краткий курс квантовой физики и стриптиза

      они на грани бедствия.       чонвон понимает это, когда в очередной (двадцать пятый) раз пересчитывает, сколько денег останется после оплаты квартиры. выходит так, что им не просто не хватит на еду — они будут вынуждены жрать обои. и это при том, что чонвон набрал себе столько учеников, что на собственную домашку не получается найти время. вот если бы кто-то делал это за него, пока он зарабатывает деньги в их маленькой почти семье…       но на сону надежды мало — он и сам на грани отчисления. правда, по ощущениям это его совершенно не волнует — вечно улыбчивый, оптимистичный и до скрипа в зубах приторный со своим ласковым “чонвони” и бесконечными предложениями сделать массаж, потому что “у тебя так напряжены плечи, милый, наверняка все мышцы забиты”. вот бы он это прекратил, потому что у чонвона и так голова кругом в последнее время от всего этого. и от сону в частности.       потому что ну как, как ему удаётся выглядеть так хорошо, когда им грозит голодная смерть? да, у сону есть определённые навыки — например, он может питаться исключительно колой зеро и солнечным светом, которого в начале марта с огнём не сыщешь. на каждое слово чонвона о том, как всё плохо и насколько скоро они умрут, сону лишь звонко смеётся и говорит не драматизировать.       ага, легко сказать. сам сону слетает с подработок, как ступень ракеты, которая вместо отделения решила взорваться. ну, то есть катастрофично быстро и болезненно для их общего счёта.       чонвон к этому почти привык — сону всегда был немного инфантильным и не очень самостоятельным. это не бесило, потому что в остальном он абсолютно великолепен — всегда красивый, нежный и очень мягкий. всегда знает, что надеть и как накраситься. всегда ухаживает за кожей и волосами. всегда приятно пахнет и обалденно вкусно готовит… стоп, почему сону по всем пунктам попадает под определение идеальной домохозяйки из штатов пятидесятых годов?..       не то чтобы чонвон хотел его себе в жёны, конечно, но то, как очевидно он влюблён в своего соседа по квартире… просто позорно. как расхождение теории с практикой на лабораторной работе, к которой чонвон как раз готовится, чтобы не сильно думать, почему это сону так задерживается.       на улице уже темно, каждая минута ожидания растягивается, как временной интервал у объекта, разогнанного до околосветовой скорости. чонвон всё чаще приподнимается из-за стола, чтобы посмотреть в окно — вдруг мелькнёт светлая макушка в голубой пушистой куртке? но нет, и это тревожит.       вдруг с ним что-то случилось? это же сону — мог по доброте душевной полезть на дерево за застрявшим в ветках котёнком или ещё чего похуже…       на сообщения тот не отвечает с двух часов дня — плохой сигнал для человека, который обычно заваливает их чат бесконечным количеством селок, эмоджи и нытья по учёбе и парням. чонвон, кажется, сгрызает себе ноготь на большом пальце и переходит на указательный — потом вообще пересаживается на окно, словно он реальный кот, готовый пялиться на птичек и голые ветки в ожидании хозяина.       боже, как всё это жалко…       когда дверной замок щёлкает, чонвон уже почти решается обзванивать морги. прекрасное завершение дня, если честно — лучше и не придумать. сказать, что он злится на сону — ничего не сказать.       — чонвони, я дома!       ладно, он больше не злится.       выходит в коридор и замирает, чувствуя, как глаза лезут из орбит.       сону как всегда красивый, тут даже обсуждать нечего. только на полу рядом с ним несколько огроменных синих пакетов из дорогущего супермаркета.       сердце бухается куда-то в желудок, потому что… блять, сону потратил их последние деньги на… что?       — привет, — неуверенно тянет чонвон и заглядывает в один из пакетов. там кола зеро и их любимые мармеладки соседствуют с мясом и овощами. в целом, так можно описать и самого сону — кушай гадости сколько влезет, но домашняя еда по расписанию, — а где ты был?       сону, стянувший свои милые бежевые ботиночки, выпрямляется и гордо улыбается. чонвон привычно помогает ему снять куртку и подхватывает пакеты, чтобы унести на кухню. в животе расползается мерзкое, горькое, почти паническое беспокойство — где тогда найти деньги на завтрашнюю оплату квартиры? они реально устроят себе пир во время чумы?       — ну-у-у, — тянет сону загадочно, пока чонвон ставит пакеты на кухонный стол и начинает их разбирать, — я, кажется, нашёл работу.       чонвон замирает с морскими водорослями в руках и поворачивается к сону.       — отлично. а что за работа?       сону немного мнётся. садится на стул и явно нервничает — это заметно по тому, как он крутит кольцо на большом пальце.       — ты не будешь ругаться?       — что? почему я должен ругаться?       сону дует губы и вздыхает. а потом немного нервно, но широко улыбается.       — это вебкам, — сону делает большой вдох и вытягивает ладонь, заставляя уже открывшего рот чонвона замолчать, — но там ничего такого страшного, правда! и вот это всё я купил на свою первую зарплату. мне сказали, что я просто буду общаться, а я люблю общаться, ты же знаешь! и клиенты там приятные… вообще не фрики какие-то, на бизнесменов похожи. представляешь, я там всем так понравился! и студия у них хоро…       — сону, — прерывает его порядком охуевший чонвон, от шока отбросивший в моменте формальности. сону замолкает и перестаёт так широко улыбаться — явно немного скисает. а чонвон и сам не знает, зачем его прервал — может, потому что сама мысль о том, что сону, этот невинный клубочек солнечного света, оказался в таком положении по сути из-за того, что сам чонвон не справился…       мозг кипит, пальцы слабеют — из рук тут же вываливается пачка мармеладных червей. сону реагирует моментально — юркает под стол, чтобы её достать, а потом с громким “ой” традиционно бьётся головой, когда пытается вылезти. чонвон тут же помогает выбраться и вздыхает, усаживая сону обратно на стул.       — хён, ты уверен, что это хорошая идея?       сону, уже как ни в чём не бывало открывающий пачку мармеладных червячков, пожимает плечами.       — ну, нам нужны деньги, а там много платят за то, что я просто есть, так что-о-о… — он красиво заглатывает червя, и чонвон очень старается не думать, что ещё ему предложат заглатывать в ближайшее время.       так это и начинается. сону каждое утро зависает в душе в два раза дольше обычного, так что приходится подгадывать время, чтобы успеть помыться до пар. то есть вставать ещё раньше — теперь чонвон ещё более вялый и злой.       в ванной сильно прибавляется всяких пахучих и мазательных штучек, и чонвону даже представить страшно, для чего они могут понадобиться в таком количестве, но сону стал выглядеть и пахнуть ещё приятнее — что, в общем-то, по всем законам физики было просто невозможно.       теперь он уходит из дома позже обычного — потому что, видимо, на пары он совсем забил что-то очень большое и толстое. такое же большое и толстое, как пачки виртуальных денег на их общем счету и нежелание чонвона каждый вечер старательно выслушивать впечатления сону от новой работы. но ничего не поделаешь, да? теперь это его задание на пять с плюсом.       — ты можешь работать меньше, — благородно тянет сону, посасывающий ложку с вишнёвым йогуртом. они сидят на кухне сильно за полночь, и чонвон проверяет домашку одного из своих учеников — точнее, очень пытается.       — я не могу, — отвечает он, перечёркивая одно из решений задачи на расчёт сопротивления в параллельной цепи.       — почему? — сладенько и глупенько моргает сону. чонвон приподнимает голову, еле как отлепляя взгляд от тетрадного листа. сону смотрит на него так, будто реально не понимает. хотя почему “будто”? это же сону, — я теперь зарабатываю достаточно для нас двоих.       чонвон окидывает взглядом чужие плечи в шёлковой пижамной кофте и вздыхает.       он правда мог бы отказаться от половины учеников, но вот в чём суть: во-первых, он зарекомендует себя, как кидалово, пусть и в начале учебного года, а во-вторых, ему очень не хотелось отдавать финансовый контроль сону. что-то на уровне инстинктов добытчика — хотелось обеспечивать их обоих, приносить больше денег, чем вот это очаровательное недоразумение в шёлковой кофточке, глотающее йогурты, как ядерный реактор — тепловые нейтроны.       но ведь про второе сону не скажешь, да? ну не скажешь же ему, что такие, как он, обязаны жить свою лучшую жизнь и ни о чём не думать — особенно о том, как и откуда берутся деньги. у чонвона горит лицо каждый раз, когда он цепляется за цифры на их общем счету и думает, как и откуда они взялись.       это просто нечестно. и то, что сону всё так же покорно ждёт ответа — ещё более нечестно.       — просто… не хочу никого подводить, — наконец, отвечает чонвон. сону отставляет йогурт и запускает пальцы чонвону в волосы, начиная почёсывать, как большого кота. глаза захлопываются автоматически — будто сону какая-то феечка, высасывающая из головы весь негатив.       — ты не подведёшь. просто позаботишься о себе, — почти мурчит он нежно, — пока я забочусь о нас.       чонвон знает, что за этим “о нас” никогда не будет ничего романтического, потому что в словах сону не найти потайных мыслей. он всё такой же прямолинейный, как и на первом курсе, когда их заселили в одну комнату, и вместо приветствия он спросил, нравятся ли чонвону парни.       тогда чонвон естественно ответил, что нет. перепугался страшно, так, что внутренности чуть не схлопнулись в стыдливую чёрную дыру — думал, что это какая-то проверка и за неправильный, негетеросексуальный ответ его ударят чем потяжелее, гомофобию ведь никто не отменял. и да, в каком-то смысле это и была проверка — и сону проверял так каждого нового парня в своей жизни, чтобы узнать, сможет ли с ним сойтись. ну, в том самом смысле.       получается, чонвон сам же провалил единственный решающий вопрос в своей жизни. но мог ли он знать заранее? конечно нет!       ему и парни-то до сону не нравились… да и после — тоже.       и когда тот смотрит вот так, нежно и проникновенно, пока гладит по волосам — чонвон готов согласиться с ним во всём. даже сам пойти на вебкам, лишь бы сону продолжал так смотреть и гладить.       наверное, он и продолжит. каждый вечер зовёт сидеть на кухню, вот только рассказы становятся всё короче, а взгляд — всё туманнее. будто сону теперь где-то не здесь, не рядом с чонвоном, а витает в своих мыслях, которых, насколько всем известно, у него много быть чисто физически не может. не рассчитана на это его очаровательная голова.       — всё хорошо? — периодически спрашивает чонвон, замечая, как сону добавляет в чай соль вместо сахара.       — м? — он выглядит растерянным и хорошенько отхлёбывает из кружки, даже не закашлявшись. будто совсем не замечает вкуса.       — ты устал? — вопрос дурацкий, потому что и так понятно, что да. и что что-то внутри сону не даёт об этом сказать.       — нет, — отнекивается тот и в противовес ответу зевает, даже не прикрыв рот, как делает обычно. чонвон хмурится и встаёт сделать соседу нормальный успокаивающий чай. такой, чтобы спал потом крепко и сладко. чувство, что сону буравит взглядом его спину, расползается по лопаткам, но чонвон не оборачивается.       — теперь мне нужно говорить тебе, что ты можешь работать меньше? — приподнимает уголок губ чонвон. сону со своего стула тяжело вздыхает.       — не могу.       — почему?       чонвон оборачивается и видит, как сону стыдливо дует губы.       — потому что мне это нравится..? — неуверенно отвечает он, вызывая у чонвона подозрительное мычание.       — что тебя беспокоит?       сону снова дует губы и опускает взгляд на свои ладони. сжимает и разжимает их, будто обхватывая воображаемую кружку — чонвон спешно ставит настоящую перед сону, но тот её не берёт.       — ты будешь ругаться.       сказано так уверенно, что чонвон чувствует себя мамой уткой, не уследившей за своим самым любимым утёнком.       — с чего вдруг? когда я вообще ругался?       — когда я сходил на свидание вместо экзамена? или когда я переспал с преподом за зачёт? или когда…       — понял, — обрывает поток напоминаний чонвон и приподнимает брови, — обещаю не ругаться больше.       — правда? — сону весь расцветает, как глупенький одуванчик, и хихикает. а потом выдаёт то, от чего у чонвона волосы на затылке шевелятся, как стрелки счётчика гейгера в зоне повышенной радиации: — меня отчисляют.       приходится сесть за стол и очень постараться, чтобы не сказать ничего резкого — в конце концов, чонвон ведь обещал. сону тут же немного сникает и глупенько взмахивает пушистыми ресницами.       — злишься? — осторожно спрашивает он, укладывая свою ладонь чонвону на предплечье.       чонвон… определённо злится. они ведь, мать его, почти закончили этот сраный универ! последний, блять, курс! а у сону вообще не физика, а реклама — да там удержится, не прикладывая никаких усилий, даже самый тупой тупица!       и конечно чонвону жаль не только дующего губы сону, который теперь останется без высшего образования, но и свои почти четырёхлетние старания, страдания и стенания над чужой домашкой.       — зли-и-ишься, — грустно вздыхает сону, и чонвон старательно трёт виски в попытке не сорваться на лучшего друга.       — есть такое, — в итоге выдыхает он. сону пожимает плечами, как ни в чём не бывало, и это выводит окончательно, — как так вышло? — спрашивает чонвон сквозь плотно сжатые зубы.       сону снова пожимает плечами и использует запрещённый приём — пытается погладить чонвона по голове. тот уворачивается и отстраняется.       — ну-у-у… кажется, я не пришёл на пересдачу, — чужая рука так и повисает между ними. сону смотрит на свои пальцы ещё долгих десять секунд, а потом убирает ладонь, — но я работал, чонвони! кто вообще ставит пересдачи в восемь вечера пятницы, когда все клиенты хотят внимания больше всего?       — мыслишь, как проститутка.       это вырывается само, злобно и тяжело. сону замирает, глупо моргая, и улыбка медленно сползает с его блестящих губ.       конечно чонвон будет жалеть об этих словах ещё примерно… остаток жизни. но в моменте это кажется таким правильным — ужалить сону, выплеснув яд, потому что он не понимает и никогда не поймёт, как чувствует себя чонвон. как ему херово даже думать о том, чем занимается его лучший друг.       да и друг ли?       это больше похоже на квантовый коллапс, чем на дружбу.       чонвон уходит к себе в комнату первый — горя ушами от злости, ревности и стыда. оставляет сону хлопать глазами и давиться этим его дурацким чаем. или слезами?       раскаяние накатывает на чонвона ближе к утру — когда он уже успел растормошить подушку и разодрать пальцы в кровь от нервов. как он вообще мог сказать такое сону? да и было бы, из-за чего — какое чонвону дело до чужого высшего образования? сону всегда был сам по себе, будто в вакууме, без поддерживающей семьи и старых друзей. ни в чём не нуждающийся, словно живущий исключительно на рефлексах и инстинктах, по законам, которые чонвон полностью так и не узнал. а теперь… узнает ли вообще?       сону не выходит из комнаты в привычное время, а чонвон слишком убит чувством вины, чтобы идти на контакт сейчас. они обязательно поговорят. всегда же говорили, да? нужно только отсидеть пары, отзаниматься с учениками и купить сону его любимый тортик. ничего сложного.       но всё оказывается куда сложнее, потому что, когда чонвон заходит домой, дверь в комнату сону приоткрыта, и оттуда льётся подозрительно неоновый свет.       чонвон был в этой комнате тысячу раз. там никогда не было никаких гирлянд.       он заглядывает туда по инерции, так, как тело продолжает двигаться, когда сила уже перестала действовать. просто проверить, всё ли ещё это комната сону или в квартире завёлся кто-то новый.       рот открывается сам собой, абсолютно по-дурацки — потому что сону сидит полуголый в своём кресле и мурчит на камеру с таким видом, будто так было всегда.       это вообще не то, что ожидаешь увидеть после тяжёлого учебно-рабочего дня. сону оборачивается через плечо с кокетливо приспущенной лямкой топика. встречается с чонвоном глазами — вместо привычной улыбки лишь приподнимает бровь и одними губами произносит совершенно чёткое “выйди”.       кажется, чонвон наказан.       кажется, у чонвона стоит.       решать проблемы надо по мере поступления — так учила чонвона мама. поэтому первым делом он расправляется со стояком под размеренное щебетание из соседней комнаты. прямо так, на своей кровати, закрыв глаза и прижавшись затылком к разделяющей их с сону стене. после — начинает обильно думать, как бы извиниться. тортик на кухонном столе, но сону из своей комнаты так и не выходит до самого утра.       а чонвон до самого утра снова не спит, вслушиваясь в звуки родного голоса и бесясь, что все эти смешки и ласковые слова теперь предназначены не ему.       до этого сону так мягко и сладко говорил только с чонвоном. а теперь у него, блять, видимо коллекция таких чонвонов, только постарше и побогаче.       может, чонвону тоже, блять, стать бизнесменом? тогда бы сону его простил, а? с какого количества нулей начинается амнистия?       блять, о чём чонвон вообще думает? это же его сону. шарик из сахарной ваты и инфантильности. приходится хорошенько приложиться головой об стол, чтобы напомнить себе об этом и выгнать из головы всякие отвратительные мысли.       они же лучшие друзья.       или уже нет?       утром чонвон замечает, что тортик явно ели — на столе стоит ровно оставшаяся половина. это немного повышает настроение после бессонной ночи и внушает оптимизм. впрочем, вечером всё повторяется — сону будто специально манит приоткрытой дверью, а чонвон будто случайно ведётся.       с каждой ночью, что бы там сону ни делал, это становится всё откровеннее и громче. к апрелю чонвон уже не может спать без беруш — сону, будто издеваясь, стонет всё слаще, наталкивая на такие грешные мысли, что хоть поститься начинай.       впрочем, чонвон и начинает — потому что сону, хоть и подъедает подачки в виде сладостей, но сам больше не готовит. да и из комнаты особо не выходит.       чонвон скучает по другу так сильно, что хочется забраться к нему, отключить уже эту блядскую камеру и заставить его стонать так, как он ещё ни разу не стонал.       и всё же сону не заводит отдельный счёт, поэтому чонвон видит, как каждый день денег становится всё больше. по идее он должен радоваться — аренду получается оплатить аж на полгода вперёд, а пузатый холодильник больше и не думает отпугивать пустыми полками, — однако в груди плотно засело ужасное, мерзкое чувство, что лучше б они сдохли с голода в коробке под мостом, чем то, как вышло в итоге.       не то чтобы чонвон не пытался извиниться, нет — он выжидал сону в коридоре, караулил на кухне, даже скрёбся в его дверь, но сону умеет обижаться так же хорошо, как ухаживать за своими волосами. и впервые за годы их дружбы чонвон ощутил эту удивительную способность на себе.       а сону вообще выходит из дома? чонвон ловит себя на этой мысли, когда в очередной раз находит в мусоре пустые пакеты из доставки, и чувство вины теперь давит с силой гравитационной сингулярности. у сону друзей достаточно, но, как он сам признался однажды, чонвон — единственный, кто ни разу не говорил о нём плохо за спиной. это и правда так, но вот в чём вопрос — лучше ли то, что чонвон сказал тогда сону в лицо?       что ж, у него теперь есть время над этим поразмыслить. очень. много. времени.       в мае чонвон попадает на крутую стажировку и, спящий теперь по три часа от нервов, домашки и сону, как-то отстранённо думает о том, что сейчас никто не поможет ему погладить рубашку и официальные штаны.       и откуда только в сону было столько хозяйственности? было… чонвон так отвык, что когда-то было иначе. ведь сону, хоть и сидит сейчас в соседней комнате, ощущается таким далёким, как температура, которую никогда не сравнять. они разошлись по спальням, словно две галактики, разбегающиеся с ускорением. и больше ничто не могло изменить эту траекторию.       ничто, кроме… тихого плача за стеной?       чонвон резко распахивает глаза — ему же не чудится? майская ночная тишина птичьей трелью застаёт его, уснувшего за столом над расчётом для стажировки. лампа всё так же слабо освещает тетрадь, ноутбук давно погас, а на горизонте зачинается рассвет, похожий на дисперсию белого света в призме. плач за стенкой словно растворяется вместе со сном чонвона.       показалось.       а потом слышится громкий шмыг, и чонвон мгновенно подрывается со стула. буквально в два шага преодолевает расстояние до комнаты сону и замирает.       — хён?       и почему теперь ему требуется спрашивать разрешения, чтобы войти?       сону за дверью снова шмыгает носом — позорно громко, если честно, и чонвон больше не держится. распахивает дверь, морщась от розового света гирлянд, которые тут же отключает, и находит чужое трясущееся от рыданий тело в двух одеялах.       — хён… что такое?       чонвон не спрашивает, можно ли зайти или сесть на кровать — просто делает это. осторожно опускает руку куда-то, где, по идее, должна быть голова сону, и начинает поглаживать. сону скручивает хуже прежнего — чонвон залезает на кровать с ногами и укладывается так, чтобы притянуть комок из одеял к себе и обнять.       — ну хё-ё-ён… поговори со мной?       белая макушка медленно высовывается из кокона, и чонвон тут же оставляет где-то в чужих волосах мягкий поцелуй. это кажется естественным сейчас — так делал сону, когда чонвону было особенно грустно, и это всегда помогало.       правда, сону, похоже, такое противопоказано — он начинает реветь хуже прежнего, громко и так заунывно, что чонвон чувствует, как у самого невольно подступают слёзы. ещё чего не хватало!       он утыкается носом куда-то сону в затылок и глубоко вдыхает — сону в его руках дрожит, но не вырывается, не пытается шипеть и в целом… будто принимает то, что чонвон рядом.       и то, что чонвон и хотел быть рядом — всегда.       а восход всё разгорается, как спектр излучения абсолютно чёрного тела при медленном нагреве — сначала красный, потом оранжевый, и наконец, когда солнце уже во всю мягко чешет горизонт, вспыхивает весь диапазон, от нежного розового до ослепительного золотого. чонвон смотрит в окно отстранённо и будто через призму — всё размылено, немного мокро. а, может, это всё же подступили слёзы.       — прости меня, — едва двигая губами, шепчет чонвон. слова оглушают вязкую тишину и, кажется, сону — тот оборачивается, заплаканный, покрасневший и всё равно, мать его, безумно красивый.       — ты был прав, — отвечает он внезапно твёрдо. их лица так близко, а чужое дыхание такое тёплое… чонвон невольно тянется к нему, будто пытаясь согреться.       — я никогда не был прав.       сону в его руках поворачивается полностью — теперь они лежат друг напротив друга и смотрят глаза в глаза. рассвет щекочет сону щёку сзади, подсвечивая лёгкий пушок и ямочки от слабенькой улыбки.       — нет, чонвони. ты всегда был прав.       — сону…       — послушай меня, — перебивает сону только открывшего рот, чтобы возразить, чонвона. вместе с этим прикладывает палец к его губам и так и замирает, — я правда… разрушаю свою жизнь. и я устал, что всё вот так получается. я не хочу терять ещё и тебя из-за того, чем и как занимаюсь.       — хён…       — дослушай! — громким шёпотом останавливает чонвона от возражений сону, — ты — моё сокровище. мой единственный лучший друг. и я так сильно боюсь, что уже поздно и что ты больше не хочешь со мной дружить, потому что я грязный, отвратительный, глупый, жалкий и думаю, как проститутка.       — хён, хватит, — теперь уже чонвон закрывает сону рот, приложив к нему ладонь. чужие обворожительные глаза расширяются, — я действительно не хочу с тобой дружить. но не потому, что ты какой-то плохой. всё, что ты сказал про себя — полный бред, за который тебе по-хорошему нужно дать пару щелбанов, — в уголках чужих глаз появляются слабые улыбчивые морщинки, — видишь? ты уже улыбаешься. а я ещё не сказал, что люблю тебя. люблю тебя больше, чем ты можешь представить. больше, чем кто-либо когда-либо тебя любил. я не могу… не могу позволить тебе думать о себе плохо. понимаешь?       чонвон убирает ладонь, давая сону возможность ответить, но тот так и молчит, слабо, глупенько улыбаясь.       а потом тянет чонвона ближе, фактически к себе вплотную.       — ты ведь любишь меня… не совсем как друга?       чонвон не может не улыбнуться в ответ, хотя сердце жалко трепещет где-то в горле.       — бинго.       сону облизывает нижнюю губу и опускает взгляд.       — но тебе же не нравятся парни. ты сам говорил.       — другие парни? не нравятся. а ты вот очень.       знаете же эти видео из тиктока, где цветы распускаются за считанные секунды? то же самое сейчас происходит с сону — он буквально расцветает на глазах и становится почти прежним собой, тем, кого чонвон так безумно любит. мягким, сладким, нежным и… целующим чонвона в губы???       так, стоп.       чонвон замирает, теряясь, и так и лежит с открытыми глазами, пока сону обхватывает его за щёки и вовлекает в поцелуй. невинный, почти детский и для чонвона — первый.       и в душе тоже что-то начинает цвести и пахнуть. заполняет лёгкие лепестками, обвивает рёбра плющом — чонвон растворяется в этом поцелуе и всё же додумывается захлопнуть глаза.       сону мягко углубляет поцелуй и ведёт за собой, дразня кончиком языка нижнюю губу. игриво, чуть влажно и до невозможности сладко — чонвон мычит в поцелуй и прижимает сону к себе за талию. кажется, она именно там, где его рука? из-за одеял не разберёшь.       сону, будто почувствовав, спихивает их с себя — они теперь неудобно путаются в ногах, зато прижимать чужое тело к себе становится куда удобнее и приятнее.       — ничего, что твой первый поцелуй… со мной? — шепчет сону, обхватывая чонвона за подбородок и заглядывая ему в глаза. наверняка собственные зрачки сейчас огромные и голодные — это понятно по тому, как чужая улыбка становится хитрее.       — я, блять, мечтал об этом, — признаётся чонвон, глядя на сону, как на абсолютное божество.       и они снова целуются — сону чуть приподнимается и опрокидывает чонвона на спину. выцеловывает его профессионально, гораздо резче и даже грубее, чем чонвон мог мечтать. сочетание сладких, мягких губ и жажды, солёных слёз, окрашивающих поцелуй в удивительные рассветные цвета, и ощущения чужого тепла… всё это сводит чонвона с ума, сбивает с траектория здравомыслия.       он снова жалко мычит — сону давит смешок куда-то глубоко в рот.       — ты как телёнок.       — боже, хён…       они смеются вместе, расслабленно и тихо. сону заползает на чонвона так, будто все эти годы только этого и ждал — и это лучшее, что могло случиться в этой жизни. а, может, и во всех восьми следующих.       в каждой из своих жизней чонвон обязательно найдёт сону — так будет заведено, так будет правильно.       так будет идеально.       потому что сам сону, дающий обхватить свою задницу в шёлковых шортах, идеальный. и чонвон должен ему соответствовать. чонвон должен заботиться о тех, кого приручил — а приручил он лучшего на свете мальчика.       да, наивного, да, инфантильного, но такого сладко-солёного и нежного, такого… любимого.       — хён… давай встречаться? — с надеждой спрашивает чонвон, когда сону переходит с поцелуями на щёку — лижется, как большой котёнок.       а потом выпрямляется и хлопает глазами.       — встречаться? правда?       чонвон не может не улыбнуться чужой растерянности.       — для тебя это странно? встречаться со мной?       сону тут же отрицательно мотает головой.       — просто… обычно со мной не хотят встречаться. вот я и удивился.       чонвон перестаёт улыбаться и звонко шлёпает сону по заднице. тот выдаёт совершенно волшебный звук и выгибается.       — не говори глупостей, хён. я хочу. видишь?       он протягивает мизинчик, чтобы закрепить свои слова, и сону тут же расплывается в широкой улыбке — на щеках прорезаются ямочки, похожие кошачьи усики.       чонвон обожает эту улыбку. обожает то, что так сону улыбается только ему одному.       и что протягивает мизинчик в ответ.       кажется, они не расцепят пальцы до самого конца, потому что сону, с мягким смешком снова целующий чонвона, явно не захочет.       — ну так что?       — а ты ещё не понял, чонвони? — сону позволяет забраться ладонью под ткань шортов сзади и расслабленно хихикает куда-то чонвону в кадык.       — сделаю вид, что не понял. чтобы ты сказал это вслух.       сону явно дует губы — это ощущается на коже влажными мурашками.       — я согласен, — шепчет он.       — что? — дразнится чонвон с улыбкой, — я не расслышал, прости.       сону выпрямляется и сужает глаза, ловя хитрый взгляд чонвона под собой.       — я согласен, — чуть громче произносит он.       — а ещё погромче можно?       — я тебя сейчас трахну, если ещё раз не расслышишь, — бурчит сону, наклоняясь к самому уху чонвона, — я. согласен.       это так интимно и так приятно — и чонвон снова находит чужие губы, мягкие, нежные, сладкие. кажется, нет больше соли, оставшейся от слёз — всё давно слизано, переварено и забыто.       забыты эти два месяца, когда они разделились тонкой стенкой с плохой звукоизоляцией. забыты обиды, боль и тоскливые мысли. забылась та жизнь, которой они так боялись — ну, та, где они друг без друга.       — так что там было про трахнуть? — едва шевелит чонвон размякшим от кучи поцелуев языком. сону хихикает где-то у ключиц.       — решил разом все первые разы закрыть?       чонвон кусает губу, чтобы позорно не рассмеяться слишком громко — в утренней тишине это кажется чем-то ужасно неуместным. а на улице вовсю чирикают птички, нежащиеся на майском солнце. наверняка ждут лета — чонвон вот тоже теперь ждёт.       — а ты против?       — ну… нет? — сону отрывается от вылизывания шеи чонвона и выпрямляется. расстёгивает свою пижамную кофту медленно и глядя глаза в глаза. так, словно преподаёт хороший такой урок стриптиза — чонвон и правда не может отвести взгляд от того, как плавно, пуговица за пуговицей раскрывается чужое бледное тело.       конечно чонвон уже видел такого сону, но никогда — в такой ситуации. сону давит смешок и скидывает кофту куда-то на кровать — чонвон тут же устраивает ладони на чужом впалом животе, жадно оглаживая нежную кожу.       видит, нет, скорее даже чувствует, что сону возбуждён — поэтому накрывает чужой член пальцами сквозь ткань пижамных шортиков. сону вздрагивает и сглатывает — карамельные глаза прикрываются от удовольствия.       — веди меня, хён. покажи, как тебе нравится.       сону накрывает ладонью руку чонвона и ведёт её под ткань — дыхание буквально перехватывает, когда ему помогают обхватить пальцами длину.       — блять… — выдыхает сону блаженно. его брови надламываются кверху, а влажные губы приоткрываются. чонвон заворожен — настолько сону сейчас богоподобен. приходится и самому сесть, чтобы лучше рассмотреть чужое лицо. и чтобы проще было обводить рёбра, пока руки настраивают темп.       ну не зря же чонвон столько дрочил за стенкой?       сейчас же он рассматривает чужое лицо, до самых корней волос наполненное наслаждением. то, как утреннее солнце расчерчивает каждую ресничку, каждую пору, каждую родинку, как сейчас заметен прыщик на щеке — явно от сладкого — и как срывается с губ подрагивающее дыхание, мешающееся с тихими, нежными стонами.       вот так… так искренне сону не стонал ни разу за всё это время.       чонвон ловит его губы, всё так же медленно исследуя член под чутким руководством самого сону. сжимает крепче, когда чужая рука под особенно сладкий стон цепляется за запястье чонвона, как за последний оплот человечества… как за квантовую точку в обесточенной матрице.       — люблю, — выдыхает чонвон в поцелуй, ненасытно и даже как-то жалко. собственный член пачкает боксеры где-то там, под слоем ткани, потому что невозможно не возбудиться до какого-то абсолютно безумного, иррационального состояния, — а ты меня?       — ч-чонвони… — тянет со стоном сону, приоткрывая рот шире, когда чонвон давит на влажную головку, а потом обводит её большим пальцем, — и я… всегда… я…       чонвон не позволяет закончить — целует опять, пусть неловко и неумело, но с неуёмным желанием сожрать, обглодать до последней косточки. сону отвечает вяло, не поспевает — и снова проглатывает мычание.       чёрт. почему чонвон всё время мычит в эти долбанные поцелуи?       чужая улыбка ощущается на языке, а чужие пальцы — в волосах. чонвон стонет как-то гортанно, сдавленно и чуть ускоряет движения на члене. это всё так лениво, сладко и всё равно слишком медленно — хочется резче, быстрее, но сону, даже немного упустив контроль, не даёт это сделать. будто в атмосфере разливается что-то тормозящее, плавное и нежное. что-то, что очень не хочется терять.       у чонвона немного затекает рука, но он старается — потому что сону заслужил, чтобы с ним старались. вот он приоткрывает глаза и опускает взгляд вниз, прикусывая губу. а потом улыбается как-то совсем ласково, смазанно, откровенно поплывше — и чонвон не может не поймать эту улыбку зубами за нижнюю губу.       — мххх… я так… так ждал… — едва вяжет языком сону, пока чонвон, зажмурившись, вылизывает крошечный укус. движения в шортах становятся ещё медленнее, — ждал, когда ты… придёшь…       — я приходил… хён, я приходил… — так же путанно отвечает чонвон, удивляясь тому, насколько собственный голос ослаб. сону начинает чуть тереться задницей о член чонвона через ткань — и сразу выбивает жалкий, высокий скулёж, — хён! ох, блять…       сону улыбается и откидывает голову чуть назад, продолжая двигаться — чонвон двигается в ответ, да и вся комната будто трахается вместе с ними: плывёт, кружится и подрагивает в рассеянном солнечном свете. чонвон цепляется взглядом за пылинку, когда устраивает щёку у сону на плече, едва дыша.       сону, видимо, воспринимает это как сигнал.       его движения становятся резче, хаотичнее — так, что ладонь чонвона то и дело соскальзывает с члена. ощущение чужой задницы, мягкой и нежной даже через несколько слоёв ткани, крошит девственный мозг чонвона хуже “классической электродинамики” джексона, а это, поверьте, самое мозговыносительное, что с чонвоном случалось.       ну, а теперь оказывается, что первый сексуальный опыт — вещь, требующая куда больших мозговых затрат. просто на само осознание, что и с кем сейчас происходит.       чонвон точно не спит?       сону, выстанывающий ему в ухо, кажется абсолютно эфемерным, нереальным. чонвон даже прикусывает ему ключицу, чтобы выбить лёгкий вскрик — проверка на истинность.       лучше этого только то, как, оказывается, легко кончить от одного трения — чонвон осознаёт приближающуюся волну оргазма с благоговейным ужасом. цепляется зубами сону за влажное плечо и душит туда протяжный стон, пачкая, кажется, и боксеры, и штаны.       рука на чужом члене замирает — во всяком случае, чонвон перестаёт ею двигать сам. всё происходит как-то автоматически, как система, стремящаяся к термодинамическому равновесию. просто чонвон не вкладывает никакой силы, обмякнув в чужих объятиях, и сону, прижавшись губами куда-то к уху, помогает довести себя.       наверное, ему больно, ведь совсем сухо — чонвон ловит себя на этой мысли как-то отстранённо, но ничего не предпринимает. собственный оргазм всё ещё щекочет покрасневшие уши затихающей волной.       и то, как сону вздрагивает, пачкая ему ладонь и собственные шорты, даже сначала не доходит до мозга. лишь когда чужие пальцы высвобождают порядком уставшую и вспотевшую ладонь, чонвон кое-как поднимает взгляд.       они оба мокрые насквозь, а ещё очень, очень счастливые.       — хён. уходи с вебкама, — с трудом выталкивает слова чонвон, пока сону чистой рукой поправляет его взмокшую чёлку и неловко улыбается.       — мне некуда больше идти.       и это звучит так тоскливо, что чонвон понимает — сону и не нравилось там по-настоящему никогда.       — плевать. я сделаю всё, чтобы ты больше ни дня не работал.       сону хихикает и цепляет чонвона пальцами за нос, сжимая.       — хитрый какой. а что мне тогда делать?       — просто наслаждаться жизнью. и любить меня, конечно.       — и любить тебя. конечно.