All Inclusiv

Тишина в доме на Гриммо-плейс была особого рода. Не мирная, а густая, тяжелая, будто сотканная из неслышных криков и невыплаканных слез. Воздух пропитался запахом пыли, старого дерева и чего-то кислого — горя, которое начало бродить, как плохое вино. Гермиона сидела на подоконнике в комнате, которую когда-то занимала, и смотрела в запыленное стекло. За ним не было ничего, кроме глухой стены соседнего дома, но она видела не ее. Ее внутренний взор был устремлен за тысячи миль, в солнечный пригород Сиднея, в аккуратный домик с синими ставнями, где жили два человека, не помнивших ее. Венделл и Моника Уилкинс. Имена, которые она сама им дала, жгли язык, как ложь. Но это была не ложь. Это была ампутация. Отчаянная, хирургически точная операция по спасению, в ходе которой она сама стала монстром, укравшим у родителей саму себя. В доме скорбели громко — рыданиями миссис Уизли, оглушительным молчанием Джорджа, тихими вздохами Рона. А ее скорбь была умной, изворотливой и мучительно практичной. Она не давала ей плакать. Она заставляла ее думать, прокручивая в голове один и тот же неразрешимый вопрос: ехать или нет? Нет, не сейчас, — нашептывал холодный, логичный голос в ее голове. Сейчас опасно. Мир разваливается, пожиратели на свободе. Зачем везти их сюда, в этот хаос? Они сейчас счастливы. У них есть тихая, солнечная жизнь, которую ты им нарисовала. Ты сломана. Что ты им дашь? Свои кошмары? Свои руки, которые до сих пор дрожат? Ты принесешь им не дочь, а призрак, нагруженный чужой смертью. Но под этим рациональным пластом жил другой, тихий и настойчивый голос. Голос, звучавший не из головы, а из самой глубины груди, где ночами сосало от тоски. Они имеют право знать, — твердил этот внутренний голос. Ты украла у них не только память. Ты украла у них выбор. Каждый день, который они живут в неведении, — это продолжение того заклятия. Это несправедливо. И мне… мне нужен свой дом. Гриммо-плейс был крепостью, но в нем пахло чужим горем и пылью столетий. Ей нужно было место, где пахнет мамиными духами и старой бумагой, даже если это место будет полно упреков. И это мой долг. Последнее, что я сделала — уничтожила свою семью. Первое, что я должна сделать теперь — попытаться ее собрать. Иначе зачем была вся эта борьба? Ночь стала ее главным врагом и судьей. Днем можно было занять руки уборкой или бессмысленным перелистыванием книг. Ночью оставались только образы: мама, качающая ее на руках; папа, объясняющий устройство зуба; их пустые, растерянные лица в тот миг, когда чары стирания памяти накрыли их, как волна. Одна из таких ночей, сырая и бесконечная, подошла к концу. Предрассветный серый свет залил комнату, и Гермиона поняла, что больше не может этого выносить. Это было не эмоциональное решение, а физическое — как потребность вдохнуть, когда легкие горят. Тишина внутри грозила взорваться. Утром она сказала это за столом, положив ложку, чтобы ее руки не дрожали. «Мне нужно ехать». Вид Рона, его глаза, полные новой потери, едва не заставили ее отречься. Но сзади, как пинок, стоял образ двух людей в Австралии, которые ждали, не зная, что ждут. Путешествие было кошмаром наяву. Порталы, самолет, снова порталы — все слилось в монотонный гул. Ее разум, наконец получивший четкую цель, работал с холодной эффективностью: отследить следы, составить план, приготовить заклинания. Страх был, но он приглушался тяжелой, свинцовой решимостью. Она увидела их сначала издалека. Они пили чай на веранде того самого дома. Венделл и Моника Уилкинс. Ее сердце сжалось. Они выглядели… умиротворенными. В их жестах не было знакомой тревожной искорки. У Гермионы мелькнула ужасная мысль: «А что, если я ошибалась? Что, если украденная жизнь — лучшая?» Но отступать было поздно. Она шагнула вперед. Объяснения, настороженный взгляд «мистера Уилкинса», их растерянное согласие пройти в гостиную — все прошло как в тумане. Магия возвращения памяти была мучительной. Это была не отмена, а кропотливое распутывание. Она видела, как дрожат их веки, как меняются лица — от пустого любопытства к мучительной боли узнавания. И — щелчок. Не звуковой, а на уровне души. Доктор Венделл Уилкинс вздрогнул всем телом. Он откинулся на спинку кресла, и его глаза нашли ее. В них не было тепла. Там был шок, боль и бездонная печаль. — Гермиона? — выдавил он. Голос был хриплым, голосом человека, который год не говорил своим настоящим голосом. Рядом вскрикнула Моника. Ее руки взлетели к лицу, и по нему покатились слезы — тяжелые, давящие. И тогда сломалась Гермиона. Вся ее выдержка, весь ее рассудок вырвались наруху в потоке бессвязных слов и рыданий. — Простите! Простите меня, я не знала, что еще делать! Он мог прийти, он убивал, я видела… я не могла… я украла, я все украла… Она говорила, задыхаясь, о войне, о страхе, о своем чудовищном решении. Она не оправдывалась. Она каялась. И ждала их ненависти, их ужаса. А они обняли ее. Сначала отец. Крепко прижал к себе, и его рука больно сжала ее затылок. Потом к ним прильнула мать, ее слезы текли по шее Гермионы, а пальцы впивались в ее спину. — Тихо, — глухо сказал Венделл Грейнджер, и его голос обрел ту твердую, спокойную ноту, которую она помнила с детства. — Тихо, наша девочка. Все кончено. Мы дома. Они не сказали «мы прощаем». Они сказали «мы понимаем». И в этих словах, в их объятиях, было не прощение, а нечто большее — принятие. Принятие ее, сломанной, виноватой, но своей. Решение вернуться в Англию родилось само собой, без слов. Просто в какой-то момент Венделл встал и начал собирать чемоданы. Они приехали в Хэмпстед глубокой ночью. Дом встретил их запахом затхлости и пыли. Но под ним жил другой запах — воска для паркета, духов Моники, старых книг. Гермиона стояла в дверях, наблюдая, как родители, будто лунатики, движутся по комнате. Отец провел пальцами по корешкам своих медицинских справочников. Мать поправила рамку с фотографией на камине. Без слов они начали возвращать жизнь в дом. Моника открыла окна. Венделл щелкнул выключателем, и загорелась старая лампа, бросив теплый круг света на ковер. — Я… я приготовлю чай, — тихо сказала Моника, и голос ее сорвался. Но она выпрямила спину и направилась на кухню. Гермиона опустилась в свое детское кресло у камина и обхватила колени руками. Она была дома. Не в убежище, не в крепости. Дом был тихим, раненным, полным теней от украденного года. Но он был настоящим. И ее родители, молча хлопотавшие на кухне, тоже были настоящими — с болью в глазах, но и с тем же знакомым, тихим стуком чайной ложки о фарфор. Слезы снова подступили к горлу, но на этот раз они были другими. Тихими. Очищающими. Она не нашла покоя. Она нашла место, с которого можно начать. Место, где ее боль не была одинокой. Место под названием «дом».