All Inclusiv

Три дня – Семьдесят два часа странной,густой тишины, в которой отдавались раскатами взрывы воспоминаний. Кухня дома номер двенадцать по Гриммо-плейс была полна людей, но звучала пусто. Запах старого дерева, воска и пыли теперь перебивался запахом дешёвого лечебного зелья, пригорелой каши и немытой шерсти. За длинным столом сидели, сгорбившись над остывающими кружками чая, миссис Уизли, Билл, Флер, закутанная в чей-то шарф Гермиона. Рон, бледный и молчаливый, методично крошил сухарь на тарелку. Джордж сидел у потухшего камина и не сидел вовсе — он застыл там, как статуя, уставившись в холодную золу. Его плечо казалось пустым местом, дыркой в реальности, на которую невозможно было смотреть, но и отвести взгляд — тоже. Гарри сидел в углу, на самом краю скамьи. Казалось, если он пошевелится, мир, который едва держался на потрескавшейся скорлупе этих стен, рассыплется окончательно. Он слышал обрывки фраз. «…кремация на четверг…» «…Когтевран просит начать уборку в Южном крыле…» «…Минерва говорит, нужно думать о мемориале…» Слова пролетали мимо, как пули, не задевая. Внутри его черепа был свой, громкий диалог. Голоса мертвецов. «Вот и всё, да, Гарри?» — спокойно спрашивал Сириус, откидывая чёрные волосы со лба. «Я горжусь тобой». И его фигура растворялась в арке с вуалью. «Возьми мои глаза». — шептала ему на ухо , Тонкс. А потом — лицо Люпина, строгое и печальное, каким он видел его в последний раз в коридоре. «Ты сделал то, что должен был». Фред. Он даже не слышал его голоса. Только видел его смех, застывший в момент, когда кирпичная стена рухнула. Этот смех теперь звучал в тишине самым оглушительным рёвом. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была якорем. Она удерживала его здесь, на кухне, а не там, в зале, где на полу лежали аккуратно укрытые простынями тела. Он должен был их всех видеть. Должен был запомнить. Это была цена. Его цена. Внезапно дверь со скрипом отворилась, и в кухню вошёл Кингсли Бруствер. Его могучая фигура в разорванной мантии казалась чужеродной в этом царстве тихой скорби. На него поднялись глаза — усталые, пустые, вопрошающие. — Я только что из Министерства, — сказал Кингсли, и его глубокий, спокойный голос стал единственной твёрдой точкой в комнате. — Пий Безжалостный… он бежал. Сбежал ещё ночью, забрав с собой архив и часть казны. Совет Волшебников в панике. Они провели экстренное голосование. Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся. Его взгляд ненадолго задержался на Гарри, но тот лишь опустил глаза на свои руки. — Они предложили мне пост Министра Магии. Временного. Чтобы навести хоть какой-то порядок. Я… согласился. В комнате пронёсся вздох — не облегчения, а признания неизбежного. Кто-то слабо кивнул. Миссис Уизли вытерла глаза уголком фартука. — Это правильно, Кингсли, — тихо сказал Билл. — Кому же ещё. — Будет адская работа, — продолжал Кингсли. — Азкабан полуразрушен, пожиратели в бегах, половина отделов либо опустела, либо сидит в осаде из-за сотрудничества с режимом. Нужно всё начинать с чистого листа. Мне понадобится помощь. Всем вам. Его слова висели в воздухе как предложение, на которое сейчас не было сил ответить. Помощь. Ещё одна битва. Только теперь — с бумагами, законами, похоронами и пустотой. Гарри не слышал, что говорили дальше. Его мысли унеслись прочь. Министерство. Суды. Азкабан. Суд над Малфоями. Он мысленно увидел Драко в зале суда — не спесивого, а сломленного, каким он видел его в огне. Увидел Нарциссу, шепчущую ему на ухо, спасающую его ценой лжи. Он должен им обоим, они дважды соврали самому тëмному Лорду, он жив благодаря ним. Неделя на Гриммо растянулась в бесконечную череду серых дней. Похороны прошли, как страшный сон. Люди начали разъезжаться, унося с собой своё горе, чтобы оплакивать его в одиночестве. Один за другим покидали особняк Блэков: усталые авроры, члены Ордена с новыми обязанностями, старые друзья, у которых были свои разрушенные дома и жизни. Вскоре в огромном, зловещем доме остались только они: Гарри, Рон, Гермиона и семья Уизли, которая держалась вместе, как команда корабля после крушения. Да ещё Кикимер, который теперь шаркал по коридорам с каким-то новым, тихим подобострастием, бросая на Гарри взгляды, полные невысказанного ожидания. Он видел в нём нового хозяина. Надежду. Состояние Гарри держалось только на этом. Тишина в доме стала иной — не тревожной, а гнетущей, наполненной невысказанным. Джордж не говорил вообще. Рон отвечал односложно. Миссис Уизли пыталась поддерживать подобие быта, но её руки дрожали, когда она резала хлеб. И тогда Гермиона, однажды утром за завтраком, положила ложку и сказала твёрдо, слишком твёрдо для своего бледного лица: — Мне нужно ехать. К родителям. В Австралию. Все замолчали. Рон поднял на неё глаза, в которых мелькнула паника. — Я стёрла их память, — продолжила она, и голос её дрогнул лишь на мгновение. — Я должна её вернуть. Объяснить. Привезти их домой. Я не могу… не могу дальше откладывать. Гарри кивнул. Это было правильно. Это было действие, ясная цель в мире, где все цели уже были достигнуты с чудовищной ценой. Он поймал себя на мысли, что почти завидует ей. У неё была миссия. У него же была только тяжёлая, давящая груда последствий. — Ты поедешь одна? — хрипло спросил Рон. — Да, — сказала Гермиона. — Это… мне нужно сделать это одной. Но я вернусь. Обещаю. На следующий день она ушла, взяв с собой маленькую сумку и огромную, неподъёмную вину. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, и в доме стало на одну душу тише. На одну живую душу. Гарри поднялся в свою — нет, в Сириусову — комнату. Он сел на кровать и смотрел в запылённое окно на унылую лондонскую стену напротив. Внутри была пустота, огромная и звонкая, как пещера. В ней эхом отдавались голоса: «мальчик, который выжил», «избранный», «победитель». Но они были о каком-то другом Гарри. Тот Гарри умер где-то между притворной смертью в Лесу и последним заклинанием в Зале. Остался только этот. Мальчик, который слишком много видел. Который был должен мёртвым — свою память, свою скорбь. И должен живым — своё свидетельство, свою правду, свою попытку что-то исправить. Он лёг на спину и уставился в потолок с трещинами, похожими на молнии. Хотелось плакать, но слëзы кончались. Уже давно, в первую же ночь, он выплакал всë, что мог.