Под напряжением

Лучи раннего весеннего солнца, игривые и назойливые, пробивались сквозь шторы в их спальне, выхватывая из полумрака детали: смокинг, брошенный на пуфик, как павший гладиатор; одну лаковую туфлю под диваном; вторую — зачем-то на книжной полке. В воздухе витала смесь дорогого одеколона, свежесваренного кофе и секса. Вано стоял на коленях на широком диване, лицо его было сосредоточено и немного потным. Одной рукой он на ощупь застегивал пуговицы на своей белоснежной рубашке, а другой прижимал к уху телефон, из которого несся оглушительный, визгливый поток: — ВАНО, ГДЕ ВЫ?! Весь шатер в цветах, гости начинают подъезжать, шампанское уже потеет, а мои СВИДЕТЕЛИ, моя ОПОРА — ГДЕ ОНИ?! Голос Мариам достиг такой высоты, что у Вано заболело ухо. На диване, в непосредственной близости от его груди, тихо сотрясался от беззвучного смеха Костя. Он стоял на четвереньках, поправляя идеально сидящие, но слегка помятые брюки от костюма. Его спина, обнаженная под расстегнутой рубашкой, была украшена свежими царапинами — результат «утренней проверки посадки». — Мариам, дыши, — пытался успокоить её Вано, судорожно ловля взгляд Кости через плечо и чуть не фыркнув, — Мы уже выезжаем. Через пятнадцать, максимум двадцать… — ЧТО ЗА «МАКСИМУМ»?! У МЕНЯ РОВНО В ЧАС ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ ОТЕЦ ДОЛЖЕН ВЕСТИ МЕНЯ К АЛТАРЮ! А ВЫ… — В трубке послышался новый, голос Ильи, пытавшегося что-то вставить, и звук лёгкой потасовки. Мариам, задыхаясь, продолжила,— ВАНО, Я КЛЯНУСЬ, ЕСЛИ ВЫ ОПОЗДАЕТЕ… В этот момент Костя, не выдержав, громко хихикнул. Мариам замерла в телефонной трубке. — Это что? — с негодованием вздохнула она,— Это что за звук? Это ОН?! ВАНО, ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ?! Вано закрыл глаза, молясь о самообладании.  — Мариам, слушай. Смокинг Кости… он сидел как-то не так. Это было неестественно. Подозрительно. Как свидетель и ответственный человек, я не мог допустить, чтобы он вышел к алтарю в непроверенном обмундировании. Требовался… визуальный и тактильный осмотр. И… ну, в процессе осмотра выяснились некоторые скрытые дефекты. Пришлось устранять. Экстренно. На диване Костя закатился в беззвучном, сотрясающем всё тело хохоте, уткнувшись лицом в подушку. Его плечи дёргались. В трубке наступила мёртвая тишина. Потом раздался долгий, тяжёлый выдох, полный вселенской усталости. — Ладно. Знаете что? Я сейчас так прекрасна и так счастлива, что даже на вашу идиотию сил злиться нет. ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ. И чтобы вы оба сияли, как два начищенных самовара, и ни в коем случае… НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ… не пахли сексом. Поняли? — Как младенцы, — поклялся Вано,— Чистые и пахнущие только надеждой и стиральным порошком. Она бросила трубку. Вано опустил телефон и облокотился лбом о спинку дивана, издав стон, смешанный со смехом. Костя перекатился на спину, заливаясь уже в полный голос. — Подозрительная посадка! — сквозь смех выкрикивал он, — Скрытые дефекты! Вано, ты гений оправданий! — Она просто выбрала счастье вместо ярости, — проворчал Вано, но тоже улыбался, — А теперь давай, свидетель, приводи себя в божеский вид. Ты выглядишь так, будто тебя только что из кустов вытащили. Они помогали друг другу — поправляли галстуки, счищали пылинки, Вано ловко завязал Косте изящный узел на бабочке, с которым тот всегда мучился. Их движения были отлаженными, привычными, в них была та самая домашняя интимность, которая дороже любой страсти. В зеркале отражались два элегантных, возмутительно красивых мужчины, и только их сияющие, полные взаимного понимания глаза выдавали недавний утренний бунт. Шатер, раскинувшийся среди молодой зелени виноградников, был похож на ожившую сказку. Белоснежные ткани мягко колыхались на лёгком ветру, смешиваясь с гирляндами из тубероз, пионов и лаванды. Сотни огоньков, ещё не зажжённых, готовились превратить пространство в звёздное небо с наступлением темноты.  Воздух был густым и многослойным: дразнящий аромат жарящегося на открытом огне мацони с травами, сладковатый дух спелых фруктов на фуршете, горьковатая нота дорогого табака и облака изысканных парфюмов. Официанты в белых перчатках и безупречных смокингах двигались среди гостей с ледяной грацией статуй, но их глаза ловко улавливали малейший жест. На столах, покрытых кружевными скатертями, стояли настоящие произведения искусства из еды: груды сочных хинкали, лаваши, сверкающие золотистой корочкой, салаты, похожие на мозаики, и горы сладостей, от которых захватывало дух. Илья, встретивший их у входа, был воплощением стильного нервного срыва. Белый смокинг сидел на нём безупречно, но лицо было бледным, а руки слегка дрожали. — Ребята… Я не могу. Сердце выскакивает. Я забыл свою речь. Она там… она такая… я просто умру от красоты, не дойдя до алтаря.. Вано обнял его за плечи, отведя чуть в сторону, под сенью старой оливы. — Илья. Слушай меня. Забудь про речь. Забудь про всех этих людей. Видишь ту дверь? — он кивнул в сторону дома, откуда должна была появиться Мариам, — Из неё сейчас выйдет твоё будущее. Твоё счастье. Всё, что тебе нужно — это посмотреть на неё и сказать то, что чувствуешь. Даже если это будет «Мариам, твои глаза красивее, чем два самых спелых баклажана на базаре». Она поймёт. Потому что она твоя. Всё остальное шум. Дыши. Вместе со мной. Вдох… выдох. Медленные, глубокие вдохи, твёрдый взгляд Вано, его спокойный, не допускающий сомнений голос — всё это подействовало. Паника в глазах Ильи стала отступать, уступая место сосредоточенности. Он кивнул, сжал Вано руку и, выпрямившись, пошёл навстречу подъезжающим гостям. Костя, наблюдавший за этой сценой с двумя бокалами шампанского, подошёл и молча протянул один Вано. — Спасибо, — выдохнул Вано, делая глоток,— Жених на грани. Но живой. — Ты с ним как с нервной лошадью, — усмехнулся Костя. — Зато это действует. Они стояли бок о бок, наблюдая, как шатер наполняется. И вот подъехала машина родителей. Тамаз вышел первым, подал руку Нане. Они были великолепны: он в строгом, но безукоризненном костюме, с седыми висками и тем же пронзительным взглядом; она в платье цвета слоновой кости, с короной из седых волос и сияющими глазами. Их лица, обычно хранившие отпечаток грузинской суровости, сейчас светились чистым, безоговорочным счастьем. Они направились прямо к дочери. Объятия были долгими, крепкими. Потом отец повернулся к Илье, положил ему руку на плечо и что-то сказал, глядя прямо в глаза. Илья слушал, кивая, и по его лицу разливалось облегчение и гордость. Мама поправила Илье галстук, потом обняла его, прижав к своей пышной груди. Картина принятия была настолько ясной и тёплой, что у многих гостей навернулись слёзы. Вано смотрел на это, медленно потягивая шампанское. В его груди кольнула знакомая, сладкая и горькая одновременно, надежда. Вот так. Тихо, без фанфар. Просто — приняли. «Может, и для нас когда-нибудь…» Костя, словно прочитав его мысли, придвинулся чуть ближе, так что их плечи почти соприкасались. — Солидно, — тихо произнёс он, глядя на них,— Как будто не просто в семью принимают, а в клан. Со всеми правами и обязанностями. — Главное, что допускают, — также тихо ответил Вано,— И что он свой. По-настоящему. Их руки под широкими складками смокингов нашли друг друга. Пальцы сплелись крепко, на секунду, передавая целый поток слов, которые сейчас нельзя было произнести вслух: «Я здесь. Я с тобой. И наша очередь тоже придёт». Церемония началась. Под нежнейшие звуки живой музыки, сквозь живой коридор из улыбок и слёз, к алтарю из виноградных лоз и белых роз шла Мариам. Она была не просто красивой. Она была сиянием. Платье струилось за ней, как молочная река, а лицо под фатой светилось таким внутренним светом, что затмевало весеннее солнце. Рядом с ней, выпрямившись во весь свой немалый рост, шагал Вано. Его рука, на которую она опиралась, была не просто поддержкой — она была скалой, оплотом, гарантией. На его лице застыло выражение такой невероятной смеси — гордости, нежности, ответственности и лёгкого удивления («Неужели это выросла из той хулиганки, что разбивала коленки?») — что даже суровый Тамаз смахнул украдкой слезу. В руках Вано, на бархатной подушке, лежали два обручальных кольца — простые, но безупречные. Он держал их так, будто это были не украшения, а государственная печать. Напротив, рядом с Ильёй, стараясь выглядеть максимально представительно, стоял Костя. Его смокинг сидел безупречно, поза была прямой, но всё его внимание было приковано не к жениху и не к невесте. Он смотрел на Вано. Взгляд его был абсолютно неподдельным, лишённым привычной иронии или защиты. В нём читалось восхищение, бесконечная нежность и та самая, всепоглощающая любовь, которую он больше не боялся признавать даже перед самим собой.  Он смотрел, как Вано, серьёзный и прекрасный, исполняет свою важнейшую миссию, и в его глазах горело простое, ясное знание: «Вот он. Мой человек. Самый лучший на свете». Вано чувствовал этот взгляд на себе, как физическое тепло. Он ловил его краем глаза, и в самый торжественный момент, когда священник начинал говорить о вечности, их взгляды встретились и скрепились на долгую секунду. В этом немом диалоге было больше клятв, чем в любых произнесённых словах. Это был их личный обет, данный посреди всеобщего праздника. Пир после церемонии был тем, что грузины называют «настоящим». Музыка лилась рекой, тосты сменяли друг друга с пулемётной скоростью, а танцевальный круг, в который втягивал всех, от мала до велика, казался, не имел конца.  Костя и Вано сидели за столом новобрачных, по праву самых близких. Они ели, пили, смеялись над шутками, поднимали бокалы. Но между ними висело невысказанное, электризующее напряжение, накопленное за весь этот эмоциональный день. И вот Костя, под предлогтом того, чтобы налить Вано вина, наклонился к нему так близко, что его губы почти коснулись мочки уха. Тёплое, винное дыхание и шёпот, полный самой наглой и озорной интимности, обожгли Вано: — Ладно, раз уж мы здесь в роли важных фигур… Знаешь про русскую свадебную традицию для свидетелей? Чтобы счастье молодых было крепким-крепким и на всю жизнь, их свидетели обязательно должны в день свадьбы… ну… потрахаться. Символически скрепить союз, так сказать. Игнорировать — к разладу и бесплодию. Ну, у молодых. Вано, как раз отправлявший в рот вилку с нежнейшим пхали, поперхнулся так, что слёзы брызнули из глаз. Он откашлялся, глядя на Костю с выражением полного «ты-с-ума-сошёл». — Ты это… только что придумал? — Клянусь здоровьем Ильи и будущим потомством Мариам! — с неподдельной, театральной убеждённостью прошептал Костя,— Древняя, как матрёшка, примета! Особенно действенна в грузинских виноградниках! Впитать дух места, так сказать. Ты что, хочешь рисковать их счастьем? В его глазах плясали чертики. Азарт, смешанный с абсолютной, детской глупостью и непреодолимым желанием, вспыхнул между ними, как искра в сухой траве. Риск быть пойманными, безумие самой затеи, давящая, праздничная публичность вокруг — всё это лишь разжигало огонь. Обменявшись красноречивым взглядом, они, будто по сигналу, стали незаметно отодвигать стулья. Через минуту, под предлогом «проверить, всё ли в порядке с машиной» и «помочь донести торт», они скользнули из-под полога шатра в наступающие сумерки. Прохладный вечерний воздух обжёг разгорячённые лица. Быстрыми шагами, стараясь не привлекать внимания, они пересекли освещённую площадку и нырнули в сторону каменной пристройки — стилизованной под старинный погреб, где располагались удобства. Тяжёлая деревянная дверь с железной скобой захлопнулась за ними, отрезав музыку и гомон. Их встретила гулкая, прохладная тишина и запах старого камня, моющих средств и чего-то сладковатого — может, от цветов в вазах. Они не стали искать свободную кабинку, первая же была открыта. Заскочив внутрь, Вано повернул ключ, и щелчок замка прозвучал громовым раскатом в тишине. Их не нужно было разогревать. Адреналин и запретность момента сняли все барьеры. Они вцепились друг в друга прямо у двери. Поцелуй был не любовным, а захватническим — губы, зубы, языки сплетались в отчаянной, немой драке за право обладать, за право быть первым, кто забудет обо всём на свете. Руки рвали на себе одежду, но не снимали её до конца, не было времени. Ловкие пальцы Кости расстегнули брюки Вано, его ладонь скользнула внутрь, и Вано вскрикнул прямо в его рот, откинув голову и ударившись затылком о дверь. — Тише, — прохрипел Костя, но в его голосе не было упрёка, только дикое возбуждение,— Здесь же… все… Но он и сам не мог сдержаться. Отстранившись, он опустился перед Вано на колени прямо на холодный каменный пол, не обращая ни малейшего внимания на дорогую ткань брюк.  Взгляд, который он поднял снизу вверх, был одновременно молящим, торжествующим и безумно влюблённым. Это был взгляд адепта, совершающего самый важный, самый тайный обряд. — Боже мой,— жарко выдохнул Вано, аккуратно кладя ладонь на затылок Кости, не толкая или направляя, просто придерживая, чтобы не сойти с ума. Костя лишь самодовольно хмыкнул, обращая все свое внимание к ремню на чужих брюках. Тяжелые вздохни наполнили маленькое сырое помещение. Ремень звякнул пряжкой, позволяя Вано дышать свободнее. Затем подрагивающие, но решительные пальцы Кости стали нарочито медленно снимать с него штаны. — Костя, пожалуйста,— с нетерпением прошептал Вано, намекая о том, что им нужно ускориться. — Что, уже не терпится? — хмыкнул Костя, бросая взгляд исподлобья.  — Просто… — Вано резко прервался на вздох и прикрыл глаза, когда Костя положил теплую ладонь на его член, скрытый тканью трусов,— Просто нам нужно быстрее… — Кто сказал? — шепнул его визави, приближаясь ближе к очагу его возбуждения. Костя широко лизнул его черед трусы. Вано сдавленно прошипел, откидывая голову назад, встречаясь с холодной стеной.  — Веди меня,— прошептал Костя, снимая его трусы. Он мягко сжал его за запястье руки, которая все еще лежала у него на затылке.  Вано слабо кивнул, устремляя свой взгляд на то, как Костя беззастенчиво облизывает его член по всей длине. Он игрался с его длинными волосами, то сжимая, то отпуская их, заставляя дыхание Кости быть неровным, сбитым, немного даже жалким.  — Вот так,— еле шевеля губами, вздохнул Вано, когда Костя обхватил его губами. Он тут же плавно, медленно и ненавязчиво подтолкнул его голову вперед, ощущая, как тепло обволакивает его орган.  Костя сдавленно простонал, вцепившись пальцами в его ноги. Главное, что Вано любил и бесконечно ценил в нем — его откровенность и жадность. Но мог думать что-то угодно потом, после того, как отдался делу с концами. Но в процессе, он был словно голодный зверь.  — Смотри на меня,— шепнул ему Вано, тут же встречаясь взглядом с большими, мокрыми темными глазами,— Вот так. Надо немножко больше.