось тихим вопросом-взглядом. Каждый стон Кости, каждый его вздраг Вано ловил, как драгоценность, и отвечал на них своим дыханием, своими движениями. Он вёл его, мягко и неумолимо, через порог неизвестности, превращая страх в дрожь предвкушения, а неловкость — в неистовую, жадную отдачу. Он медленно расстегнул его джинсы, продолжая целовать бледную шею.  — Сколько часов ты торчишь в зале? — с усмешкой прошептал Костя, оглаживая его мощные плечи.  Вано лишь усмехнулся, слегка кусая кожу вместе ответа. Костя слабо выгнулся и прошипел. Тогда Вано быстрым движением снял с него штаны, откидывая их в темноту комнаты.   — У меня презервативы… — сбито начал он, когда костя потянулся к его штанам сзади,— Не здесь. Полежи минутку, ладно?  — Только если минутку,— шало улыбнулся Костя, приподнимаясь на локтях.  Он проследил за тем, как Вано торопливо вышел из комнаты, и с ярым удовлетворением заметил его выпуклость на штанах. Костя протянул руку к бокалу Вано, стоящему на столике, сделал глоток.  — О, а я уже успел заскучать,— протянул он, когда Вано вернулся и сел рядом с ним на край дивана.  — Да, я вижу,— цокнул он, отнимая у него бокал.  Он сделал глоток, глядя Косте прямо в глаза. Тот поджал губы от открывшейся перед ним картины.  — Кажется,— тихо сказал Вано, ставя бокал обратно на столик,— я вспомнил, на чем мы остановились.  Костя усмехнулся, вновь принимая вес чужого тела.  Они целовались жарко и мокро. Трения было ничтожно мало, и Вано был уверен, что вот-вот сойдет с ума.  — Повернись на живот,— тихо пробормотал он, отрываясь от Кости. — Что? — его взгляд встретился с осоловелыми глазами его визави.  — На живот,— повторил он строже.  Костя со вздохом повернулся к нему спиной, чувствуя как снимают его нижнее белье. Вано поцеловал его в плечо, крепко сжимая его бедра. Костя рвано выдохнул, сжимая до белых костяшек маленькую подушку с красивой вышивкой. Сзади послышался звон пряжки и шуршание ткани. Наконец то.  Вано позволил себе полюбоваться открывшимся видом, пару раз проведу рукой по члену, скрытому тканью боксеров. Костя робко повернул голову через плечо. — Ты собираешься что-то с этим делать?  — Ты слишком дерзкий для того, кого сейчас… — усмехнулся Вано, поднимая глаза к потолку в попытках вспомнить подходящее слово на русском. — Отымеют,— без нотки стеснения подсказал Костя,— Выебут. Трахнут. Давай быстрее.  Вано тихо рассмеялся, с щелком открывая тюбик смазки. Он подсел ближе, рукой упираясь куда-то рядом с лицом Кости.  — Если что, кусай,— прошептал он, медленно проводя рукой между его ягодиц.  Костя слабо кивнул, отворачивая голову и прикрывая глаза.  Движения Вано были медленными, мягкими, сконцентрированными. Такими, чтобы не спугнуть и не сделать больно. Словно Костя хрупкая ваза, которая может разбиться, если подышать на нее под неправильным углом.  Он оградил двумя пальцами колечко мышц, растирая смазку. Костя еле слышно выдохнул, рухнув головой в подушку. Вано решил, что это хороший знак и медленно, почти мучительно, стал вводить один палец внутрь. Костя тихо зашипел.  — Блять,— прошептал он еле слышно.  — Все нормально? — мягко спросил Вано, оставляя влажный поцелуй на его лопатке.  — Да,— выдохнул Костя, приподнимая задницу.  Медленный движения сводили с ума обоих. Вано пытался сдерживаться изо всех сил, наблюдая на метаниями Кости. За тем, как напрягалась его спина, когда палец покидал его тело. За тем, как он тихо выдыхал, когда становился заполненным.  — Хочешь еще? — тихо спросил Вано. — Еще спрашиваешь…  Тогда Вано вылил еще немного смазки прямо между чужих ягодиц и ввел второй палец. Костя выругался громче обычного и вскинул голову.  — Потерпи немного,— попросил его Вано, отвлекая поцелуями в спину.  — Нормально,— выдохнул Костя через зубы,— Мне… мне нравится, когда… больно.  — Да? — с легким удивлением спросил Вано, чувствуя, что готов наброситься на него.  Костя слегка обернулся через плечо, нагло стреляя глазками. Его висок блестел от пота.  — Да,— он несильно кивнул, ухмыляясь.  И это было точкой невозврата. Момент, когда электричество коротнуло внутри Вано.  Он поцеловал его спину в последний раз и стал двигаться быстрее, размашистее.  — Твою мать,— протянул Костя, закатывая глаза.  Вано не удержался и шлепнул его по ягодице, тут же нежно оглаживая её.  Спина Кости влажно блестела в тусклом теплом свете торшера, особенно, когда его мышцы напрягались. Вано продолжал растягивать его, просунув руку между ним и диваном. Он твердо взял его член, медленно проведя по всей длине. Костя впервые откровенно и гортанно застонал, упираясь лбом в обивку дивана.  Вано вытащил пальцы, напоследок шлепнул его по задницу, и перевернул его лицом к себе. У Кости покраснели щеки и часто вздымалась грудь. Он оградил шею Вано, тут же притягивая его к себе для страстного поцелуя. Тот мягко взял его за шею, отстраняя от себя.  — Я буду медленно,— шепотом сказал он, глядя прямо в темные глаза напротив.  — Хорошо,— Костя выглядел так, будто был готов на всё, что предложит ему Вано. Абсолютно все.  Их тела слились медленно, натужно. Как только Вано вошел полностью, он сделал глубокий вдох и перевел взгляд на Костю. Тот ртом глотал густой воздух и не смел отвезти взгляда от лица его любовника.  — Нормально? — одними губами спросил Вано, начиная медленно двигаться.  Костя лишь кивнул, прикрывая глаза.  Для Кости мир сузился до приглушённого света торшера, до запаха их смешавшейся кожи и вина, до ощущения Вано — везде, вокруг, внутри. Это было падением без дна и полётом без крыльев одновременно.  В какой-то момент он закричал, вцепившись в плечи Вано так, что остались следы, и крик этот был не от боли, а от шока освобождения, от того, что невидимая клетка внутри него наконец-то рухнула. * Они лежали, сплетённые, покрытые легким слоем пота и пледом, которое Вано натянул сбоку дивана. Дыхание постепенно выравнивалось. Костя прижался лбом к ключице Вано, слушая, как бьётся его сердце — уже не так часто, но всё ещё сильно. — Подай сигареты,— прошептал Костя в его кожу,— в джинсах. — Пепел в бокал,— ответил Вано, не шевелясь.  Он медленно поднялся, подошел к джинсам Кости, валявшимся у кресла. Вано кинул ему пачку, Костя словил ее, тут же открывая. При свете пламени его лицо казалось умиротворённым и невероятно юным. — Так вот как это,— хрипло сказал Костя, выпуская дым, когда Вано лег рядом с ним.  — Как что? — Он повернул голову к нему. — Всё. Ты. Это. Не так страшно, как я думал. Наоборот. Опасно не страшно. Вано усмехнулся. — Ну, я старался, чтобы ты не испугался до инфаркта. Хотя, в какой-то момент, я думал, ты сбежишь. — Я думал об этом,— признался Костя, глядя на зажженную сигарету, — Где-то на пятой минуте. Но потом… потом ты сделал то, что-то со своей рукой. И я понял, что убегать уже поздно. Поезд ушёл. И я в нём. И ты в нём. Они замолчали. Сигарета медленно тлела, окуривая их тихим, интимным дымком. Всё было просто. Слишком просто, чтобы быть правдой. — Вано,— Костя прижал окурок в бокале и снова улёгся рядом, лицом к лицу, — То, что есть между нами… Пусть это будет нашим секретом. Пока. Слова повисли в воздухе. Вано смотрел в потолок, и по его лицу пробежала тень. Горечь. Крошечная, но острая, как осколок. Он так и знал. Он боялся этого. «Пока» — это была отсрочка. «Секрет» — это означало вернуться в шкаф, пусть и вдвоём. Но он видел глаза Кости. В них не было стыда или отторжения. Была просьба. Усталость. Страх перед миром, который может это сломать. И Вано понял: он не может требовать большего. Не сейчас. — Хорошо,— тихо сказал он, поворачиваясь к Косте и касаясь его щеки, — Наш секрет. Пока. Он поцеловал его — мягко, нежно, в уголок губ, где ещё был привкус табака и их общего пота. — Спасибо,— выдохнул Костя, закрывая глаза. — За… за всё. Даже за секретность. — Не за что,— пробормотал Вано, притягивая его ближе. Горечь растворялась в тепле этого тела, в его доверии. Он выбирал путь не битвы, а осады. Медленной, верной, терпеливой. Потому что то, что лежало рядом с ним сейчас, под пледом на мокром диване, было дороже любой победы, требующей штурма. * Воскресенье отгремело за полночь, когда Мариам вернулась из Батуми. Утро понедельника встретило её будильником, который казался личным оскорблением. Она вползла на кухню, где уже царил знакомый запах свежего кофе, и увидела брата. Вано стоял у окна, держа чашку в руках. Он был уже полностью собран для работы — идеальный костюм, безупречная прическа. Но Мариам, знавшая каждую его микромимику, заметила странность. Он не просто пил кофе. Он смаковал его. Небольшая, едва уловимая улыбка играла на его губах. Взгляд был расфокусированным, направленным не на улицу, а куда-то внутрь себя, в приятное воспоминание. — Кофе. Или смерть,— сдавленно сказала Мариам, падая на стул. — И тебе доброе утро,— Вано вздрогнул и обернулся. Улыбка мгновенно сменилась сдержанной маской,— Турка на плите. Мариам налила себе, сделала огромный глоток и облегченно выдохнула. — Ты не представляешь… — мечтательно протянула она,— Батуми — это было нечто. Илья в порту чуть не устроил стендап для чаек. Уверял, что они — самая честная публика. — Звучит логично,— кивнул Вано, возвращаясь к кофе,— Они хотя бы не строят умное лицо, если не смешно. — Ага. А ты? — она пристально на него посмотрела, — Выжил тут в одиночестве? Не сошёл с ума от тишины? Вано сделал вид, что заинтересован собственной чашкой. — Тишина была… относительной. Мариам с интересом встала со стула и подошла ближе к брату.  — Относительной? То есть? Кто-то был? — ее голос стал игривым, любопытным. — Мог быть,— уклончиво ответил Вано.  — «Мог быть»? О, Вано, это не ответ. Ты весь светишься, как новогодняя ёлка, которую только что включили после года в коробке. Кто включатель? — она не могла скрыть довольной ухмылки. Вано напрягся. Он помнил просьбу Кости. «Секрет. Пока». Он попытался нахмуриться. — Никто не светится. Просто выспался. И… убрался. — Убрался,— Мариам фыркнула,— В костюме в понедельник утром? Ты так не убираешься. Ты убираешься в старых трениках и с лицом мученика. А сейчас у тебя лицо… — она наклонилась, прищурившись, — Лицо человека, который нашёл клад и спрятал его так, что никто не догадается, но сам-то знает, и от этого всё внутри поёт. — Мариам, хватит,— Вано закатил глаза и бросил взгляд на настенные часы,— Фантазии разыгрались от морского воздуха. Пора на работу. — Ладно-ладно,— она не сдавалась, шла за ним в прихожую, наблюдая, как он надевает пальто,— Не говори. Но знаешь, что я видела, когда зашла прошлой ночью? Он замер, застёгивая пуговицу. — На вешалке в прихожей, прямо на твоём любимом крючке, висит ветровка. Не твоя,— она самодовольно скрестила руки на груди,— Совсем. И пахнет она… сигаретами и тем самым дешёвым одеколоном, от которого ты обычно морщишь нос. Тот самый, который использует один определённый наш общий знакомый. Вано резко повернулся к ней. На его лице было паническое «замолчи» и одновременно немой вопрос. — Всё, всё! — она подняла руки, но её глаза смеялись,— Я ничего не знаю. Никакой ветровки не видела. И уж точно не заметила, как ты вчера, ещё до моего приезда, три раза перемывал две чашки, которые стояли на сушилке. Хотя жил тут в одиночестве. Она подошла, поправила ему воротник пальто с непривычной нежностью. — Я просто рада. Очень. Даже если мне ничего не рассказывают. Потому что вижу, — она ткнула пальцем ему в грудь, туда, где сердце, — Здесь. Всё написано здесь. И это… это самое хорошее, что я видела на твоём лице за последнее время. Так что молчи, не молчи, а я всё равно знаю. И я за. Всеми руками. Вано смотрел на неё, и его защитные стены дали трещину. Он не сказал ни слова. Просто наклонился и крепко, по-братски, обнял её на секунду, спрятав лицо у неё в плече. В этом объятии было всё: благодарность, предупреждение, и та самая, огромная, немыслимая радость, которую он не мог выразить словами. Он отпустил её, кивнул, и вышел, хлопнув дверью. Мариам осталась стоять в прихожей, улыбаясь во весь рот. Она подошла к все еще открытому шкафу, аккуратно потрогала рукав чужой ветровки. — Доброе утро, Костя, — тихо сказала она пустой квартире и пошла допивать кофе, чувствуя, что её понедельник начался куда лучше, чем у большинства. У неё был самый лучший в мире секрет. И самый счастливый брат. * Подвальчик, он же бар, был набит, как бочка с сельдью. Воздух густой от пара сигаретного дыма, пива и ожидания. Костя и Илья сидели за столиком у самой стены, слушая очередного комика, который пытался спасти провальный сет о работе в колл-центре. — Слушай, я вчера понял одну вещь,— Илья наклонился поближе к Косте,—Жить с грузинкой — это как жить в самом эпичном, безумном реалити-шоу. Утром ты просыпаешься, а она уже три часа как сварила суп на неделю и пересадила все цветы. А вечером она может заплакать из-за старого фильма и тут же закатить истерику, что ты неправильно складываешь носки. И я… я обожаю каждую секунду этого хаоса. Это же живая жизнь, Кость! Не то что наши унылые русские посиделки с пивом. Костя слушал, улыбался, но внутри его скребла холодная, острая кошка зависти. Не к Илье. К этой лёгкости. К этой возможности сказать вслух: «Я счастлив. Я люблю. Вот она, моя любовь, сидит вон там, и я могу на неё показать». Он не мог. Не «пока не мог». Он с ужасом понимал, что, возможно, никогда не сможет. Даже после той ночи, после той близости, мысль о том, чтобы признать это публично, даже намёком, вызывала в нём приступ такого глухого, родового стыда, что сводило желудок. Он мог быть с Вано в тёмной комнате, но вынести этот свет на всеобщее обозрение… Нет. — Ты чего такой кислый? — спросил Илья, заметив его задумчивость. — Да нет, всё ок, — отмахнулся Костя. — Завидно просто. У тебя всё просто и ясно. Рад за вас.  В этот момент в дверь вошли Вано и Мариам. Мариам сразу помахала Илье, её лицо озарилось улыбкой. Вано шёл сзади, в тёмной куртке, его взгляд скользнул по залу и на долю секунды зацепился за Костю. Костя быстро опустил глаза в стакан, сделав вид, что изучает пивную пену. Его сердце ёкнуло — от радости, что он здесь, и от паники, что сейчас придётся играть. Позже на сцену вышел Илья. И пока он говорил, это был не просто стендап. Это был гимн. Гимн непониманию, восхищению и обожанию. — Встречаться с грузинкой — это как пытаться приручить очень красивый, очень громкий и очень вкусно пахнущий ураган! Вы спрашиваете: «Милая, что на ужин?» А она смотрит на вас, как на идиота, и говорит: «Ужин? Мы же три часа назад обедали! А сейчас будем ужинать!» И ты понимаешь, что логика — это не про это. Это про то, чтобы просто сесть и есть, пока не лопнешь, потому что в каждой ложке — доказательство любви размером с Эльбрус! Мариам сидела, сияя, как маленькое солнце, и время от времени кричала: «Правда!»  Вано смотрел на неё. В его взгляде была тёплая, братская гордость, но глубоко в глазах тонула тень той же самой, горькой зависти, что грызла Костю. Зависти к этой открытости, к этому праву на аплодисменты за свою любовь. Потом вышел Костя. Его сет был другим. Язвительным, бытовым, блестящим. — Жить в Грузии — это постоянный квест «Пойми, что от тебя хотят». Ты заходишь в магазин, такой весь вежливый: «Здравствуйте, можно, пожалуйста, хлеб?» А продавщица смотрит на тебя, как на дурачка, и говорит: «Какой «можно»? Бери хлеб! Он же свежий!» И ты понимаешь, что вежливость здесь — это не магия слов, а скорость, с которой ты хватаешь этот хлеб и несёшься к кассе, пока тебя не опередил более голодный и менее вежливый соотечественник! Зал хохотал. Костя метал искры, но его взгляд упорно избегал того угла, где сидел Вано. Он не смотрел на него ни разу. Это было слишком заметно. Слишком нарочито. Вано сидел неподвижно, его лицо было каменной маской, только пальцы слегка барабанили по коленке. После выступления вся их компания, плюс ещё несколько знакомых комиков, в том числе Уля, весёлая, остроумная, та самая казашка с короткой стрижкой, завалились в соседний бар. Сели на длинный кожанный диван. Костя оказался в одном конце, Вано — в другом, как полюса магнита, отталкивающиеся друг от друга. Вано попытался пробиться сквозь шум. — Твой сет про хлеб — это прямо в точку,— он обращался к Косте через стол,— У меня на работе один клиент… — Да? Спасибо,— Костя перебил его слишком быстро, с фальшивой улыбкой,— А ты слышал, что Уля сегодня рассказывала про казахские «баурсаки»? Это, оказывается, наши «пончики», только с чувством национальной гордости и масла в три раза больше! Он повернулся к Уле, явно давая понять, что разговор окончен. Вано разочарованно поджал губы, но больше ничего не сказал. Позже, когда Вано, проходя мимо, по-дружески попытался положить ему руку на плечо, Костя буквально дёрнулся, как от удара током. — Ой, осторожно! — засмеялся он неестественно громко, — У меня там, кажется, заноза от российской ностальгии засела, можно заразиться. Рука Вано повисла в воздухе, он медленно её убрал, лицо ничего не выражало. Он вернулся на своё место. Прошло полчаса. Костя, подпитываемый пивом и отчаянием, включил лёгкий, почти невинный флирт с Улей. Он ловил её на слове, подкидывал остроты, смеялся её шуткам чуть громче, чем следовало. Он пытался заместить. Вытеснить образ Вано — его запах, его теплоту, его опасную близость — чем-то простым, безопасным, правильным. Девушкой. Улей было весело, она отвечала взаимностью. Вано наблюдал за этим из своего угла. Он не показывал виду, просто медленно пил своё вино, но Мариам, сидевшая рядом, видела, как гаснет свет в его глазах. Как каменеет челюсть. — Всё в порядке? — тихо спросила Мариам, наклоняясь к нему,— Ты какой-то… бледный. Она проследила взглядом туда, куда смотрел её брат, и недовольно поджала губы, сжимая его плечо в знак поддержки. — Устал,— соврал он, не переставая смотреть на Улю, которая не по-дружески близко сидела к Косте,— От работы. От этого шума. — Может, пойдём? — мягко предложила Мариам, переводя взгляд на Вано,—Прогуляемся? — Нет,— Вано покачал головой и поставил бокал на стол,— Я просто поеду домой. Ты останешься? Он поднялся. Его движение было резким. Он не стал прощаться со всеми, просто кивнул в сторону компании и направился к выходу. В последний момент, прежде чем выйти за дверь, он обернулся. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Кости. В глазах Кости была необъяснимая смесь: вины, грусти, мольбы и того самого, невыносимого страха. Вано ничего не сказал. Просто развернулся и ушёл в ночь. Костя смотрел ему вслед, а потом, с усилием, снова повернулся к Уле, продолжив прерванный смех. Но в его смехе уже не было искорки. Была только пустота и тихий, непрекращающийся звон стыда в ушах. Они сидели в одном баре, но между ними пролегла пропасть шириной в целую жизнь, которую Костя всё ещё не был готов пересечь. * Кофейня «Сандали» была тиха в неурочный час между завтраком и ланчем. Запах свежей выпечки и свежемолотых зёрен должен был бодрить, но на Костю он действовал как снотворное. Он сидел, уткнувшись носом в испещрённый каракулями блокнот, но строки расплывались. В ушах вместо музыки заведения стоял отголосок вчерашнего смеха Ули и гулкий звук захлопнувшейся за Вано двери бара. Илья, напротив, излучал энергию атомного реактора. Он что-то быстро строчил, зачёркивал, бормотал под нос и снова писал. — Слушай, смотри, — не отрываясь от блокнота, протянул он листок Косте, — Про маму Мариам. Грузинская мама не спрашивает «как дела?». Она спрашивает «что не так?» с тоном, будто ты уже сказал «всё хорошо!» Гениально? По-моему, гениально!  Костя лениво поднял глаза. Взгляд его был мутным, невидящим. — Да, — буркнул он, — Гениально. А можно про то, как русский человек в Грузии пытается заказать кофе «как дома» и получает взгляд, полный жалости и презрения. Потому что «как дома» — это плохо. Он произнёс это без огонька, ровным, усталым голосом. Это была не шутка, а констатация. Илья оторвался от блокнота и пристально на него посмотрел. — Костя. Ты где? — Где? Здесь,— он моргнул, пытаясь вернуться в реальность,— В кофейне. В Тбилиси. На планете Земля. Хочешь широту и долготу? — Не умничай,— Илья цокнул,— Ты вторую неделю как в тумане. То витаешь, то злой как собака. Вчера на Вано вообще чуть не зарычал, когда он руку тебе на плечо положил. Вы что, поссорились? Имя, произнесённое вслух, задело Костю как удар хлыстом. Он вздрогнул. — Нет. Всё нормально. Просто устал. Материал не пишется. — Пиздишь,— хохотнул Илья,— Материал у тебя пишется всегда. Даже во сне. Ты в депрессии что ли? Или заболел? — Да отстань ты,— вспылил Костя,— Не лезь не в своё дело! Не всем же, как тебе, с утра до вечера улыбаться от счастья, что нашел свою «бурю в стакане чачи»! Голос его сорвался, прозвучал грубее, чем он хотел. Илья откинулся на спинку стула, удивлённый. Он помолчал, наблюдая, как Костя нервно теребит бумажную салфетку, разрывая её на мелкие клочки. — Ладно. Я не лезу,— ответил Илья, но без обычной шутливости,— Просто знай: когда ты ведёшь себя как ублюдок, это не делает тебе чести. И не помогает ни материалу, ни… тому, что у тебя там на душе. Костя замер. Слово «ублюдок» повисло в воздухе, точное и обжигающее. Он и сам себя так чувствовал. По отношению к Вано. По отношению к себе. — Я не знаю, что у тебя творится,— Илья продолжил уже мягче,— Но если есть что-то… какое-то дело, человек, ситуация… которые заставляют тебя чувствовать себя вот так, — он махнул рукой в его сторону, — хмурым, злым и мёртвым внутри… то, может, надо это дело просто доделать? Или, наоборот, бросить к чёртовой матери. Собрать волю в кулак и либо разобраться, либо отрезать. Потому что так… это саморазрушение. Костя смотрел в свою пустую чашку. «Либо разобраться, либо отрезать». Звучало так просто. Разобраться — значит выйти из тени. Признаться. Рискнуть всем. Отрезать — значит… отпустить Вано. Прекратить эти тайные встречи, этот секрет, который стал для него не сладкой тайной, а источником постоянного стыда и страха. — Не всё так просто, Илья,— очень тихо ответил Костя,— Не всё можно «доделать» или «отрезать». Иногда… иногда это часть тебя. Та часть, от которой невозможно избавиться, но и жить с ней… невыносимо. Илья сочувственно вздохнул.  — Ну, если невыносимо, то, может, всё-таки стоит попробовать её… перестать кормить? Не знаю. Просто совет. Костя кивнул, не в силах объяснить. Совет Ильи был рациональным, здоровым. И, возможно, правильным. Но он говорил о «части», как о вредной привычке. А что, если это не часть, а… целое? Что, если, отрезав это, он отрежет от себя возможность чувствовать ту самую, ослепительную полноту жизни, которую узнал в объятиях Вано? Внутри него шла тихая, отчаянная война. Разум, воспитанный в страхе и стыде, твердил: «Отпусти. Это неправильно». Сердце, израненное, но живое, кричало: «Это единственное, что было по-настоящему правильно». Но страх был сильнее. Страх быть отвергнутым миром. Страх причинить боль Вано, втянув его в эту открытую войну. Страх самого себя. Костя глубоко вдохнул, выдохнул и поднял на Илью взгляд, в котором уже нет злости, только усталая покорность. — Ладно. Понял. Не буду больше… ублюдком. Давай про тёщу ещё. Вот, смотри: «Грузинская тёща измеряет твою любовь к её дочери не в цветах и комплиментах, а в килограммах хинкали, которые ты способен съесть за один присест без жалоб на тяжесть в животе». Илья посмотрел на него, оценивая. Видел, что буря ненадолго отступила, оставив после себя пустынное спокойствие. Он решил не давить больше. — Вот это другое дело! — он ухмыльнулся,— Без жалоб на тяжесть… да, это хорошо. Записываю. Они снова погрузились в работу. Всё будто вернулось в норму. Но Костя знал, что это обманчивое спокойствие. Он молча, уже без гнева, а с какой-то щемящей грустью, начал внутренне готовиться к тому, чтобы «перестать кормить» ту самую, самую важную часть себя. Мысль об этом была невыносимой, но она казалась единственным выходом из клетки стыда. И это решение, тихое и ужасное, начало потихоньку убивать в нём что-то живое. * Вечер в офисе натягивал тишину, как похоронный саван. Сквозь панорамное стекло кабинета Вано наблюдал, как по очереди гаснет свет в открытом пространстве. Сотрудники, усталые и весёлые, прощались, торопливо нажимая кнопки лифтов. Он видел их улыбки, слышал обрывки разговоров о планах на вечер — «встретимся в баре», «кино смотрим», «ну наконец-то домой». Каждое слово было крошечным уколом. Его собственная стеклянная крепость была ярко освещена, но абсолютно пуста. На столе царил образцовый порядок: папки выстроены по цвету, компьютер показывал скринсейвер с абстрактными фигурами. Работа была сделана. Переделана. Проверена в третий раз. А в голове — назойливый, пустой гул. Он нажал на кнопку селектора: — Лейла, зайди, пожалуйста. Через минуту в дверь постучали. Вошла секретарша, молодая, старательная девушка с тщательно подобранным макияжем. — Вы звали, Батони Вано? — Кофе. Ещё один. Крепкий, — сказал он, не отрывая взгляда от темнеющего за окном города. Тбилиси зажигал огни, но они казались ему сейчас дешёвой мишурой. Лейла кивнула и через несколько минут вернулась с маленьким серебряным подносом, на котором стояла фарфоровая чашка с дымящимся эспрессо и две аккуратные зефирки — его слабость, о которой она где-то вызнала. Она поставила поднос на край стола, но не ушла. — Батони Вано, может, всё-таки домой? Уже поздно. Вы с самого утра здесь. — Нет, — ответил он резковато,— Я ещё поработаю. Много дел. Ты свободна, можешь идти. Он не видел её лица, но чувствовал её нерешительность. Она сделала шаг ближе. — Вы так устало выглядите. Может, я могу чем-то помочь? Не по работе, а… — её голос стал тише, заигрывающим, — Может, закажу ужин? Или… Вано резко повернулся в кресле. Он увидел её: ухоженные руки, блузку с декольте, сочувственный взгляд, за которым прятался расчётливый интерес. Она видела успешного, одинокого директора. Возможность. Мысль эта пронзила его такой острой, несправедливой обидой, что он едва сдержался. — Лейла, — его голос прозвучал ледяной сталью, отточенной годами подавления эмоций. — Я сказал: ты свободна. И ужин мне не нужен. И твоя «помощь» тоже. Всё. Он видел, как она покраснела, как её глаза округлились от шока и унижения. Она пробормотала «извините» и почти выбежала из кабинета, тихо прикрыв дверь. Вано зажмурился, чувствуя приступ тошноты. Он не хотел быть таким. Он ненавидел эту резкость, это автоматическое отторжение любого, кто пытался приблизиться. Но это был его щит. Единственный, что у него оставался сейчас. Он отпил глоток кофе. Он был горьким и пустым. «Не писал уже неделю». Эта мысль билась в висках навязчивым, болезненным ритмом. Семь дней тишины. Семь дней назад был тот вечер в баре. Взгляд Кости, полный паники. Его флирт с той девушкой… Улей. Его отстранившееся плечо. Вано понимал логику. Костя просил о секретности. «Пусть это будет нашим секретом. Пока». Вано согласился. Но для него «секрет» означал «только между нами». Он не думал, что это означает «замри, исчезни, сделай вид, что ничего не было». Они же… они же перевернули всё. Они были ближе, чем когда-либо. А теперь — тишина. Радиоэфир мёртв. Он чувствовал себя обманутым. Слегка, по-детски обиженным. Была злость, тупая, направленная в никуда. На Костю? На его страх? На самого себя, за то, что позволил себе поверить, что это может быть просто и ясно? Он взял телефон. Прокрутил переписку. Последнее сообщение от Кости было нейтральным, деловым: «Спасибо за выходные. Всё было ахуенно». И всё. Как эпилог к книге, которую больше не будут перечитывать. Вано отшвырнул телефон на стол. Он снова погрузил взгляд в ночной город, но видел не огни, а тёмную воду в бокале на полу своей гостиной. Слышал не гул машин, а сдавленный смех Кости у себя в плечо. Чувствовал не холод стекла, а тепло его кожи под своими ладонями. Он загрузил себя работой, чтобы не думать. Но работа закончилась. А думать не переставал. Он был потерян. Потерян между тем, чего хотел — шуметь, требовать, быть рядом открыто, — и тем, что обещал — хранить тайну, ждать, не давить. Между яростью от несправедливости этого молчания и леденящим страхом, что любое его движение разрушит и этот хрупкий, тайный мир окончательно. Он остался один в своём стеклянном офисе, на самом верху одинокого здания, и чувствовал себя не генеральным директором, а мальчишкой, который подарил кому-то самое дорогое, а тот взял, спрятал в карман и молча ушёл, не оглядываясь. И самая горькая часть правды заключалась в том, что он всё ещё надеялся увидеть в темноте загорающийся экран телефона.  Всё ещё ждал. * Ключ повернулся в замке с глухим, усталым звуком. Вано вошёл в полутьму прихожей, пахнущую пылью и одиночеством. Тело гудело после двух часов в спортзале, где он пытался загнать в мышцы тоску, но она лишь глубже въедалась в кости. Он бросил сумку на пол и замер, услышав из гостиной голоса. На мгновение сердце ёкнуло дикой, несбыточной надеждой, но тут же узнало интонации телевизора. И тихое хрустение попкорна. Он заглянул в гостиную. В свете экрана сидела Мариам, закутанная в его старый домашний плед, с миской на коленях. — Привет, генацвале, — сказала она, не отрываясь от экрана, где героиня лила слёзы в бокал вина, — Приютишь на ночь? У Ильи внезапный мозговой штурм с напарником, а я не хочу слушать, как они два часа спорят, смешно ли слово «перпендикулярно». — Привет, — выдохнул Вано, и в его голосе прорвалось искреннее облегчение,— Оставайся. Он скинул кроссовки и опустился на диван рядом, заняв часть пледа. Они смотрели мелодраму, комментируя: «Да куда она побежала, дура!», «Ну вот, опять он не то говорит!». Это была мирная, братская близость, островок нормальности в море его внутреннего шторма. Потом попкорн закончился, а фильм пошёл на титры. Они вспомнили, как в детстве смотрели индийское кино по единственному каналу, подражая танцам героев на ковре. Как Вано, самый старший из их четы, всегда был режиссёром их домашних спектаклей. Смеялись до слёз. Разговор плавно перетек на переезд. — Скучаю по этому дурацкому фикусу, — призналась Мариам, кивая на огромное растение в углу. — И по твоему ворчанию по утрам. — А я по твоему кофе, — сказал Вано, — Тот, что я варю, всегда на вкус как будто… с тоской.  — Это потому что ты его варишь с тоской, дурак,— рассмеялась Мариам, хлопая его по плечу. Пауза стала теплее, но в ней зазвучала невысказанная нота. И тогда Мариам, глядя в пустой экран, осторожно сказала: — Илья вчера видел Костю. Говорит, тот какой-то… седой внутри. Шутит, но как будто из-под палки. Как ты. Имя, как нож, разрезало уютный вечер. Вано замолчал. Всё его тело напряглось, будто готовясь к удару. Мариам повернулась к нему. В свете уличного фонаря, падавшего из окна, её лицо было серьёзным и бесконечно добрым. — Вано, — прошептала она, — Что происходит? Между вами? Я вижу, как ты мучаешься уже месяц. Он тебя… бросил? И тогда в Вано что-то надломилось. Тишина, длившаяся недели, копившаяся боль, обида, страх и та самая, тщательно скрываемая любовь — всё это хлынуло наружу. Голос его сначала был хриплым, срывающимся, потом набрал силу. Он начал с самого начала. С неуклюжего русского в его старой квартире, со сгоревшей розетки, с того первого концерта, где он увидел не комика, а одинокую душу. Рассказал про медленное сближение, про страх, про телефонные разговоры в темноте, где слова становились опасными и манящими. Про поцелуй в ванной, полный отчаяния и ярости. Про ту ночь у себя дома — про вино, про нежность, смешанную с животным голодом, и про то, как для него это было не просто сексом, а обетом молчаливой верности. И про просьбу Кости: «Секрет. Пока». И про своё наивное понимание, что это не значит «прекрати существовать». — А потом… потом этот вечер в баре,— Вано устало вздохнул, проводя рукой по лицу,— Он отстранился. Флиртовал с другой. Смотрел на меня, как на прокажённого. И… пропал. На месяц, Мариам. Целый месяц тишины. Голос его сорвался. Он сидел, сгорбившись, уставившись в свои большие, сильные руки, которые теперь казались ему бесполезными. Мариам слушала, не перебивая. Её глаза блестели. Потом она молча встала, ушла на кухню и вернулась с бутылкой красного и двумя бокалами. Налила, протянула ему. И он продолжил. Теперь уже не хронологию, а чувства. Про то, как каждый угол квартиры напоминает о нём. Как работа превратилась в каторгу, потому что она не заглушала мыслей. Как он злится — и на Костю за трусость, и на себя за то, что всё ещё ждёт. — Я не знаю, что делать, — прошептал он, наконец выдохнув самое главное, самое страшное,— Потому что я… я люблю его, Мариам. По-настоящему. И это хуже всего. Мариам не сдержала слёз. Они покатились по её щекам тихо, без рыданий. Она не плакала от жалости. Она плакала от той огромной, несправедливой боли, что увидела в брате, и от гордости за его мужество сказать это вслух. Она перебралась через подушку и обняла его, крепко, по-детски, уткнувшись лицом в его плечо. — Дурак, — всхлипнула она, — Оба вы дураки. Но ты… ты хотя бы знаешь, что любишь. Он, наверное, даже себе в этом не признаётся. И они сидели так долго, обнявшись, пока вино в бокалах не стало тёплым. Потом Мариам вытерла слёзы и фыркнула:  — Ну всё, хватит реветь. Давай вспомним, как ты в шестом классе написал любовное письмо Петру Первому для школьной пьесы, и все думали, что ты гений-сценарист, а не просто… И они снова засмеялись. Смеялись сквозь слёзы, дурачились, вспоминали старые шутки. И в этом смехе, в этой простой близости, Вано почувствовал, как что-то ледяное внутри оттаивает. Его жизнь не кончилась. Вот она — его сестра, которая любит его любого. Вот он — его город за окном. Он всё ещё может чувствовать. Всё ещё может хотеть чего-то, кроме этого оцепенения. Перед сном, уже на пороге гостевой комнаты, Мариам обернулась. — Знаешь, что нужно? — с мягкой улыбкой сказала она,— Сменить пластинку. Не в любви, там мы ничего не решим. А в жизни. Сделать что-то для себя. Одно, но своё.  Вано кивнул. Он лёг, но не спал. В голове крутились обрывки мыслей. И вдруг, как вспышка — образ винной лавки их средней сестры, Элены. Уютной, пахнущей дубом и тайнами. Места, где он бывал иногда и чувствовал… покой. Утром он позвонил ей. Элена сняла трубку на третьем гудке. — Алло? — Эле, привет. Это Вано. В трубке повисло короткое, полное удивления молчание. Они не болтали по телефону просто так годами. — Вано? Всё в порядке? Родители? — Всё в порядке. Просто… хотел услышать твой голос. И поговорить. Они проговорили десять минут — о родителях, о её детях, о погоде. Неловкость постепенно таяла. Перед тем, как положить трубку, Вано, стиснув пальцы, выдавил: — Эле, а можно встретиться? В обед? Мне есть что обсудить. * Элена ждала его за столиком у окна. Высокая, статная, с собранными в тугой узел кудрявыми волосами. Она была вылитый отец — те же пронзительные карие глаза, тот же прямой, оценивающий взгляд. Но когда она увидела Вано, в уголках её глаз обозначились лучики мягких морщинок — её версия улыбки. Они обнялись чуть дольше, чем обычно. — Садись, заказывай, — сказала Элена, отодвигая ему меню, — Ты похудел. Офисная жизнь высасывает соки? — Что-то вроде того, — пробормотал Вано, — А ты как? Как дела в империи? Элена разложила свои дела как карты на столе: цветочный магазин, ателье по пошиву свадебных платьев и… винная лавка «Гвино». Она говорила о них с сухим, деловым азартом, но когда речь зашла о вине, в её голосе появились нотки той самой, почти отцовской страсти. — А ты? — спросила она, отодвигая тарелку с почти не тронутым хачапури. — Всё ещё играешь в большого начальника среди бумажек? Вано отпил воды, собираясь с духом. — Эле, у меня к тебе предложение. Деловое. Твоей лавке… — он слегка замешкался,— не нужна ли помощь? Я… я хочу попробовать что-то новое. Не бумаги. Что-то настоящее. Бутылки, людей, истории… Элена нахмурилась. Её брови сошлись в одну строгую линию. — Мне помощь? — она насмешливо фыркнула, — Я сама, Вано, всю жизнь справляюсь. И не хуже любого мужчины. Даже лучше. — Я знаю, — поспешил сказать Вано, — Я не о том. Я не хочу тебя «спасать». Я хочу… учиться. У тебя. Работать. По выходным, вечерами. Барменом, продавцом, грузчиком — не важно. Мне нужно… сменить воздух.  Он сказал это с такой непривычной, обнажённой искренностью, что Элена замолчала. Она долго смотрела на него, её взгляд был нечитаемым, сканирующим. Видела ли она усталость в его глазах? Тень той боли, о которой догадывалась, но в которую не лезла? Она отпила кофе, поставила чашку с тихим стуком. — Ты знаешь, — начала она медленно, глядя в окно, — ты всегда был другим. Не как другие мальчишки. Ты… ты смотрел на виноград, как на чью-то душу, а не как на будущую чачу. У тебя были другие глаза.  Она вздохнула и повернулась к нему. — Лавке всегда нужны хорошие руки. И хорошая голова. Особенно по выходным, когда туристы идут потоком. Но это тяжёло. Не гламурно. Будешь мыть полы и выслушивать дурацкие вопросы. — Буду, — немедленно ответил Вано, и в его глазах вспыхнула искра. Первая за долгие недели, — С удовольствием! Элена снова посмотрела на него, и на этот раз в её строгом взгляде плеснуло то самое, редкое понимание. — Хорошо. Приходи в субботу. К десяти. Опоздаешь — уволю в первый же день. Счёт я оплачиваю. Не спорь со мной даже.  Она поднялась, взяла свою сумку, но перед уходом положила свою сильную, узловатую руку ему на плечо и слегка сжала. — Рада, что позвонил, Ванько. Вано остался сидеть за столом, глядя вслед её прямой, гордой спине. В груди у него что-то ёкнуло и расправилось, как смятый лист бумаги. Это был маленький шаг. Всего лишь работа по выходным. Но это был шаг вперёд. В сторону от того замкнутого круга офиса и тоски. В сторону жизни, которая, как он вдруг смутно почувствовал, могла быть гораздо шире, чем он себе позволял. * Суббота началась для Вано не со звона будильника, а с тихого, лихорадочного возбуждения, пульсирующего под рёбрами. Он пришёл в лавку «Гвино» за десять минут, как и велела Элена, в простых тёмных джинсах и чёрной футболке — его версия униформы. Воздух внутри был прохладным и густым, пахнул старым деревом, воском и подвальной сыростью — запахом времени и терпения. Его встретил Давид, старший бармен. Высокий, с щетиной и улыбкой, в которой не было ни капли снисхождения. — Ну что, новобранец, — сказал он, протягивая руку, — Покажу тебе твою новую церковь. Здесь каждый бочонок — икона, а каждая бутылка — молитва. Они быстро нашли общий язык. Давид объяснял всё с тихим, почти отеческим терпением: как правильно держать штопор, как различать букеты, как рассказывать историю вина так, чтобы человек почувствовал вкус не только во рту, но и в памяти. Вано ловил каждое слово. Его пальцы, привыкшие к клавиатуре и бумагам, с непривычки были неуклюжими, но Давид лишь посмеивался: «Не бойся, она не взорвётся, эта пробка. Она просто стесняется».  Они шутили, смеялись, и Вано ловил себя на мысли, что смеётся легко, по-настоящему, а не из вежливости. Он чувствовал себя на своём месте. Не по должности, а по духу. К вечеру лавка наполнилась гулом голосов и звоном бокалов. И тут в дверь вошли Мариам и Илья. Сестра сразу же поймала его взгляд и улыбнулась, подводя Илью к стойке прямо перед Вано. — Две порции вашего самого солнечного саперави, пожалуйста,— заказала она, сверкая глазами. Вано налил, стараясь сохранить профессиональное спокойствие, но уголки губ предательски дёргались. — Ну как, шеф? — спросила Мариам, делая вид, что серьёзно оценивает его работу,— Не прогорите в первый же день? — Пока держимся, — отшутился Вано, косясь на Илью,— Главное — клиентов не пугать своим лицом. Мариам поняла его намёк. Через пятнадцать минут она нежно толкнула Илью в плечо:  — Дорогой, а сходишь за теми… ну, за конфетами, что я любила в детстве? Там, на углу, в той лавочке. Илья, всегда готовый на подвиги ради неё, с готовностью исчез. Как только дверь закрылась, Мариам облокотилась на стойку. — Ну? Дышится?  — Дышится, — Вано вытер бокал, избегая её взгляда, но голос его был светлее, — И даже… нравится. Я сегодня столько узнал про хванчкару, что могу диссертацию защищать. — Вижу,— деловито кивнула Мариам,— У тебя даже щёки порозовели. Как у человека, а не у офисного призрака,—она сделала глоток вина,— Просто… веселись, ладно? Впитывай. Эта футболка тебе идёт куда больше, чем тот твой дурацкий пиджак. Ты здесь… живешь. Он кивнул, и в этот момент поймал своё отражение в тёмном стекле витрины за полками. Человек за стойкой выглядел уверенным. Занятым делом, которое имело смысл. Его делом. И Мариам была права — он жил. Прямо сейчас. Впервые за долгие недели. * Смена закончилась глубокой ночью. Давид хлопнул его по плечу:  — Не плохо для первого дня, новобранец. В понедельник ноги болеть будут, но душа — петь.  Вано вышел на пустую, омытую ночной прохладой улицу. Воздух был чист и звонок. Он сел в свою машину, но не завёл мотор сразу. Сидел, глядя на спящий фасад лавки, на тусклый свет фонаря, выхватывающий из темноты вывеску «Гвино».  Усталость была приятной, мышечной, а не той, что выедает душу. В теле гудело тихое, удовлетворённое жужжание — от новых знаний, от лёгкой боли в спине, от смеха Давида и одобрительного взгляда сестры. Рассвет на востоке ещё только намечался, сизоватой полосой за горой. Улицы были пустынны и безмолвны. Вано смотрел на них и думал, что его жизнь, подобно этому городу, тоже состоит из слоёв. Офис, семья, обязательства — это был один, верхний, натянутый слой. А под ним всегда был другой — тёплый, хаотичный, живой. Запах вина, вкус домашнего хлеба, смех в баре, тихие разговоры на кухне с сестрой. И этот слой оказался прочнее. Он его выдержал. Выдержал даже месяц тишины. Мысль вернула его к реальности. Он взял телефон в руки. Экран был тёмным. Никаких сообщений. Все те же старые, перечитанные сто раз строчки. Боль вернулась. Острая, знакомая, как старый перелом на погоду. Она обожгла изнутри, заставив сжаться. Но что-то было иначе. Раньше эта боль была всем, она заполняла его, как вода заполняет тонущий корабль. Сейчас она была… локализована. Как шрам. Он чувствовал её, да. Он всё ещё любил Костю. От этого никуда не деться. Но эта любовь теперь была не единственной правдой о нём. Он был ещё и братом Мариам. И новым барменом в лавке сестры. И человеком, который только что провёл день, делая то, что приносило ему тихую, настоящую радость. Он положил телефон на пассажирское сиденье, не блокируя экран, как бы отпуская его. Потом глубоко вдохнул ночной воздух, пахнущий спящим городом и далёким морем. — Ладно, — тихо сказал он самому себе, поворачивая ключ зажигания. — Ладно. Мотор заурчал. Он тронулся с места, оставляя позади тёмную лавку и первый день своей новой, пусть и крошечной, свободы. Боль ехала с ним, на пассажирском сиденье. Но за рулем теперь сидел он сам. И впереди, над крышами домов, медленно, неумолимо, разливался первый, бледно-розовый свет нового утра. * Шум. Сплошной, оглушительный, физически давящий грохот баса и визгливый смех. Лофт Ильи трещал по швам от людей, но Костя сидел в самом тихом его углу — на открытой террасе, закутавшись в чёрную худи с капюшоном, натянутым на глаза. Он был островом молчания в океане веселья. Каждая затяжка сигареты была попыткой выжечь изнутри ледяную пустоту, которая поселилась в его груди полтора месяца назад. Он думал не о вечеринке. Он думал о тепле. О том, как Вано, ещё не тронутый утренней суровостью, прижимался к нему спиной во сне, и это было самым безопасным местом на земле. Теперь без этого тепла ему было холодно всегда. Даже в самую жаркую тбилисскую ночь. Он извращённо гордился этими полутора месяцами молчания. Каждый день был битвой. Он швырял кухонные стулья об пол, когда желание написать «привет» или «как дела» становилось нестерпимым. Под ледяным душем он тёр кожу жёсткой мочалкой до кровавых полос, пытаясь физической болью заглушить память о ладонях Вано на своём теле. Стыд был его тюремщиком, сокамерником и палачом. Он сжирал его изнутри, оставляя лишь пустую, холодную скорлупу, которая сейчас курила на балконе. Вдруг рядом с ним возникла тень. Уля. В коротком платье, с бокалом в одной руке и вторым — для него — в другой. Её короткая чёрная стрижка блестела в свете гирлянд. — Тебе здесь посыпали соли на рану, или ты всегда такой душа компании? — спросила она, протягивая виски. Костя с натужной улыбкой принял бокал.  — Просто люблю смотреть, как веселятся другие. Это вдохновляет на грустные шутки. Они заговорили. Сначала о ерунде. Потом о том, как сложно быть не своим в чужой стране. Уля рассказывала про Казахстан, про ощущение вечного моста между мирами. Костя кивал, находя в её словах болезненно знакомые ноты. Эта общность боли, это понимание без слов — оно было таким лёгким. Таким правильным. И тогда, под шум виски в крови и отчаянное желание доказать хоть что-то самому себе, он сделал шаг. Мягко, почти нежно, заправил прядь её волос за ухо. Его пальцы дрожали, но движение было обдуманным актом агрессии — против себя, против своих мыслей, против призрака Вано, который витал где-то здесь, в этом городе. Их поцелуй был не порывом страсти, а решением. Костя целовал её настойчиво, почти грубо, заглушая внутренний голос, который кричал, что это не те губы, не тот запах, не то чувство. Он целовал, чтобы заткнуть рот собственному стыду. Чтобы самому себе доказать: смотри, я могу. Я нормальный. Вот же, девушка. — Поедем ко мне? — прошептал он ей в губы, не как предложение, а как приказ самому себе. Уля, с блеском в глазах и виски в голове, согласилась. Ключ повернулся в знакомом замке. Они ввалились в прихожую. И тут Костю накрыло. Каждый квадратный сантиметр этой квартиры кричал о Вано. Здесь он чинил розетку. Там, у этого шкафа, они стояли впервые так близко. В гостиной пахло не его сигаретами, а призрачным ароматом домашнего вина и того вечера. Костя показательно, с какой-то жадной, почти злой решимостью, притянул Улю к себе и снова поцеловал. Он вёл её к спальне, бросая вызов теням в углах, вызов этой квартире, вызов своей памяти. «Смотрите, — словно говорил он призракам. — Мне и так хорошо. Мне не нужно то… то неправильное. Вот она, правильная, мягкая, пахнущая женскими духами». Их секс был быстрым, немым, техничным. Костя закрывал глаза, но даже в темноте видел не её лицо. Он делал всё правильно, но каждое прикосновение было ложью, каждое движение — попыткой сбежать от самого себя. Он старался не думать, просто действовать, чтобы не настигло разочарование. Когда всё закончилось, Уля, довольная и сонная, осталась в постели. Костя  вышел на балкон. Рассвет ещё не наступил, но ночь уже стала жидкой, серой. Он закурил. Руки тряслись. Не от возбуждения. От опустошения. Внутри была тихая, оглушительная катастрофа. Он ничего никому не доказал. Ни квартире. Ни Вано. Ни даже самому себе. Напротив. Всё стало только хуже. Потому что теперь, поверх стыда за свою «неправильную» любовь, лёг ещё один слой — стыд за то, что использовал другого человека. За то, что позволил Уле стать инструментом в этой жалкой, внутренней войне. За то, что осквернил память о той, единственной ночи, которая была по-настоящему ослепительной, подменой на эту — пустую и фальшивую. Он смотрел на тёмные очертания своего балкона, того самого, из-за которого он снял эту квартиру. Где они потом сидели с Вано, и тот слушал наброски его шуток. Теперь это было просто холодное бетонное пространство. Как и он сам. Он проиграл. Не Вано. Себе. Он пытался силой воли и телом другого человека выжечь из себя часть своей души. И теперь эта душа, обожжённая и обманутая, болела ещё сильнее. Он затушил сигарету, потирая виски. В квартире за его спиной спала девушка, с которой ему не о чем было говорить. А в городе, под этим серым, предрассветным небом, жил человек, о котором он думал каждую секунду. И единственное, что он теперь доказал — это то, что жить с этим знанием дальше становится только невыносимее.  * Раннее утро субботы в лавке «Гвино» было священным временем. Давид учил Вано тонкостям инвентаризации:  — Смотри, этот «Саперави» из Кахети, 2018 года. Он как строптивый подросток — уже не ребёнок, но ещё не мудрец. Его нужно уговаривать, хвалить. Если открыть бутылку с сердитым лицом, он затаит обиду и не раскроется,— усмехнулся Давид. Вано слушал, делая пометки в планшете, и ловил себя на лёгкой улыбке. Он наслаждался этой почти монашеской тишиной, нарушаемой только шелестом этикеток и мерным голосом Давида. Тишину взорвал звонок над дверью. В лавку вошла Элена. Но не одна. Рядом с ней, смущённо переминаясь с ноги на ногу, стоял их отец, Тамаз. Он был в своём лучшем, слегка поношенном пиджаке, и его пронзительный взгляд медленно скользил по полкам, как штык-нож. — Батоно Давид, Вано, — кивнула Элена, её голос прозвучал чуть громче, чем обычно, — Папа решил… посмотреть на моё новое предприятие. И познакомиться с… новым сотрудником. Последние слова она произнесла с едва уловимой насмешкой, но в глазах читалась тревога. Давид, как опытный дипломат, немедленно выпрямился и заулыбался. — Тамаз-джан, это большая честь! Добро пожаловать в нашу скромную сокровищницу! Отец хмыкнул в ответ, подойдя к ближайшей стойке. Он взял в руки бутылку, повертел её, посмотрел на пробку, на свет. — Так,— начал Тамаз, обращаясь к Элене, но глядя на Вано,— Значит, здесь теперь и мой сын «работает». Научился, говоришь, вино разливать? Вано, собравшись, сделал шаг вперёд.  — Учусь, отец. Не только разливать. Разбираться. — Разбираться,— отец отставил бутылку,— А в офисе… что, разбираться больше не в чем? Карьеру бросил ради того, чтобы тряпкой по бутылкам вытирать? Голос был привычно суровым, но без настоящей злобы. Скорее, с недоумением. — Папа, он помогает,— вступилась за брата Элена,— У него хорошая голова для цифр и клиентов. А руки… руки научатся. — Я не бросил офис, отец,— строго ответил Вано,— Я всё ещё там. А здесь… это для души. И для семьи. Чтобы помогать Эле. И чтобы самому помнить, откуда наши корни растут. Из этой земли. И из этих бутылок. Он указал на полку с винами из их родной деревни, которые Элена специально закупала у знакомых виноделов. Тамаз проследовал за его жестом. Подошёл, взял знакомую бутылку с простой этикеткой. Помолчал. — Это дяди Гиви,— тихо сказал он,— Его виноградник на южном склоне. В том году град побил половину… А вино всё равно получилось. Он повернулся к Вано. Его взгляд смягчился на один градус. — И ты… ты можешь рассказать человеку, чем это вино отличается от того, что на полке рядом? Или только цену назвать? Это был вызов. Но не враждебный. Экзамен. Вано подошёл, взял в руки указанную отцом бутылку. Сердце колотилось, но голос, к его удивлению, был ровным. Он вспомнил всё, что за неделю вбил в него Давид, и что знал с детства, из разговоров за столом. — Это — каберне от дяди Гиви. Из-за града ягоды были меньше, концентрация выше. Поэтому оно… более собранное. Суровое. А вот это, рядом — «Саперави» из Алазани. Там долина, больше солнца, ягода сочнее. Оно… щедрее. Более фруктовое. Но оба честные. В каждом характер года и характер места. Он говорил, не отрываясь от бутылки в руках, боясь увидеть насмешку или разочарование в глазах отца. Когда он закончил, в лавке повисла тишина. Давид одобрительно кивнул. Тамаз смотрел на него долго. Потом медленно кивнул. — Характер, говоришь… — он снова хмыкнул, но в этот раз звук был скорее одобрительным,— Ладно. Разбирайся. Только смотри… — он ткнул пальцем в сторону барной стойки,— Там у тебя полка криво стоит. Клиент увидит — подумает, что хозяин пьяный. Или неряха. Это была не критика. Это было поручение. Приказ привести в порядок своё место. — Сейчас поправлю, отец,— выпрямляясь, как солдат, ответил Вано.  Тамаз ещё секунду постоял, осматривая лавку взглядом хозяина, потом повернулся к выходу. — Эле, поехали. У тебя на складе, ты говорила, ящики проверить нужно. На пороге он обернулся. — А вечером… если не занят «разбирательством», заезжай. Мать долму делала. Передаст тебе для… для знакомых. Дверь закрылась. Давид выдохнул со свистом. — Ну, новобранец, тебя только что приняли в полк,— сказал он, ударяя его по плечу,— С боевым крещением. Вано стоял, всё ещё сжимая в руке бутылку каберне. В груди у него распирало от странного, щемящего чувства. Это не было всеобщим одобрением. Это было что-то большее — крошечное, но реальное пространство для манёвра. Признание его права на выбор. Пусть и выданное с привычной суровостью и поправкой кривой полки. Он аккуратно поставил бутылку на место и пошёл выравнивать ту самую полку у барной стойки. Делал это тщательно, с чувством. Потому что теперь это было не просто работой. Это было его место. Признанное. Пусть и в результате неожиданной и стрессовой инспекции. * Мариам стояла на пороге его комнаты в пижаме с единорогами, что было её высшей формой психологической атаки. — Пойдём. Пожалуйста. Это же его первый сольник! И тебе нужно развеяться. Ты в своей лавке как монах в келье закопался.  Вано, лежавший на диване с книгой о виноделии, даже не поднял глаз. — Нет. — Там будут все наши. Будет весело. — Именно поэтому — нет. — Вано, — голос её стал тише, но твёрже,— Ты что, будешь всю жизнь по углам сидеть, боясь, что наткнёшься на него? Это же твой город. Твои друзья. Твоя жизнь. Он зажмурился. Она была права, чёрт возьми. Он сдался. Бар был набит до отказа. Мариам, используя навыки профессионального танкиста, пробила им место за столиком прямо перед сценой. Вано чувствовал себя как на иголках. Каждый хохот за спиной, каждый скрип двери заставлял его внутренне сжиматься. Он знал, что Костя здесь. Он чувствовал это кожей. Илья вышел, заряженный, как ракета. И понеслось. — Жить с грузинской семьёй — это как пройти курс молодого бойца в армии гостеприимства! Вам кричат «Садитесь!», а в глазах читается: «Сядешь не на тот стул — опозоришь род до седьмого колена!» Мариам заливалась звонким смехом, хлопая в ладоши. Вано улыбался уголками губ, но его взгляд был пустым. Он слышал шутки, но они отскакивали, как горох от стенки.  А потом он почувствовал взгляд. Прицельный, тяжёлый, прожигающий. Со стороны, из темноты за колонной. Мороз пробежал по спине. Он боялся обернуться. Боялся подтвердить. — А вы знаете, как грузинская мама проверяет, хорошая ли невеста у сына? — продолжал Илья, — Она не смотрит, как та готовит. Она смотрит, как та ест её хачапури! Если съедает целиком и просит ещё — значит, уважает труд. Если ковыряет вилкой — всё, брак обречен! Зал взорвался смехом. И Вано, увлечённый абсурдностью и точностью шутки, не удержался и громко, по-настоящему рассмеялся. И в этот момент, всё ещё смеясь, повернул голову налево. Их взгляды встретились. На секунду. Не больше. Костя сидел за столиком у колонны. Один. На лице не было ни улыбки, ни привычной язвительности. Только какая-то пустая, усталая сосредоточенность. Увидев, что Вано смотрит, он едва заметно поджал губы и поднял в его сторону стакан с пивом — жест, между «привет» и «будь здоров». Салют на похоронах. Вано. Просто. Кивнул.  Сдержанно, холодно, как деловому партнёру на расстоянии. И быстро отвернулся, будто обжёгшись. Глухая, знакомая боль снова разлилась в груди, горячая и тяжёлая, как расплавленный свинец. Он её ждал. Но от этого не было легче. Концерт закончился овациями. Мариам вскочила. — Пошли за кулисы! Поздравим! — Не пойду, — тут же отрезал Вано, поднимаясь, — Я подожду тебя у выхода. — Не выйдет! — она вцепилась ему в руку с силой, которой от неё не ожидал,— Илья будет обижен. И я тоже. Пойдём. Она буквально потащила его за собой, обходя толпу. Закулисье было маленьким, душным помещением, пропахшим потом, пивом и победой. Илья, красный и счастливый, обнимался с Максом. А на единственном диване, в дальнем углу, сидел Костя. И на его коленях, обняв его за шею, сидела Уля. Она что-то шептала ему на ухо, а он, уставше улыбаясь, смотрел куда-то в пол. Мир для Вано на секунду замер и резко сузился до этой картинки. У него на коленях. Боль, которую он чувствовал в зале, превратилась во что-то острое и гадкое, в комок колючей проволоки под рёбрами. Он сделал шаг назад, но Мариам уже тянула его вперёд. — Илюша, гений! Ты был блестящим! — крикнула она, бросаясь обнимать парня. Все загалдели, засыпая Илью похвалами. Вано стоял в стороне, как памятник самому себе, выдавив плоскую, ничего не значащую улыбку. Его глаза, против его воли, снова нашли Костю. Тот поднял взгляд. Их глаза встретились ещё раз. Взгляд Кости был сложным — в нём мелькнуло что-то вроде вины, вызова, беспомощности. А потом Костя нарочито медленно, демонстративно, обнял Улю за плечи и снова перевёл взгляд на Илью, включившись в общий хор поздравлений. В этот момент в Вано что-то щёлкнуло. Не громко. Тихо, как переключатель в тёмной комнате. Всё. С этой секунды этот человек, сидящий с девушкой на коленях, этот испуганный, жестокий мальчик, который разменял их «ахуенно» на вот это вот… этот человек был для него мёртв.  Не потому что он с девушкой. А потому что он предпочёл вот эту жалкую, показную ложь той тишине и правде, что были между ними. Он похоронил это сам. И Вано больше не было дела до его могилы. Он подождал ещё минуту, пока Мариам делилась восторгами, потом тихо сказал, глядя в стену:  — Мариам, я пойду. Устал. Поздравь Илью от меня. На этот раз она не стала его удерживать. Возможно, увидела что-то в его лице. Она лишь кивнула. Он вышел, не оглядываясь, прошёл через шумный бар, вышел на прохладную ночную улицу. Воздух пах дождём. Боль никуда не делась, она была теперь частью ландшафта, как старый шрам. Но вместе с ней пришло странное, ледяное облегчение. Больше не нужно ждать. Не нужно пытаться понять. Не нужно мучить себя вопросами. Дверь захлопнулась. И он, наконец, перестал пытаться её открыть. Он просто развернулся и пошёл прочь, оставляя шум и свет позади, в мире, где для него больше не существовало человека по имени Константин. * Жизнь вернулась в свои берега. Не в те же самые — старые, размытые, — а в новые, выкопанные силой воли и привычкой. Вано больше не ловил себя на том, что тянется к телефону после полуночи. Не проигрывал в голове их диалоги. Почти.  Мысли о Косте приходили теперь редко, как незваные гости, и он научился не впускать их дальше порога. Они стучались по ночам, заставляя его либо тихо плакать в подушку от щемящего чувства утраты, либо, стиснув зубы, яростно, почти с ненавистью, доводить себя до разрядки собственной рукой, чтобы физически изгнать призрак.  А утром снова был день. Работа в офисе. Лавка по выходным. Звонок Мариам, которая окончательно переселилась к Илье, но чей смех в трубке оставался самой прочной нитью, связывающей его с миром. В лавке «Гвино» пахло свежей соломой и пылью с дороги — только что привезли новую партию из Кахети. Вано и Элена, засучив рукава, пересчитывали ящики. Работа шла в тишине, нарушаемой только стуком бутылок и сухими командами Элены. Когда последний ящик встал на место, она вытерла руки о фартук и посмотрела на брата. «Ну что, — сказала она, не глядя на него, будто проверяя крепость полки. — Надоело уже метаться между двумя работами? Или привык?» Вано пожал плечами, смахивая пыль с джинсов. «Привыкнуть можно ко всему. Но… да, тяжеловато на два фронта». Элена кивнула, помолчала. Потом, глядя куда-то поверх его головы на ряды бутылок, произнесла ровно, без давления: — Здесь, в лавке, работы будет больше. Клиентов я хочу расширять. Винные ужины делать. Нужен человек с головой. И с руками. Не по выходным. Насовсем, — она перевела на него взгляд,— Думай. Мне ответ сейчас не нужен. Вано замер. Он смотрел на её строгое, родное лицо, на эти полки, которые за несколько месяцев стали для него не чужими, а… своими. Он взвешивал. Офис — это стабильность, одобрение родителей, клетка из стекла и страха. Лавка — это риск, тяжёлые руки, запах вина и дуба, и тихая, ничем не прикрытая правда каждого дня. Тишина между ними длилась недолго, но была насыщенной. — Хорошо, — сказал он, и голос его не дрогнул, — Я согласен. Давай попробуем. Элена не улыбнулась. Она лишь ещё раз кивнула, коротко и деловито, но в её глазах плеснуло что-то похожее на глубокое удовлетворение. — Договорились. В понедельник поговорим с юристом. А сейчас закругляйся, поздно. Вечером, стоя на балконе своей теперь уже по-настоящему пустой квартиры, он позвонил Мариам. — Мариам, у меня новости. Я ухожу с офисной работы. Буду работать на Элену. В лавке. Постоянно.  В трубке на секунду воцарилась тишина, а потом раздался её счастливый визг. — Да что ты говоришь! Вано, это же прекрасно! Илья, иди сюда, слушай! Он услышал, как Илья что-то кричит на заднем плане: «Так держать, братан! Теперь у нас в семье будет персональный поставщик!»  Они оба поздравили его, перебивая друг друга, и Вано впервые за долгое время почувствовал, как по лицу расползается широкая, непринуждённая улыбка. — А давай в пятницу отметим! — предложила Мариам. — В том новом бар, на Мтацминде? Только мы вдвоём, как в старые времена. — Давай, — легко согласился Вано. Пятничный бар был стильным и полупустым. Они уселись у панорамного окна, за которым медленно гасло тбилисское небо, окрашиваясь в цвета старого вина. Заказали текилу с солью и лаймом. Первые глотки были резкими, огненными. Потом алкоголь начал делать своё дело, согревая изнутри и размягчая острые углы. — Значит, лавка,— деловита начала Мариам,— Серьёзно. Папа в курсе? — Элена скажет,— Вано пожал плечами,— А он… он уже видел меня там. Думаю, смирится. Главное, чтобы вина хорошо продавались. — Будут,— усмехнулась она и кивнула,— С твоей серьёзной физиономией и внезапным талантом рассказывать истории… Люди будут покупать даже уксус, если ты скажешь, что у него трагическая судьба и ноты дубовой бочки. А как… как ты сам? С офисом не жалко прощаться? — Знаешь, нет,— ответил Вано после секунды раздумий,— Как будто снимаю тесный пиджак, который всё время давил под мышками. Даже если под ним окажется простая футболка… дышать легче. Они выпили ещё. Разговор тек легко, как река после дождя. Они вспоминали детство, смешные случаи, говорили о планах Элены на лавку. И вот, после второй текилы, Мариам положила руку ему на запястье. — У меня тоже новость, — тихо, серьезно сказала она,— Большая. Илья… он сделал мне предложение. Вано замер, глядя на неё. Он видел сияние в её глазах, ту самую, абсолютную уверенность в счастье, которой ему так не хватало и которой он так искренне завидовал, без горечи. — Мариам, это же чудесно,— он обнял её за плечи, притянул к себе и крепко поцеловал в макушку, — Он твой человек. Я это вижу. Вы будете счастливы. А если нет напомни, что… — У меня не три сестры, с четыре брата,— засмеялась она, вытирая внезапно навернувшиеся слезы,—Спасибо, генацвале. Ты… ты мой самый большой оплот. Всегда. Они помолчали, глядя на огни города. — А ты… — начала Мариам очень осторожно,— ты не думал о том, чтобы тоже… найти своего человека? Настоящего? Не для папы и мамы. Для себя. Чтобы не приходить в пустую квартиру. Чтобы было о ком заботиться… и кто будет заботиться о тебе. Он не ответил сразу. Отпил текилы, почувствовав, как огонь растекается по груди. — Думал. Раньше… думал, что нашёл. Но ошибся. Теперь… не знаю. Не хочу больше ошибаться. — Не «ошибаться» не получится. Это же не математика,— она насмешливо закатила глаза,— Это… прыжок. С завязанными глазами. Но я верю, что для тебя кто-то есть. Ты слишком много любви носишь в себе, чтобы держать её в себе. Он улыбнулся её наивности и мудрости одновременно, и ничего не сказал. Они допили и поехали домой. Мариам — к Илье, Вано — в свою тихую, залитую лунным светом квартиру. Такси медленно спускалось с горы. Вано прижался лбом к прохладному стеклу. Слова сестры висели в воздухе салона. «Найти своего человека. Настоящего». Он закрыл глаза. Раньше на этом месте в воображении немедленно возникал образ — язвительная улыбка, неуклюжие жесты, тёплые глаза. Теперь там была пустота. Но не мёртвая. Скорее… чистая, как холст. Готовая.  Он не знал, придёт ли кто-то, чтобы что-то на ней написать. И боялся этого. И… тихо, очень тихо, где-то на самом дне души, почти заглушённое страхом, начало теплиться крошечное, робкое любопытство. А что, если? Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. Может быть. Машина остановилась у его дома. Он расплатился и вышел. Ночь была тихой и звёздной. Он посмотрел наверх, на тёмные окна своей квартиры, и впервые за долгое время не увидел в них тюрьмы. Увидел просто дом. Который, возможно, когда-нибудь перестанет быть таким пустым. * Гостинная пахла ацетоном и сладковатой химией от лака для ногтей. Уля, склонившись над собственными пальцами ног, с маниакальной концентрацией выводила алую полоску на мизинце. Костя щёлкал пультом, прокручивая список фильмов. Шум телевизора был белым шумом, призванным заглушить гул в его собственной голове. — Кость, а мы кто друг другу? — спросила она, не отрываясь от ногтя.  Вопрос повис в воздухе, резкий и неловкий, как пятно лака на диване. Палец Кости замер на кнопке «ввод». — Не знаю,— Костя пожал плечами,—Друзья. Коллеги. Сообщники по несчастью в комедийных подвалах. — «Сообщники»,— фыркнула Уля,— Это как в шпионском фильме? А в постели мы тоже «сообщники»? — Уля, не сейчас,— в голосе кости слышалось раздражение,— Фильм выбираю. — А когда «сейчас»? Ты всегда так. Словно отмораживаешься, как только начинается разговор не про шутки и не про… вот это, — мотнула головой в сторону спальни. Он промолчал. Стыд, липкий и знакомый, подползал к горлу. Он чувствовал себя грязно. Не из-за неё. Из-за себя. Из-за того, что использовал её тело и её наивную надежду как щит от собственных мыслей. Она была живым доказательством его «нормальности», которое он предъявлял самому себе каждый раз, когда её губы касались его кожи. И каждый раз доказательство рассыпалось в прах, оставляя лишь горький осадок обмана. Она дождалась, пока лак высохнет, аккуратно сложила баночки и встала. Подошла к нему, ещё сидевшему на диване, и без лишних слов оседлала его колени, взяв его лицо в свои липкие от ацетона ладони. — Посмотри на меня. Нормально посмотри. Он заставил себя поднять глаза. Она была красивой. Искренней. И совершенно чужой. — Я люблю тебя,— искренне сказала она,— Понимаешь? Я в тебя влюблена. Мне не нужно «не знаю». Мне нужно знать, что ты чувствуешь. Её слова обожгли его, как удар током. «Люблю». Это слово не должно было звучать здесь, в этой квартире, пропитанной другим, невысказанным чувством. Он чувствовал, как его лицо кривится в натужную, фальшивую улыбку, которую он отрепетировал за месяцы лжи самому себе. — И я тебя… ценю,— хрипло ответил Костя,— Ты мне очень дорога. Это была не правда. И не ложь. Это была эвакуация. Бегство от прямого ответа. Но Уля, ослеплённая своей верой и желанием верить, рассмеялась громко, счастливо, приняв его уклончивость за смущение. — Дурак ты, — прошептала она и прижалась лбом к его лбу, — Молчун ты мой». И тогда Костя, чтобы заглушить её слова, чтобы остановить этот мучительный допрос, чтобы не думать, действовал. Он резко перевернул её, повалив на диван, и накрыл своим телом, начиная целовать — жадно, без нежности, с отчаянной силой.  «Так легче»,— пронеслось в голове. Не нужно говорить. Не нужно чувствовать. Нужно только делать. Движения тела. Физиология. Всё просто, всё правильно Он снимал с неё футболку, и его пальцы скользили по её коже, но в голове, предательски, с болезненной чёткостью, всплывал другой образ. Не эти мягкие округлости, а плоская, твёрдая плоскость мужской груди. Не этот тонкий аромат духов, а смесь пота, домашнего вина и чего-то неуловимого, что было просто Вано. Он целовал её шею, а в ушах стоял эхо чужого, низкого смешка в ванной, слова «ахуенно», сказанного хриплым шёпотом в полутьме. Он старался не думать. Впивался губами в её кожу, как будто мог физически выкусить из памяти чужие прикосновения. Но они были прочнее. Они жили под кожей. Уля стонала под ним, обвивая его ногами, принимая его ярость за страсть, его отчаяние за желание.  А он сжимал зубы и думал только об одном: вот сейчас, в этот самый момент, где-то в этом городе живёт человек, ради забвения которого он сейчас занимается этим циничным, грязным самообманом. И ничего — ровным счётом ничего — не получается. Доказательство снова провалилось.  Осталась только пустота, стыд и холодное, неумолимое знание: он не здесь. Не с ней. Его мысли, его желания, его самая настоящая, постыдная и единственно верная правда были прикованы к другому. И разорвать эти цепи, даже с помощью другого тела, у него не хватало сил. * Вечер в лавке «Гвино» был тихим, меланхоличным. Дождь за окном создавал иллюзию уединённости, будто весь мир свелся к теплому свету ламп над стойкой и бархатной темноте бутылок на полках. Вано, в очках для чтения — он разбирал накладные от нового поставщика, — чувствовал себя в своей тарелке. В этой тишине не было пустоты, она была наполнена смыслом, делом. Звонок над дверью нарушил спокойствие. Вошёл мужчина. Высокий, в дорогом, но не вычурном пальто, со светлыми, почти льняными волосами, собранными в небрежный хвост. Он оглядел лавку оценивающим, но не холодным взглядом и подошёл к стойке. — Добрый вечер. Посоветуйте что-нибудь… неочевидное. Чтобы пахло надеждой,— сказал он. Голос был спокойным, с лёгким, едва уловимым акцентом. Вано, сняв очки, кивнул. — Неочевидное — это наш профиль. Позвольте.  Он налил в бокал образец «Киси» с лёгкой терпкостью и фруктовой нотой. Мужчина попробовал, задумался и одобрительно кивнул. — Беру бутылку. И… можно этот бокал допить здесь? Вано, слегка удивлённый, так как одиночные клиенты редко засиживались, разрешил. Незнакомец присел на высокий стул, поставив локти на стойку. Его взгляд упал на очки, лежащие рядом. — Знаете, эти очки… они вам очень идут. Делают взгляд… мудрым. Комплимент был произнесён легко, без нажима. Вано почувствовал, как по его щекам разливается лёгкий румянец. Он не привык к таким прямым, не связанным с делом, замечаниям. — Спасибо, — пробормотал он, отодвигая очки чуть дальше,— Просто для бумаг. В голове, ясно и чётко, пронеслась мысль Мариам: «Найти своего человека. Настоящего». А потом другая, более новая и робкая: «А что, если… просто попробовать? Не оглядываясь назад?» Они разговорились. Клиент представился — Андрей. Оказалось, он не турист, а недавний переехавший. Из России. — Искал место, где можно… быть собой, не оглядываясь каждую секунду,— сказал он, вращая бокал. Взгляд его стал чуть отстранённым. — А в России… — осторожно начал Вано,— сложно было? Андрей взглянул на него прямо, в его глазах читалась усталая ирония. — Смотря каким быть. Некоторые варианты… не приветствуются. Совсем. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Вано смотрел на него, на спокойное, открытое лицо, на отсутствие тени страха или вызова. Просто констатация. И Вано понял. Не умом — всем существом. Уловил ту самую, неозвученную, но ясную как день частоту. Он улыбнулся. Не из вежливости. А от внезапного, тихого узнавания. О, и ты оттуда. И ты прошёл через это. И ты нашёл сюда дорогу. Улыбка Вано, видимо, сказала Андрею больше слов. Тот ответил своей, более широкой, и разговор потекул легче. Они говорили о Тбилиси, о сложностях переезда, о глупости бюрократии везде и всегда. Андрей оказался остроумным, но без сарказма, начитанным, но не заносчивым. Когда бокал опустел, Андрей взглянул на часы. — Вы, наверное, скоро закрываетесь? — Да, через полчаса, — ответил Вано, и в его голосе прозвучала неожиданная даже для него самого нотка сожаления,— Но не спешите». — А во сколько вы обычно заканчиваете? Совсем? — Обычно… поздно. Уборка, отчёты,— вздохнул Вано. Андрей кивнул, как будто что-то обдумывая. Потом потянулся к аккуратной стопке бумажных салфеток с логотипом лавки, взял одну. — Есть ручка? Вано, немного ошарашенный, молча протянул ему свою. Андрей развернул салфетку и что-то быстро начертал на ней. Его движения были уверенными. Он сложил салфетку вдвое и аккуратно положил её на стойку перед Вано. — Мне здесь нравится. И вино… действительно пахнет надеждой. Если захотите обсудить другие сорта… или что угодно ещё, знаете, где меня найти. Он подмигнул. Легко, без пошлости. Скорее, как человек, делающий смелое, но честное предложение. Взял бутылку, оплатил её, и направился к выходу. — Спокойной ночи, Вано. — Спокойной ночи, Андрей.  Дверь закрылась. Тишина снова наполнила лавку, но теперь она была иной — звонкой, вибрирующей от чего-то нового. Вано медленно взял в руки салфетку. Развернул. Чётким, размашистым почерком был написан номер телефона и одно слово: Андрей. Он долго смотрел на эти цифры. Сердце стучало ровно, но с новой, незнакомой частотой. Это не было землетрясением. Это был… лёгкий, настойчивый стук в дверь. В ту самую дверь, которую он сам для себя захлопнул, решив, что за ней ничего нет. А оказалось, что мир снаружи больше, чем он думал. И в нём есть другие люди. Со своими историями, своими переездами и своей готовностью написать номер на салфетке. Он не стал сразу сохранять номер в телефон. Просто аккуратно положил сложенную салфетку в карман своей рабочей рубашки, прямо над сердцем. Потом вздохнул, снял очки и принялся гасить свет, оставляя лишь дежурную лампу. Работа была закончена. Но что-то, возможно, только начиналось. И впервые за долгое время мысль об этом не пугала его, а вызывала тихое, осторожное любопытство. * Неделю салфетка с номером прожила в кармане его джинсов, потом перекочевала в кошелёк, будто нерешительный музейный экспонат. Вано ловил себя на том, что в тишине лавки или перед сном пальцы сами нащупывали её хрустящий угол. Но набрать он боялся. Боялся снова впустить в свою отлаженную, спокойную жизнь хаос неопределённости, боль возможного отвержения. Но в среду вечером квартира показалась особенно пустой, а тишина слишком громкой. Он взял телефон. Набрал короткое сообщение, стирал, снова набирал. В итоге отправил простое:  Вано                                 20:48 Привет, это Вано из лавки. Как дела? Ответ пришёл почти мгновенно. Тёплый, с эмодзи улыбки:  Андрей                                                       20:48 Привет!  Дела отлично, только что собаку выгулял. Он теперь воняет лужей, но счастлив) А ты как? Их переписка была лёгкой, как игра в пинг-понг. Через полчаса Вано, уже сильнее стучащим сердцем, но с твёрдой рукой, написал: «Если ты свободен в пятницу, может, сходим куда-нибудь? Я знаю одно место с отменным сациви». Андрей ответил согласием и сердечком. Ресторан был не пафосным, а уютным, семейным, с видом на старый дворик. Вано пришёл заранее, волнуясь, как мальчишка. Но когда Андрей вошёл — в той же лёгкой куртке, со спокойной улыбкой — напряжение ушло. Они заказали салаты и хорошее белое вино. Андрей рассказывал о своей семье в Питере. О сестре-враче, о родителях, которые, кажется, догадываются, но предпочитают не говорить вслух. Говорил о друзьях, которые остались, и о тех, кто, как и он, разъехался, спасая свою внутреннюю правду. — Здесь проще дышать, — сказал он, отставляя бокал, — Буквально. И люди… смотрят не так, будто пытаются тебя насквозь просверлить и найти изъян. Вано кивал, понимающе. Он рассказал о Мариам, о её предстоящей свадьбе и о том, как она заставляет его выбирать между семьюдесятью оттенками одного и того же цвета для скатертей. — Ты очень трогательно говоришь о ней, — улыбнулся Андрей, — Видно, что вы близки. — Она — моё всё, — просто сказал Вано и почувствовал, что не боится этой искренности,— Как твой пес для тебя. Андрей рассмеялся и показал на телефоне фото: огромный, лохматый зверь с умными глазами и языком, высунутым от счастья.  — Знакомься, гроза местных котов. Гром.  Лёгкость, с которой тек разговор, удивила самого Вано. Не было необходимости шутить или быть кем-то, кроме себя. Андрей слушал внимательно, его карие глаза отражали искренний интерес и… надежду. Ту самую, осторожную, которую Вано узнавал в себе. И в груди, рядом с привычной осторожностью, проснулась лёгкая, тёплая симпатия. Как первое движение ростка под снегом, неуверенное, но живое. — Кстати, — спросил Вано, отрезая кусочек сыра сулугуни, — А где ты живёшь? Если, конечно, не секрет. Андрей без колебаний назвал улицу и номер дома — недалеко от старого города. Это было доверием. Простым и значимым. Их прервал официант с дымящимися тарелками. Момент лёгкой интимности растворился в запахе специй и общем оживлении, но связь, тонкая нить, уже протянулась между ними. Домой Вано возвращался один, но не одиноким. В теле было приятное тепло от вина и хорошей компании, а в голове ясный, спокойный анализ. Вечер был удачным. Андрей был умным, красивым, своим в главном. С ним было легко. И что самое важное — это не рождало в нём ни паники, ни желания бежать. Напротив, было тихое любопытство: а что, если дать этому шанс? Что, если это и есть тот самый «настоящий», о котором говорила Мариам? Не огонь и пепел, а ровное, тёплое пламя, у которого можно греться, не боясь обжечься. Он раздевался в прихожей, вешал на вешалку свою джинсовку. И его взгляд, скользнув по ряду крючков, зацепился за коричневую ткань в самом углу. Ветровка Кости. Он забыл о ней. Или сделал вид. Теперь она висела тут, как немой укор, как призрак другого выбора, другой боли. Вано на секунду замер, потом решительно снял её с крючка. Ткань была прохладной. Он поднёс её к лицу, машинально вдохнул. Запах почти выветрился. Остался лишь слабый отзвук сигарет и чего-то неуловимого, что когда-то заставляло его сердце биться чаще. Но сейчас этот запах не вызвал ни тоски, ни волны воспоминаний. Вызвал лишь… лёгкую, почти холодную злобу. Не на Костю. На ту ситуацию. На ту беспомощность и боль, в которые он сам себя загнал. — Нет, — тихо сказал он сам себе в тишине прихожей,— Не сейчас. Он аккуратно сложил ветровку и засунул её обратно в глубину шкафа, на верхнюю полку, под стопку старых одеял. Отдаст. Когда-нибудь. Когда это уже не будет иметь никакого значения. Но не сейчас. Сейчас его мысли, его намерения, его робкая, новая надежда были настроены на другую частоту. На частоту, где были спокойные беседы, умные глаза, фотография огромной собаки по кличке Гром и номер телефона на бумажной салфетке, который уже не был просто бумажкой, а стал билетом в возможное будущее. Он закрыл дверцу шкафа и пошёл на кухню ставить чайник. В окне отражалось его лицо — спокойное, усталое, но без привычной складки боли между бровями. Впервые за долгое время он ложился спать с тихим, осторожным чувством, что завтра может быть не просто ещё одним днём, а шагом вперёд. В новую, свою собственную историю. * Утреннее солнце пробивалось сквозь высокие окна лофта, рисуя на бетонном полу длинные, тёплые полосы. Илья и Мариам лежали в груде смятых простыней, в том приятном состоянии, когда ночь уже отступила, а день ещё не начался. Мариам прислонилась спиной к груди Ильи, а тот, лениво обнимая её за талию, играл пальцами в её тёмных, вьющихся волосах, которые пахли его шампунем и чем-то неуловимо своим. — Значит, через две недели твой день, — прошептал Илья у неё над ухом, целуя её в шею,— Подарок уже понятен. Я сам. В подарочной упаковке из… ну, из меня же. Мариам фыркнула, оттолкнув его локтем. — Это каждый день у меня есть. Нужно что-то монументальнее. Или хотя бы с едой. Она перевернулась к нему лицом, положила голову на подушку рядом и подняла руку, ловя солнечный зайчик на грани своего помолвочного кольца. Искры прыгали по бриллианту, как маленькое личное счастье. — Серьёзно, Илья. Что будем делать? Ресторан? — Ресторан? — Илья скривился, будто ему предложили поехать в командировку,— Это же скучно. Все сидят, как на собеседовании. И дорого. У нас же свадьба на носу, экономить надо. В смысле, не на тебе! — поспешил он добавить, видя, как она поднимает бровь, — На всём остальном! Она засмеялась и ткнула его в нос. «Ну, гений, предлагай. Как сэкономить и не быть скучным?» Илья задумался на секунду, его взгляд обвёл их просторный лофт с террасой. «А давай тут. Вечеринка. Большая, шумная. Мы сами всё приготовим. Ну, ты приготовишь, а я буду морально поддерживать и пробовать на свежесть. Музыка, танцы, напитки… и никаких скучных официантов с лицом, как будто они только что налоговую декларацию заполняли». Идея упала на благодатную почву. Глаза Мариам загорелись. — Точно! И гостей позовем! — она приподнялась на локте, уже мысленно составляя список,— Иринку, конечно. И Софию. И Лалу. Она, правда, мужа своего обязательно притащит, того зануду-бухгалтера, но ладно — А Вано? — мягко вставил Илья, проводя пальцем по её брови. — Вано обязательно! Первым в списке, — тут же ответила Мариам, но в её голосе появилась лёгкая тень, — Он… он вроде как с каким-то Андреем общается. Может, его тоже привести. Чтобы не один был. Она умолчала о главном тревожном звоночке в голове. Но Илья его услышал. Он знал своего друга. — А Костю позвать? И остальных наших? Макса, Аню, того парня из Батуми… Мариам замолчала. Она снова улеглась на спину, глядя в потолок. Представила на секунду эту сцену: её брат, только-только начавший оттаивать и улыбаться по-настоящему, и Костя, замкнутый и язвительный, возможно, с той Улей на руках… в одном пространстве. Воздух в лофте казался ей на секунду разреженным. — Не знаю, Илюш, — прошептала она, — Вано… он вроде двигается дальше. Но если они встретятся… — Они взрослые люди, Мари, — осторожно сказал Илья, обнимая её крепче, — И они оба будут среди друзей. На твоём дне рождения. Это… это как нейтральная территория. И вообще, — он прибавил хитро, — кто сказал, что они обязаны общаться? Пусть сидят в разных углах. У нас лофт большой. Мариам вздохнула. Он был прав, конечно. Но сердце сестры тревожно сжалось. Она знала глубину раны у брата. Знала и про Костю — про его мучительные метания, про его попытку построить что-то с Улей, которая, по слухам, уже трещала по швам. — Ладно, — сдалась она, поворачиваясь к нему и целуя в уголок губ, — Позовём. На то он и день рождения, чтобы собирать всех, кого любишь. Даже если они… ну, сами не знают, как друг с другом быть. — Вот и умница, — прошептал Илья, уже отвлекаясь от темы вечеринки и притягивая её ближе. — А теперь давай обсудим меню. Начнём с… тебя на завтрак.  Она засмеялась, отбиваясь подушкой, но тревожная мысль уже поселилась где-то на задворках сознания. Она надеялась, что её брат достаточно окреп. И что вечер её рождения не станет для него новым испытанием, а будет просто весёлым праздником. С новыми лицами, новой музыкой и, возможно, с началом новой, более лёгкой главы для них всех. * Свет заходящего солнца просачивался сквозь полупрозрачные шторы в спальне Андрея, окрашивая стены в тёплые, медовые тона. Воздух был тяжёлым и сладким — смесью пота, свежего белья и едва уловимого дорогого парфюма Андрея. Они лежали на широкой кровати, лишь натянув на бёдра простыню. Тела расслабленные, уставшие, довольные. Вано лежал на спине, глядя в потолок, чувствуя ровное, спокойное биение сердца Андрея, чья рука лежала у него на груди. Это было хорошее молчание. Не то, что давит, а то, что обволакивает, как тёплая вода. — У тебя тут родинки, как созвездие Малая Медведица,— Андрей лениво проводил пальцами по его грудной клетке,— Только медведица, похоже, уснула. — Это не родинки,— фыркнул Вано,— Это шрам от детской войны с нашей виноградной лозой. Я думал, она нападает. — Героическое прошлое,— протянул Андрей,— Мне нравится. Пауза. За окном пролетела птица, отбрасывая быструю тень на стену. — Кстати… — голос Вано стал тише,—Моя сестра. Мариам. У неё скоро день рождения. Она… она пригласила нас. На вечеринку. Вместе. Как… пару. Слова повисли в воздухе. Он чувствовал, как под его ладонью на мгновение замерло дыхание Андрея. Потом раздался тихий, удивлённый присвист. — Пару, говоришь? — он приподнялся на локте, смотря на Вано. В его глазах не было тревоги, только лёгкое изумление и что-то похожее на радость, — Ну что ж. Значит, я прохожу кастинг на роль «приличного молодого человека брата»? — Что-то вроде того,— Вано широко улыбнулся,— Но там будут все её друзья. И мои… ну, знакомые. Может быть, даже тот русский комик. Тот самый. Он произнёс это спокойно, почти отстранённо. И, к собственному удивлению, не почувствовал при этом ни укола боли, ни всплеска тревоги. Имя «Костя» было просто фактом. Частью пейзажа, как та самая виноградная лоза из детства. Колючей, но давно неопасной. — Не страшно? — Андрей всё понимал. Словно святой. Он снова лег рядом, обнимая Вано за плечи.  — Нет,— Вано мотнул головой,— Не страшно. Странно, да. Но не страшно. Это была правда. Лёжа здесь, в этом чужом, но уже таком уютном пространстве, чувствуя тепло другого тела, он с ясностью осознал: он отпустил. Не потому что забыл, а потому что переварил ту боль. Она стала частью его истории, но перестала быть тюрьмой. Костя теперь был воспоминанием. Горьким, важным, но воспоминанием. А здесь, сейчас, в этой постели, была реальность. И она была доброй. Спокойной. Комфортной. Вано повернулся на бок, лицом к Андрею. Тот смотрел на него внимательно, без давления. В его взгляде Вано читал не страсть (она уже отшумела), а тихую, прочную симпатию. Интерес. Возможность. Он потянулся к Андрею, ища его губы в полумраке. Поцелуй был не жарким, а тёплым, почти нежным, долгим. Это был не поиск страсти, а поиск подтверждения. Подтверждения того, что он здесь, на правильной стороне жизни. Что его выбор — этот человек, эта тишина, эта новая глава — верный. Андрей ответил ему тем же, чуть крепче обняв. Потом они снова устроились поудобнее, уже не разговаривая. За окном темнело. В соседней комнате тяжёло вздохнул и перевернулся Гром.  Вано закрыл глаза, вдыхая запах кожи Андрея и чистых простыней. Он чувствовал себя не влюблённым до головокружения, а… на месте. И это ощущение было таким же ценным, как и самая ослепительная страсть. Оно было фундаментом. На котором, возможно, можно было построить что-то настоящее. И первым шагом к этому «настоящему» станет этот день рождения, куда он войдёт не с разбитым сердцем и призраком за спиной, а с красивым, умным мужчиной под руку. Ради этого стоило рискнуть. * Лофт гудел, как гигантский, перегретый улей. Музыка, смех, звон бокалов и гул десятка голосов сливались в единый симфонический хаос счастья. Мариам в центре этого вихря сияла, как маленькое, абсолютное солнце в платье цвета спелой сливы. Она ловила на себе восхищённые взгляды, обнимала гостей и чувствовала себя королевой мира — мира, который она, Илья и их любовь построили вот в этих бетонных стенах. Звонок в дверь. На пороге стояли Вано и Андрей. Вано — в тёмно-синем свитере, который делал его плечи ещё шире, Андрей — в простой серой рубашке, его светлые волосы были аккуратно убраны. Они стояли немного скованно, как два солдата перед смотром. Мариам бросилась к брату, обняла его, а потом отстранилась, окинув Андрея быстрым, сестрински-оценивающим взглядом. Взгляд скользнул от ухоженных рук к спокойным глазам и остановился на его лёгкой, открытой улыбке.  И Мариам улыбнулась в ответ искренне, с одобрением. — Проходите, проходите! Рада видеть! Вано, покажи Андрею, где бар! — крикнула она поверх музыки и растворилась в толпе, увлечённая очередным гостем. Они пробились в большую гостиную, где никто не обратил на них особого внимания, все были слишком заняты собой и праздником. Устроились на свободный кожанный диван в углу. Разговор не клеился, фразы были короткими, обрывистыми, про погоду, про интерьер. — Красивое место,— сказал Андрей. — Да, Илья хорошо его обжил, — кивнул Вано. Неловкость висела между ними, ощутимая, как запах чужих духов. Но потом Андрей, будто невзначай, перекинул руку через спинку дивана, коснувшись плеча Вано. Не обнял, просто положил. И это простое, спокойное прикосновение стало мостиком через неловкость. Вано почувствовал, как плечи самопроизвольно опускаются. Они просидели так некоторое время, наблюдая за весельем. В центре комнаты Илья и Макс разыгрывали что-то вроде пародии на грузинское застолье, где вместо тостов были отрывки из стендап-сетов, а вместо вина бутафорские кубки из фольги. Все вокруг хохотали. Вечеринка действительно дышала жизнью — громкой, немного наивной, искренней. — Принесу нам выпить,— Андрей поднялся с места,— Что будешь? — Виски с колой, спасибо, — ответил Вано. Оставшись один, он позволил себе расслабиться и оглядеться. Увидел Мариам в кругу подруг — Ирину, Софию, Лалу с тем самым серьёзным мужем. Они что-то обсуждали, жестикулируя. Вано поймал её взгляд, улыбнулся и помахал. Она сияюще ответила ему тем же. И тут, будто магнит, его взгляд оторвался от сестры и упал на барную стойку. Костя. Тот стоял, сгорбившись, как будто стараясь занять как можно меньше места. В руке у него был стакан с чем-то тёмным. И он смотрел. Прямо на Вано. Взгляд был не просто внимательным. Он был ищущим. Пробивающим толпу, музыку, время. В нём читалась жадность, злость, боль и какая-то детская, беспомощная надежда. Вано почувствовал, как сердце делает один мощный, болезненный удар где-то в горле. И он позволил себе улыбнуться. Не той холодной, деловой улыбкой из бара, а просто… улыбнуться. Как старому знакомому. И в этот момент, в этот самый миг, с леденящей ясностью он понял: ничего не прошло. Ни-че-го. Возможно, он знал это и раньше, когда клал в пакет коричневую ветровку, которую так и не отдал, собираясь сделать это сегодня. Этот пакет сейчас висел в прихожей, немой свидетель его самообмана. Он не хотел отрывать взгляда. Костя тоже смотрел, и в его глазах теперь читалось чистое, беззащитное сожаление. И тут к Косте подлетела Уля. Она висла у него на плече, что-то громко и весело говорила ему в ухо. Костя на мгновение зажмурился, а потом его лицо мгновенно перестроилось. Он обнял её, наклонился, засмеялся в ответ, изобразив интерес. Его внимание переключилось на неё с такой нарочитой быстротой, что это было почти оскорбительно. Вано заставил себя отвернуться. Сжал кулаки. Всё прошло. Не твоё. Забудь. Вернулся Андрей с напитками.  — Вот, держи. Тут, кажется, виски как вода, но ладно,— он шутил, что-то тихо говорил ему на ухо, но слова доносились до Вано как сквозь вату. Он кивал, делал глоток.  Алкоголь обжигал горло, но приносил долгожданное онемение. Хорошо. Не думать. Через некоторое время, когда давление праздника стало слишком сильным, Вано мутно извинился и направился к стеклянным дверям на террасу. Ему нужен был воздух. Холод. Тишина. Ночь на террасе была прохладной и звёздной. Шум вечеринки здесь превращался в приглушённый, далёкий гул. В воздухе витала влага и запах осенних цветов из соседнего сада. Вано сделал глубокий вдох, закрывая глаза. И тут он услышал знакомое, резкое шипение зажигалки. Открыл глаза. В дальнем углу, в тени, в плетёном кресле сидел Костя и курил. Он дёрнулся, увидев Вано. На секунду в его глазах мелькнула паника, как у школьника, пойманного за курением. Вано хотелось развернуться и уйти. Но ноги не слушались. — Не выношу эту давку, — хрипло сказал Костя, первый нарушая тишину. Его голос был глухим от сигарет и, возможно, от выпитого. — Да, — согласился Вано, останавливаясь в паре шагов. — Шумно. Он сел в соседнее кресло, не глядя на него. Разговор завязался сам собой — вялый, бессмысленный. О том, как Илья обустроил террасу. О том, какая холодная стала ночь. О том, что в Тбилиси осень всегда приходит неожиданно. Они говорили ни о чём, тщательно обходя пропасть, зияющую между каждым словом. Костя потушил окурок в пепельнице и тут же, почти судорожно, достал новую сигарету. Явный сигнал: возвращаться внутрь он не собирается. И вот, выпустив струйку дыма, Костя, не глядя на него, бросил: — А твой блондин… он, что, всегда такой… прилизанный? Или это специально для выхода в свет? Голос его прозвучал язвительно, но под этой язвительностью клокотала голая, несправедливая ревность. Этот тон, этот выпад — всё это вырвало у Вано наружу то, что он держал в себе весь вечер. — А твоя Уля всегда так громко смеётся? — парировал он холодно, — Или это чтобы заглушить внутренний диалог? Ты же первый начал с ней. Ты первый выставил наши… всё это, на всеобщее обозрение! Ссора вспыхнула, как сухая трава. Они не кричали, но слова летели тихие, острые, нацеленные точно в больное. — А что, мне было должно сидеть и ждать, пока ты решишься? Ты же молчал! — А ты написал хоть раз? Хоть слово! Ты предпочёл играть в счастливую парочку с ней! — А ты разве не играешь сейчас? Красивая картинка: успешный бармен в винной лавке и его… аккуратный хуй с горы!  — Хотя бы он не боится быть со мной на людях! Это последнее, вырвавшееся сгоряча, повисло в воздухе. Вано увидел, как Костя побледнел, будто его ударили по лицу. Собственная жестокость обожгла Вано изнутри. Он резко оборвал себя, сел обратно в кресло и закрыл лицо ладонями. Тишина на террасе стала оглушительной. Когда он опустил руки, Костя всё ещё курил, уставившись в ночной город, но его плечи были напряжены до дрожи. — Я… — начал Костя, и его голос был теперь просто усталым, без злости. — Я сделал это из-за страха. Ты прав. Я испугался. Не тебя. Себя. Того, что это со мной происходит. И того, что об этом узнают все. И… сломал всё к чёрту. Сначала себя. Потом нас. Вано слушал. Он понимал. Каждое слово. Этот страх был ему знаком, он жил в нём годами. Но понимание не снимало боли. — Знаешь, что самое гадкое? — тихо сказал Вано, уже не враждебно, — Что я тебя понимаю. И от этого ещё противнее. Потому что прощать тебя за это… мне ещё очень больно. Они снова замолчали. Но теперь это молчание было другим — тяжёлым, но честным. В нём не было больше злобы, только усталость от лжи, которую они несли все эти месяцы. Вано встал. Ему нужно было уходить. Оставаться здесь, в этой тишине, на краю этой пропасти, было невыносимо. — Доброй ночи, Костя, — сказал он, поворачиваясь к двери. На пороге, уже почти уходя, обернулся и добавил то, что не планировал, что вырвалось само, как последний выдох: — Я не жду. Но если… если когда-нибудь перестанешь бояться… знаешь, где меня найти.  Он не стал ждать ответа. Вошёл обратно в шум, тепло и свет, оставив Костю одного в холодной ночи с его сигаретой и с ощущением, что он только что, собственными руками, снова доказал, что он — законченный придурок. А в груди, под рёбрами, там, где всё это время была пустота, вдруг заныла острая, живая, нестерпимая надежда. * Машина мягко гудела, разрезая тёплую тбилисскую ночь. Вано ехал по знакомому маршруту, но сегодня он вёл не к его дому, а к андрееву. В теле приятная, мышечная усталость после долгой смены в лавке. В ушах любимый джаз, льющийся из динамиков.  А в кармане сообщение от Андрея, короткое и обещающее: «Скучаю. Жду. Привези себя. И, может, бутылочку того «Саперави», что пахнет кожей». По губам играла улыбка. Он чувствовал себя… на своём месте. В потоке жизни, которую сам выбрал. Счастливым. И тогда зазвенел телефон. Не звонок. Сообщение. Имя на экране заставило сердце сделать резкий, болезненный кульбит. Костя                                                       23:58 Всно. Извни. Скучащщю. Поезжай щ мне. Сейчас. Текст был написан с дикими ошибками, будто пальцы не слушались. Пьяный. Или отчаянный. Или и то, и другое. Музыка внезапно стала слишком громкой. Вано убавил звук. Машина поползла медленнее. Он оказался в короткой вечерней пробке на проспекте Руставели. Красные огни стоп-сигналов впереди мерцали, как тревожные маячки. В голове началась буря.  Андрей. Стабильный. Умный. С ним безопасно. С ним можно строить отношения. Он уже ждёт. Он отправил сообщение, от которого становится тепло внутри. Костя. Взбалмошный. Раненый. Тот, кто однажды сбежал. Тот, из-за кого сердце до сих пор сжимается в странный момент. Тот, кто сейчас, вероятно, сидит один в пустой квартире и не попадает по буквам. Вано смотрел на красный свет светофора. Он прокручивал сценарии. Если он поедет к Андрею будет приятный, предсказуемый вечер. Тепло, секс, утро вместе. Все как должно быть. Если он свернёт налево, на ту старую улицу… что его ждёт там? Истерика? Слёзы? Ещё одна порция боли? Или… шанс? Шанс на что? На ту самую, сумасшедшую, «ахуенную» правду, которую они оба так трусливо закопали? Светофор сменился на зелёный. Машины тронулись. Вано ехал прямо ещё секунду, двадцать метров… а потом резко, почти на автомате, вывернул руль влево, на узкую улочку, ведущую в его прошлое. Сердце колотилось, как молот. Он достал телефон, набрал сообщение Андрею. Пальцы дрожали. Вано                               00:02 Андрей, прости. Срочные непредвиденные обстоятельства. Не смогу сегодня Извини, пожалуйста. Объясню позже. Он отправил и тут же выключил экран, боясь увидеть ответ. Он уже сделал выбор. Глупый, рискованный, нерациональный выбор. Дверь в квартиру была незаперта. Вано вошёл без стука. В гостиной царил полумрак, только свет с кухни лился в проём. И запах. Запах дешёвого виски и одиночества. Он зашёл на кухню. Костя сидел на кафельном полу, прислонившись к нижним шкафам. Рядом валялась пустая бутылка. Он был в мятых трениках и футболке, волосы всклокочены. Увидев Вано, он медленно поднял голову. На его лице расплылась пьяная, несфокусированная, но бесконечно радостная улыбка. — Пришё-ел, — протянул он, и язык заплетался, — Я знал. Садись. На пол. Здесь… здесь правдиво. Вано, не говоря ни слова, снял куртку, бросил её на стул и опустился на пол напротив, скрестив ноги. Кафель был холодным. Между ними было меньше метра, и воздух искрил. Искрил обидой, невысказанными словами, памятью и этим пьяным, беспомощным признанием в сообщении. — Ты… ты приехал,— пролепетал он, тыча пальцем в его сторону,— А я думал… думал, к своему… блондину поедешь. — Мог бы,— ровно ответил Вано,— Но приехал сюда. Зачем, Костя? — Сказал же,— прошипел Костя, — Скучаю. По тебе. По… по тому, как ты хмуришься, когда я глупость говорю. По твоим рукам. Они тёплые. Помнишь? — Помню. А помнишь, как ты оттолкнул мою руку в баре? При всех? Тишина. Гулкая, тяжёлая. — Помню,— голос Кости сорвался,— Каждый день помню. Я… я тогда пытался убедить себя, что мне это не нужно. Что я не такой. Что это… неправильно. — И убедил? — почти издевательски хмыкнул Вано. — Нет,— Костя мотнул головой, почти плача,— Только всё испортил. И с Улей… это была попытка заткнуть дыру. Но дыра… она только шире стала. Потому что там не ты. Он говорил пьяно, без цензуры, с той самой оголённой искренностью, на которую был способен только в состоянии полного краха. — Я… я любил только тебя,— прошептал он, смотря прямо в глаза Вано,— Боюсь этого слова. Оно меня душит. Но это правда. Любил. Люблю. Даже сейчас, когда ты смотришь на меня, как на говно. И когда ты с ним. Я всё равно люблю. И ненавижу себя за это. Вано слушал, и стена, которую он так долго строил внутри, дала трещину. Не рухнула. Но треснула. Потому что он слышал не манипуляцию, а боль. Ту самую, которую знал слишком хорошо. — Ты разбил мне сердце, Костя,— тихо сказала Вано,— И я… я начал его чинить. С другим человеком. Который не боится. Который меня ждёт. Костя вздрогнул.  — Он… он хороший? — Да. Очень. — Я рад,— одинокая слеза стекла по щеке Кости, он откинул голову назад, все еще смотря на Вано,— Правда, блять, рад. Заслуживаешь хорошего. А я… я испорченный. Сломанный. Тишина повисла снова, но теперь она была пронизана чем-то новым — не злостью, а совместной, невыносимой грустью. Они сидели на холодном полу разобранной кухни, два взрослых мужчины, признавшихся в любви и в невозможности этой любви. И тогда Костя, движимый пьяным отчаянием, потянулся к нему. Его губы искали губы Вано. Но Вано мягко, но твёрдо отстранил его, положив ладони на его плечи. — Нельзя, — выдохнул он,— Я не могу так поступить с Андреем. Я не… я не хочу становиться тем, кто изменяет. Но Костя не отступил. Он не слушал. Отчаяние было сильнее. Он неловко вскарабкался, залез Вано на колени, обвил его шею и начал целовать — не губы, а лицо. Лоб, веки, щёки, подбородок. Быстро, влажно, неистово. — Я хочу быть с тобой, — бормотал он между поцелуями,— Только с тобой. Я исправлюсь. Перестану бояться. Выброшу всё. Просто… не уходи. Не уходи к нему. Выбери меня. Пожалуйста. Его слова были горячими, пьяными, эгоистичными и бесконечно искренними. Вано сидел, застыв, чувствуя на своей коже слёзы и губы Кости. Его руки всё ещё лежали на его плечах, но они уже не отталкивали. Они просто держали. Держали этого сломленного, пьяного, любимого человека, который наконец-то сказал всё, что нужно было сказать. Но сказал слишком поздно? Или как раз вовремя? Вано не знал ответа. Он знал только, что его собственное, недавно такое стабильное счастье, снова треснуло пополам. И на этот раз выбор был ещё страшнее. Потому что в нём не было места полумерам. Вано с трудом, но уложил обессилевшего Костю на кровать. Тот не сопротивлялся, только вцепился пальцами в его рубашку, словно боялся, что тот вот-вот испарится. — Останься… прошу, просто полежи рядом, — бормотал Костя, уткнувшись лицом в подушку. Его слова были густыми, пропитанными алкоголем и болью, — Три месяца… каждый день думал. Выходил на этот дурацкий балкон и представлял, что ты стоишь рядом. С Улей… это был кошмар. Я закрывал глаза, и было… было её тело, а в голове ты. Твои руки. Твой голос. Это было невыносимо, Вано. Просто пиздец как невыносимо… Вано сидел на краю кровати, его спина была прямая, как струна. Каждое слово Кости вонзалось в него, как нож, но он не двигался.  Сильное, почти физическое желание лечь рядом, прижать к себе эту дрожащую, несчастную фигуру, сжигало его изнутри. Он хотел ощутить под ладонью тёплое телосложение его груди, вдохнуть запах его кожи, смешанный с алкоголем, запустить пальцы в его спутанные волосы.  Но он не смел. Не сейчас. Не после сообщения Андрею. Не после своего выбора приехать сюда. — Спи, — глухо говорил он в ответ на каждый пьяный монолог,— Успокойся. Всё будет. Наконец, тяжёлое, прерывистое дыхание Кости выровнялось и погрузилось в хриплый сон. Вано осторожно высвободил из его хватки край рубашки, поправил одеяло и вышел из комнаты, закрыв дверь. Он вышел на балкон. Ночной воздух был пронзительно холодным, но он глотнул его полной грудью, пытаясь очистить голову от хаоса. Достал телефон. Экран светился. Андрей                                                  00:10 Ничего страшного. Надеюсь, всё в порядке.  Спокойной ночи) Просто. Воспитанно. Без упрёков. Эта доброта обожгла сильнее любой истерики. Вано тихо, горько рассмеялся в темноту. Всё было слишком сложно, слишком запутанно. Он чувствовал себя последним подлецом. Он вернулся в гостиную, нашёл на кухне полупустую бутылку вина (не ту, что пил Костя, а другую, приличную), налил себе в случайно найденную чашку. Выпил залпом. Решение пришло само собой: он не поедет ни к кому. Он останется здесь. Чтобы утром, на трезвую голову, посмотреть в глаза и Кости, и самому себе, и наконец всё выяснить. Он лёг на диван, натянув на себя случайно валявшийся плед, и погрузился в тяжёлый, тревожный сон. * Боль. Первое и единственное осознание. Боль пульсировала в висках, ломила все кости, а язык во рту казался куском сукна. Костя открыл глаза, и мир медленно, неохотно собрался из разноцветных пятен в знакомый потолок его спальни.  Он с трудом поднялся, и воспоминания накатили волной: пьяные сообщения, звонок Вано, его приезд, холодный кухонный пол, признания… Стыд, острый и едкий, подступил к горлу. «Боже, что я наделал?» Он прошёл на кухню, чтобы напиться воды. И тут его нос уловил чужой запах. Не резкий, а тонкий, дорогой, знакомый. Запах духов Вано. Сердце Кости упало, а потом забилось с бешеной силой. Он не сбежал. Он… остался? Тишину разорвал тихий шорох из гостиной. Костя замер, как мальчишка, потом медленно, на цыпочках, подошёл к арке. На диване, под пледом в ярком грузинском орнате, спал Вано. Он лежал на боку, лицо было обращено к спинке, одна рука под щекой. Он спал глубоко, но на лбу лежала лёгкая складка, даже во сне. Костя не мог оторвать глаз. Это было так нереально — видеть его здесь, в его доме, спящим, уязвимым. Он не заметил, как Вано открыл глаза. Тот просто повернул голову и поймал его взгляд. Костя вздрогнул, отскочив, как школьник. — Привет, — хрипло сказал Вано, садясь. Его голос был сонным, — Как самочувствие? — Как… как после ядерного взрыва, — пробормотал Костя, отводя глаза, — Ты… ты остался. — Да. Последний поезд на трезвые мысли ушёл. Пришлось ждать утреннего. Они помолчали. Неловкость висела в воздухе густым туманом. — Я… я сейчас завтрак сделаю, — поспешил сказать Костя, спасаясь бегством на кухню, — Яйца есть. И хлеб, кажется, не весь заплесневел. Пока Костя судорожно пытался приготовить яичницу, не спалив её, он чувствовал взгляд Вано, сидящего за кухонным столом. Это было невыносимо и прекрасно одновременно. Минуту назад он готов был провалиться сквозь землю, а теперь жаждал, чтобы этот молчаливый осмотр длился вечность. Когда они сели есть, разговор снова начался с глупостей. Про пережаренные края яичницы. Про то, что у Кости закончилась соль. Про вчерашний дождь. Слова были пустыми, но под ними текла другая, настоящая река. И Вано, отпив воды, аккуратно ступил в её воды. — Ты много чего вчера наговорил, — сказал он, глядя не на Костю, а на свою тарелку, — Про три месяца. Про Улю. Костя замер с вилкой на полпути ко рту. Напрягся, ожидая удара, насмешки. Но он не собирался отступать. Не сейчас. — Да, — выдохнул он, — Говорил. И это всё… правда. С Улей я порвал. Вчера. Вернее, позавчера. Официально. Она… она заслуживает кого-то, кто не представляет другого во время… ну, всего этого. Он сказал это прямо, без привычной иронии. Вано кивнул, словно услышал ожидаемое. — И что теперь? — спросил он тихо. Костя отставил тарелку. Его руки дрожали, но голос стал твёрже. — Теперь… теперь я сижу здесь. С тобой. И не убегаю. И… и прошу прощения. Не за вчерашний пьяный бред. А за всё. За бар, за отстранение, за молчание, за всю трусость, которая заставила нас потратить кучу времени впустую и причинить кучу боли. В первую очередь — тебе. — Простить… — протянул Вано,— это не щелчок выключателем, Костя. Ты разорвал что-то. Я начал строить что-то новое. С другим человеком, который ни в чём передо мной не виноват. — Я знаю,— сказал Костя, сжимая кулаки под столом,— И я не прошу тебя его бросить. Прямо сейчас. Я… я прошу шанса. Шанса всё исправить.  Доказать, что я могу быть другим. Не трусом. Что я готов… быть с тобой. На людях. Всё равно где. — А если через неделю тебе снова станет страшно? — Вано поднял на него взгляд, в его глазах была буря,— Если снова придёт этот твой стыд, и ты снова оттолкнёшь? — Тогда ты имеешь полное право плюнуть мне в лицо и уйти к своему блондину! — горячо прошептал Костя,— И я даже слова не скажу! Но дай мне попробовать! Дай мне показать! Я… я провёл эти месяцы в аду, Вано. В аду самоотрицания. И единственное, что я там понял — что без тебя этот ад будет вечным. Я не прошу лёгкого пути. Я прошу… прошу тебя. Ещё раз. Последний. Он говорил взволнованно, его глаза блестели. Это была не пьяная истерика, а трезвое, выстраданное отчаяние. — А что с Андреем? — после долгой паузы устало спросил Вано,— Я ему должен… объяснение. Как минимум. — Объясни. Скажи правду. Какую-нибудь. Что нашел своего пьяного русского придурка на полу и не смог оставить. Что… что старые чувства оказались сильнее. Он, кажется, умный парень. Поймёт. Не простит, но поймёт. — «Пьяного русского придурка»,— Вано внезапно улыбнулся,— Точное описание. — Самое точное,— Костя тоже попытался улыбнуться,— И этот придурок… он любит тебя. Больше, чем боится. Наконец-то. Они замолчали. Завтрак остывал. Солнечный луч, пробивавшийся через окно, медленно полз по столу, освещая пространство между ними. Это была не победа. Это было перемирие. Хрупкое, ненадёжное, купленное ценой потенциальной чужой боли. — Я не могу обещать тебе ничего, Костя,— Вано поднялся со стула, начал собирать тарелки,— Не сейчас. Мне нужно… нужно время. Подумать. Поговорить с Андреем. Разобраться в себе. Просто знай, что… что всё, что было вчера, я услышал. И оно… что-то изменило. Костя тоже встал, но не подходил ближе, давая ему пространство. — Этого пока достаточно. Я подожду. Я уже научился. Ожидание это, блять, моя новая суперсила. Вано фыркнул, и в этом звуке пробилась тень былой, лёгкой теплоты. Он понёс тарелки к раковине, а Костя стоял и смотрел ему в спину, чувствуя, как в его разбитом похмельном мире медленно, мучительно, но всё же восходит самое главное и самое страшное солнце — надежда. * Вечер в гостиной Вано был тихим и уютным. На низком столе стояла открытая бутылка лёгкого ркацители и два полупустых бокала. За окном окончательно стемнело, и только свет торшера очерчивал островок спокойствия, где на диване сидели брат и сестра. Мариам, поджав под себя ноги, смотрела на Вано с пристальным вниманием. Он выглядел уставшим, но не разбитым. В его глазах была какая-то новая, сложная глубина. — Ну, так что там случилось? — не выдержала она, — Ты ходишь весь вечер, как будто в тебе бомба замедленного действия. С Костей что-то произошло? Ты же видел его на моём дне рождения?  Вано сделал большой глоток вина, поставил бокал и провёл рукой по лицу. — Видел. А потом… потом он написал мне. Пьяный. Я приехал. И… он сказал всё.  Он начал рассказывать. Не спеша, подбирая слова. Про пьяного Костю на полу, про его признания в любви и страхе, про то, как он порвал с Улей. Про свою ночь на диване и тот долгий, выворачивающий наизнанку утренний разговор. Мариам слушала, не перебивая, её глаза постепенно становились всё круглее. — Боже мой, — выдохнула она, когда он закончил, — Это же… это прямо как в моих самых сладких сестринских фантазиях! Ну, кроме пьяной истерики на полу, конечно. Это, знаешь, менее романтично… — Мариам, это не кино, — сухо парировал Вано, но в уголке его рта дрогнула улыбка, — Это больно, грязно и невероятно сложно. — А что сложного? — воскликнула она, жестикулируя бокалом, — Он тебя любит! Ты его любишь! Всё! Радуйся! — Андрей, — напомнил он одним словом. Энтузиазм Мариам немного поугас. Она кивнула. — Да. Андрей. Хороший парень. Красивый, умный, с хорошей собакой… и не твой. — Она посмотрела на брата прямо, — Ты его любишь? Вано долго молчал, глядя на вино в бокале. — Я… мне с ним хорошо. Спокойно. Безопасно. Я ценил это. И уважаю его,— он устало вздохнул,— Но то, что я почувствовал, когда вошёл на ту кухню и увидел Костю… это другой масштаб. Это не спокойствие. Это… землетрясение. От которого всё внутри перестраивается, даже если не хочется. — Значит, выбор уже сделан,— мягко сказала Мариам,— Сердцем. — Головой-то я понимаю, что это самоубийство,— сдавленно сказала Вано,— Снова довериться тому, кто уже сбегал. Кто может снова испугаться. С Андреем… с ним всё было бы надёжно. — Надёжно и скучно! Вано, ты не для надёжности и скуки создан. Ты создан для того, чтобы чинить розетки сумасшедшим русским комикам и смотреть на них так, будто они восьмое чудо света. И он… он создан, чтобы влюбляться в грозных грузин, которые на самом деле плюшевые мишки, и мучиться из-за этого, пока не лопнет. Вы идеально не подходите друг другу. Поэтому и подходите. Вано рассмеялся, и этот смех был искренним, снимающим часть напряжения. — Ты главная фанатка пары, о которой никто не знает. — О, я не просто фанатка! Я промоутер, продюсер и группа поддержки в одном лице! — она подмигнула ему,— Но серьёзно. Ты должен разобраться с Андреем. Как можно быстрее. Это будет честно. И по отношению к нему, и по отношению к себе. Ты не можешь сидеть на двух стульях, когда один из них… ну, тот самый, на котором вы сидели на кухне. Вано кивнул, чувствуя тяжесть этого, но и облегчение от того, что путь ясен. — Знаю. Я позвоню ему. Приглашу встретиться. Скажу… скажу правду. Какую смогу. Они выпили ещё вина. Тишина снова стала комфортной. Потом Мариам вздохнула, глядя на своё кольцо. — Говоря о встречах… Ты будешь у меня шафером? Ну, или как это у нас называется… подружка невесты?  — Конечно, дурочка, — улыбнулся Вано,— Кто ещё будет следить, чтобы Илья не забыл кольцо и не начал вместо тоста читать монолог? — Отлично! А теперь самый главный вопрос, — она приподняла бокал, и её глаза заиграли озорными огоньками,— Ты придёшь на свадьбу с кем-то? Мне нужно заранее знать, чтобы рассадить гостей. И было бы очень символично… ну, чтобы ты был не один. Вано покачал головой, но уже смеясь. — Мариам, свадьба через полгода. Ты не даёшь мне и недели на разборки, а уже рассаживаешь гостей. — Так планирование! — засмеялась она, — Представляешь? Ты в смокинге. Он… ну, он наверняка наденет что-нибудь нелепое и очаровательное. И вы будете танцевать. Ну, или хотя бы стоять рядом, и все будут видеть, как ты на него смотришь. Как тогда на его концерте. Он снова засмеялся, откинувшись на спинку дивана. Мысль, которая ещё неделю назад вызвала бы в нём панику, теперь казалась… пугающей, но возможной. Далекой перспективой, к которой можно было бы осторожно двигаться. — Давай сначала я с ним хотя бы на обычное свидание схожу, ладно? — сказал он, но в голосе не было отказа,— А там посмотрим». — Договорились! — Мариам чокнулась с ним своим бокалом,— За новую, очень сложную и самую правильную главу в жизни моего брата. И за то, чтобы у него наконец-то появился парень, с которым можно будет поругаться из-за того, кто моет посуду! Они выпили, и Вано почувствовал, как камень на душе становится чуть легче. У него была сестра, которая верила в его счастье больше, чем он сам. И, возможно, это было самым важным оружием в той невероятно сложной битве, которую ему только предстояло начать. * Прошла неделя. Неделя тяжелых разговоров, тишины и принятия решений. Вано отправил короткое, но ясное сообщение: Вано                          19:03 Разобрался с Андреем Мы расстались Ответ прилетел почти мгновенно, будто Костя держал телефон в руке: Костя       19:03 Приезжай И Вано поехал. Без сомнений, без мыслей о прошлом или будущем. Только с ветровкой Кости на пассажирском сиденье — последним символом их разлуки, который нужно было вернуть. Дверь открыл уже трезвый, но невероятно серьёзный Костя. Он молча взял из рук Вано куртку, бросил её на стул и, не говоря ни слова, просто обнял его. Крепко, долго, прижимаясь лбом к его плечу. В этом объятии не было страсти, было облегчение. — Пойдём гулять, — предложил Костя, отстранившись, — А то тут стены на меня смотрят как на предателя. — Пойдём, — согласился Вано. Они вышли в наступающие сумерки. Тбилиси в этот час был особенно прекрасен: золото заката цеплялось за черепичные крыши, в узких улочках пахло свежим хлебом и кофе. Они шли без цели, просто рядом. Говорили о ерунде: о новой вывеске на углу, о смешной собаке, которую они увидели, о погоде, которая наконец-то стала по-настоящему осенней. Смеялись. Легко, по-настоящему. Костя, оживляясь, рассказал фрагмент нового монолога — про русского человека, который пытается объяснить грузинской бабушке, что такое «депрессия», а она угощает его чачей со словами «это от всех болезней».  Вано смеялся громко, открыто, и чувствовал, как что-то тяжёлое и скованное внутри него тает, уступая место простому, глупому счастью. Они нашли свободную лавочку на тихой площадке с видом на реку и старый город. Сели. Закат пылал на горизонте, окрашивая всё в багровые и лиловые тона. Разговор сам собой стал глубже, тише. — Я боялся, что ты передумаешь, — признался Костя, закуривая, — Что одумаешься и решишь, что безопасный блондин лучше, чем нервный псих с несмешными шутками. — Я не выбирал между «лучше» и «хуже», — ответил Вано, глядя на дым, стелющийся в прохладном воздухе,— Я выбирал между «правильно для всех» и… «правильно для меня». Даже если «правильно для меня» — это сумасшествие». — Ну, добро пожаловать в сумасшествие, — хрипло улыбнулся Костя, — Оно, предупреждаю, с перебоями электричества и сквозняками. Но зато виды из окон… Он посмотрел на Вано, и в его глазах было всё, что он не договаривал. Потом Костя, глядя куда-то в сторону реки, с той же улыбкой начал говорить о их сексе. Не вульгарно, а с ностальгической, почти нежной откровенностью. — Помнишь, как я тогда… в ванной… прижал тебя к двери? У меня до сих пор в ушах стоит этот звук — наш общий выдох. И потом, у тебя дома… Я тогда думал, что это какая-то магия. Что так не бывает. А потом пытался найти это с другими и… не находил. Потому что магия была не в технике, а в том, что это был ты. Вано слушал, и по его коже бежали мурашки. Он смотрел на профиль Кости, освещённый последними лучами, на его губы, на движение кадыка, когда тот говорил. И в этот момент все осторожность, все «надо подумать», «надо не спешить» испарились. Осталось только желание. Жгучее, нетерпеливое, выстраданное за месяцы разлуки. — Костя, — прервал он его, голос звучал низко и немного дрожал, — Давай вернёмся. Домой. Сейчас. Костя обернулся, поймал его взгляд. Увидел в нём ту же самую, неконтролируемую жажду. Он не ответил словами. Лишь цокнул языком, до конца затянулся, затушил окурок и встал, протягивая руку. Вано взял её, и они пошли обратно быстрым шагом, почти не разговаривая, только их пальцы были сплетены так крепко, что кости ныли. Дверь в квартиру едва успела захлопнуться. Костя набросился на него прямо в прихожей, прижимая к стене. Их поцелуй был не исследованием, а захватом. Голодным, яростным, полным взаимных претензий и тоски.  Рты открывались, языки сплетались в отчаянной борьбе за доминирование, за право быть первым, кто заберёт, кто отметит. Руки рвали одежду: Вано стаскивал с Кости свитер через голову, Костя расстёгивал его рубашку, не обращая внимания на пуговицы, которые с треском отлетали и звонко падали на пол. Они перемещались в спальню, спотыкаясь, не разрывая поцелуя, сбрасывая с себя всё, что мешало. Никакой нежности, никаких предварительных ласк. Это был секс-возвращение, секс-извинение, секс-утверждение.  Вано повалил Костю на кровать, и тот принял его с глухим стоном, обхватив ногами его спину, впиваясь пальцами в его плечи. Их тела, уже знакомые, но отвыкшие, встретились с такой силой, что у обоих перехватило дыхание. Это было не про ласку, а про обладание. Каждый толчок, каждое движение было немой фразой: «Мой. Только мой. Больше ничей. И я — твой. Навсегда».  Костя кричал, не стесняясь, хрипло, срываясь на шёпот, потом снова кричал, когда Вано менял угол, находил то самое место, которое сводило с ума. Вано, обычно сдержанный, издавал низкие, животные звуки, прижимаясь губами к его шее, к ключице, оставляя на влажной коже следы зубов — метки, которые завтра будут напоминать об этом. Они не искали изощрённых поз. Им было нужно максимальное, нестерпимо глубокое соединение, чтобы стереть память о чужих прикосновениях, о времени, потерянном впустую. Костя выгибался, подставляясь, отдаваясь полностью, его глаза, полные слёз от переизбытка чувств, не отрывались от лица Вано.  А Вано смотрел в них, и в этом взгляде не было больше ни злости, ни обиды. Была только абсолютная, всепоглощающая концентрация на моменте, на человеке под ним, на их общем падении в пропасть, из которой они, наконец, не хотели выбираться. Когда наступила развязка, она была почти одновременной, громовой, вырывая у них последние силы. Они рухнули друг на друга, мокрые, тяжело дышащие, в полной тишине, нарушаемой только стуком сердец. Никто не говорил «люблю». Не нужно было. Это было написано на каждой потной ладони, в каждом прерывистом выдохе, в дрожи, которая ещё долго не отпускала их сплетённые тела.  Они просто лежали, и медленно, очень медленно, реальность возвращалась: запах их смешавшегося пота, прохладный воздух комнаты, далёкий гул города за окном. И тихое, безоговорочное знание: вот он. Дом. Тишина в спальне была густой, тёплой, нарушаемой только их постепенно выравнивающимся дыханием. Первым заговорил Костя, лениво протягивая руку за пачкой сигарет с тумбочки. — Ох, — хрипло выдохнул он, закуривая и выпуская струйку дыма в луч уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щель в шторах, — Кажется, я оставил на тебе карту созвездий. Или это следы от астероидной атаки? Придётся неделю ходить в водолазке с горлом под подбородок, как отшельнику. Вано, лежа на спине, провёл рукой по шее и с улыбкой ощутил неровности на коже. — Не беспокойся. У тебя на спине, кажется, целый хребет Уральских гор выдавлен. В качестве ответного…географического дара. Они засмеялись лёгким, расслабленным смехом, в котором не было ни капли напряжения. Это был смех облегчения, понимания и простой, грубой радости от того, что они снова вместе, в одной постели, и ничто больше не мешает. Вано перевернулся на бок, облокотившись на локоть, и смотрел, как Костя курит. В полумраке его профиль казался не таким острым, более мягким. — Кстати, — сказал Вано, — Мариам официально назначила меня шафером. Свидетелем со стороны невесты. Костя повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнули искорки. — Серьёзно? А Илья меня уже неделю уговаривает быть у него свидетелем со стороны жениха! Говорит, так будет «символично и эпично». Боюсь представить, какой у него в голове сценарий,— он хмыкнул, делая затяжку. Вано рассмеялся. Мысль о том, что они будут стоять рядом на такой важной церемонии, не как случайные гости, а как важные, признанные части жизни друг друга и их семьи, наполняла комнату невероятным, тихим теплом. Это было не просто «пойти на свадьбу». Это было заявление. Молчаливое, но ясное. Для всех. — Значит, придётся тебе купить приличный костюм, — пошутил Вано, — А то явишься в своей привычной «форме бомжа-поэта»». — Обещаю, подберу что-нибудь настолько скучное и элегантное, что ты не узнаешь, — парировал Костя, туша сигарету и снова поворачиваясь к нему, — И буду всё время пытаться тебя рассмешить, пока ты несешь кольцо. Они лежали, глядя друг на друга, и это теплое, родное спокойствие разливалось по Вано волнами. Он чувствовал, как его душа, так долго сжатая в комок боли и неопределённости, наконец-то расправляется и начинает петь. Тихим, счастливым, немного нестройным напевом. А сердце колотилось о рёбра не от страха или волнения, а от чистого, почти детского восторга. Он был здесь. И он был дома. Костя, будто почувствовав этот поток счастья, протянул руку и провёл костяшками пальцев по его щеке. — Я так боюсь, что проснусь, и это окажется сном, — прошептал он без привычной иронии, — Или что опять всё испорчу. — Тогда я разбужу тебя, — так же тихо ответил Вано, накрывая его руку своей,— И помогу всё починить. Если что. Они замолчали. В этом молчании не было нужды что-то договаривать, что-то обещать. Всё важное было уже сказано — телами, взглядами, этим смехом на задымленной кухне и на солнечной лавочке. Вано притянул Костю ближе, прижав к себе. Тот уткнулся носом ему в ключицу, и его дыхание стало ровным и глубоким. Снаружи доносился редкий гул машин, пение сверчков где-то вдали, смутный гул ночного города, который жил своей жизнью. Но здесь, в этой комнате, время будто замедлилось, сконцентрировавшись в точке, где два сердца бились почти в унисон. История их любви не была закончена. Она только начинала свою самую важную, самую сложную и самую настоящую главу. В ней будут и ссоры, и страхи, и разговоры с родителями, и поиск своего места в мире друг для друга. Но сейчас, в эту прохладную тбилисскую ночь, под одним одеялом, они были просто двумя людьми, которые нашли друг друга вопреки всему. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё. И это было хорошо.