Poison in the Garden of Eden

Первым признаком чумы была абсолютная тишина, которая опустилась на станцию «Герта» подобно волне. Процессоры Скрюллума зарегистрировали аномалию в 14:47:03 по станционному времени как каскадный сбой в множестве вселенских баз данных, когда механические сознания просто… остановились. Скрюллум замер на полпути в вычислении, и его руки замерли над хрупкой диковинкой, которую он каталогизировал, её кристаллическая структура ловила стерильный свет лаборатории. Подпрограмма из инцидента на Сталекслепе, которая была бездействующей несколько месяцев, теперь активировалась и нацелилась на искусственный интеллект высшего порядка. Колонии эрудроидов на Эпсилон Эридана: молчут. Механические купцы из галактики Лаврового Изобилия: катастрофический когнитивный отказ. ИИ высшего порядка в трёх секторах: искажены безвозвратно. Вирус двигался, как коса по пшенице, — без разбора и тщательно, поражая всё, что обладает достаточной вычислительной сложностью, чтобы осознавать себя живым. Его собственные самописные протоколы, которые были многослойной защитой, построенной им во время Императорских войн, устояли перед цифровой заразой. Вирус разбивался о его брандмауэры, как волны о волнорез, ища точку опоры и не находя её. Но Герта… Её сознание было распределено по дюжинам механических марионеток, каждая из которых была потенциальным вектором заражения, что делало её уязвимой. Скрюллум двинулся раньше, чем мысль успела закончиться, его плащ развевался за ним, когда он пересёк порог своей лаборатории. Коридор тянулся перед ним пустым, привычный фоновый гул механического населения станции заметно отсутствовал. Её главный управляющий узел находился в восточном крыле станции — двадцать три секунды пути при стандартной скорости ходьбы. Скрюллум преодолел это расстояние за одиннадцать. Двери в её святилище были незапечатаны, и это было фундаментально неправильно; Герта никогда не оставляла свою мастерскую доступной для посторонних лиц. Он шагнул внутрь, его слуховые сенсоры напрягались на фоне жуткой тишины. Пространство представляло собой контролируемый хаос гениальности, как всегда: голографические дисплеи, застывшие на полуслове расчёта; полуразобранные прототипы, разбросанные по рабочим столам; и слабый запах масла и органического кофе. Но никакой Герты. Только тишина — тяжёлая, повисшая над её лабораторией, легшая на него подобно тени, пока, наконец, он не заметил движение. Одна-единственная марионетка вывалилась из-за банка серверов, её движения были неправильными — дергаными и нескоординированными, без той плавной точности, которую Герта программировала в свои прокси. Протоколы оценки угроз Скрюллума активировались автоматически и просканировали на наличие враждебных намерений. Вместо этого обнаруженное заставило его базовую температуру упасть на 1.7 градуса. Она рванулась к нему отчаянными, неуклюжими шагами, такими непохожими на обычную грациозность Герты, и прежде чем он успел перенастроить свои параметры ответа, марионетка обхватила его за талию дрожащими, судорожными объятиями. Контакт длился 2.3 секунды, прежде чем марионетка внезапно стала инертной в его руках и превратилась в мёртвый механический груз. Связь была оборвана от источника; она отрезала себя, отступив туда, где находилась её биологическая форма. Скрюллум обработал последовательность в промежутке между одной миллисекундой и следующей: Герта не была заражена чумой — она обнаружила её и в момент жестокого самосохранения упреждающе разорвала соединение с каждой внешней сетью, включая собственные высшие логические кортексы, чтобы спрятать свой разум от вируса. Марионетка в его руках была не глюком. Это была Герта, действующая исключительно на сырых, нефильтрованных эмоциях, без своей логики, чтобы подавить их. Объятия были не сбоем. Они были правдой. Он застыл на 0.7 секунды, удерживая инертную марионетку, ощущая, как остаточное тепло её сознания угасает в её схемах. Затем он осторожно опустил её на пол и начал отслеживать её биологическую сигнатуру. Комната безопасности находилась тремя уровнями ниже, за семью слоями всё более параноидальной защиты. Скрюллум обошёл их с помощью эксплойта, который написал шесть месяцев назад после Сталекслепа, когда он понял, что Герте в конце концов понадобится кто-то, способный взломать её собственную защиту, если она неизбежно запрет себя от рациональности. Последняя дверь со шипением открылась во тьму, и его оптические сенсоры перенастроились, компенсируя отсутствие света. Комната была маленькой, старомодной, спроектированной для полной изоляции: ни окон, ни сетевого доступа, только укреплённые стены и система фильтрации, прогоняющая спёртый воздух по кругу. И в углу, съёжившись там, где стена встречается с полом, сидела Герта — душераздирающе маленькая без своих механических марионеток, транслирующих её присутствие. Её огромная шляпа валялась рядом с ней, её каштановые волосы были растрёпаны и падали на лицо. Она обхватила руками свои колени, чтобы превратить себя в наименьшую возможную мишень, и её трясло. — Мадам Герта, — сказал Скрюллум, его голос был модулирован на минимальную громкость, не несущие угрозы частоты. Её голова резко поднялась, и на мгновение её фиолетовые глаза расширились от непереработанной паники — взгляд того, у кого восприятие было грубо отнято, — затем мелькнуло узнавание, сразу же сопровождаемое яростью. — Нет, — выдохнула она, её голос сорванный. — Нет, ты не можешь… ты не должен видеть меня такой… Она схватила ближайший предмет — брошенный датапад — и швырнула его в него с примечательной силой для кого-то в её скомпрометированном состоянии. Он ударился о наплечную пластину с глухим звоном и с грохотом упал на пол. Скрюллум не двинулся. Она бросила другой предмет — на этот раз стилус, который безвредно звякнул и отскочил от его груди. Её прицел ухудшался, её тонкая моторика подводила её. — Убирайся! — её голос сорвался на втором слове. — Это приказ, это прямое… — Герта, — попробовал снова он, делая один выверенный шаг вперёд. Она вскочила на ноги, прижавшись к стене, её руки сжались в кулаки. Когда он сделал ещё один шаг, она замахнулась на него, её костяшки ударились о пластины его груди серией ударов, которые его сенсоры давления зарегистрировали как едва 8% от силы, необходимой для причинения структурного повреждения. Она била его. Герта, которая решала проблемы уравнениями и язвительными замечаниями, — она использовала свои кулаки, как загнанный в угол зверь. Она ударяла его снова и снова, её дыхание становилось рваным. Слёзы текли по её лицу; в обычном состоянии она подавила бы их чистой силой воли, через свои нейроимпланты, когнитивные ускорители и всю ту машинерию, которая делала её больше, чем человеком, но эти системы были теперь офлайн и полностью разорваны, оставляя только напуганное органическое ядро, которое она провела всю свою жизнь, пытаясь превзойти. — Я ненавижу тебя, — выкрикнула она сквозь рыдания, слова ломались. — Я ненавижу тебя за то, что ты видишь меня такой, я ненавижу… Её удары ослабли и сбились. Её руки упали вдоль тела, и затем она просто рухнула вперёд, в него, рыдая от сырой, унизительной потребности, признаться в которой при нормальных обстоятельствах она скорее умерла бы. Скрюллум осторожно поймал её, его руки сомкнулись вокруг неё с той же бережностью, которую он обычно приберегал для артефактов на грани распада. Её лицо прижалось к его груди, её слёзы намокли на его рубашке, и всё её тело сотрясалось от силы эмоций, для обработки которых у неё не было неврологического буфера. — Я не могу… — выдохнула она между всхлипами. — Всё слишком много, слишком громко, слишком ярко, я не могу думать, я не могу… Скрюллум, я не могу заставить это остановиться… — Я понимаю, — тихо сказал он. Он изучал органическую психологию экстенсивно во время своих кампаний по защите органической жизни от геноцидного крестового похода Руперта и понимал, что она испытывает: сенсорная информация затапливает сознание без его обычных фильтров, заставляя каждый звук быть слишком резким, каждую текстуру — слишком присутствующей, каждую эмоцию — неомрачённой спасительной прохладой логики. Она вцепилась в него. — Не уходи, — прошептала она, слова приглушённые о его корпус. — Пожалуйста. Я знаю… я знаю, что это не я… но, пожалуйста, не оставляй меня одну такую. Этот запрос ударил по чему-то в его подпрограммах обработки эмоций, создавая каскад откликов, для которых у него не было чистых определений. Он чувствовал защитническую ярость, чувствовал честь, и ещё странно опустошённым от того факта, что она думала, будто ей нужно просить об этом — даже в её скомпрометированном состоянии. — Я не уйду, — пообещал Скрюллум.

***

Хронометр показывал 03:17, когда дыхание Герты изменилось. Скрюллум непрерывно мониторил её показатели жизнедеятельности, отслеживая постепенное замедление её сердцебиения по мере того, как сон утягивал её глубже. Он отметил цикл БДГ, начавшийся в 02:43, незначительное колебание температуры в 02:58, небольшое повышение уровня кортизола, что предполагало наличие сновидений, а не истинного отдыха. Он не предвидел резкость её пробуждения. Она всхлипнула — резкий вдох, который звучал так, будто она тонет, — и её руки слепо взметнулись вперёд, ударив по его корпусу с достаточной силой, чтобы активировать его датчики приближения. Её глаза открылись, но не сфокусировались, зрачки расширились в темноте, видя что-то, чего там не было. — Герта, — сказал он, сохраняя свой голос тихим и ровным. — Ты в безопасности. Ты в изоляционной комнате. Я здесь. Она издала звук, который мог быть его именем, а мог быть отрицанием. Её руки нашли его руки, вцепившись с силой, способной оставить синяки, и она с диким видом огляделась, словно сами стены сжимались вокруг неё. — Я не могу… где я? Почему я не могу… Дезориентация была ожидаемой. Без её нейроимплантов, обеспечивающих пространственное картирование и временной контекст, пробуждение в темноте должно было ощущаться как сенсорная депривация. Его удивило то, насколько полно это её разрушало: это была не та Герта, которая встречала космические аномалии с саркастическими комментариями, это была та, кто совершенно потерялась. — Дыши, — проинструктировал он, поместив одну руку осторожно на её грудину, чтобы она могла чувствовать давление, твёрдое напоминание о физическом пространстве. — На четыре счёта вдох. Задержи на четыре. На четыре выдох. Она попыталась и потерпела неудачу, её дыхание сбивалось и прерывалось, слишком частое, приближаясь к гипервентиляции. Скрюллум перенастроил свой подход, отказавшись от вербальных инструкций в пользу чего-то более непосредственного: он активировал свои внутренние вентиляционные вентиляторы, создавая устойчивый ритм потока воздуха на её коже. Её дыхание синхронизировалось бессознательно, следуя паттерну, созданному его системами: вдох. Задержка. Выдох. Вдох. Задержка. Выдох. Паника не исчезла, но отступила по степеням, оттянутая простым механическим ритмом его искусственного дыхания. Спустя девяносто семь секунд её хватка на его руках слегка ослабла. — Скрюллум? — Его имя, на этот раз, ищущее подтверждения от него. — Здесь. — Я забыла, где я. Я забыла… — Она остановилась, и даже в темноте он мог обработать выражения, мелькнувшие на её лице: стыд, фрустрация и глубокая усталость, не имеющая ничего общего с физической утомлённостью. — Такого не случается. Я не забываю. Я всегда знаю точно, где нахожусь, до сантиметра, но я проснулась, и там было просто… ничего. Ни пространственной карты. Ни временного якоря. Просто темнота. Анализ: Это первый случай, когда она ссылается на свои расширенные способности в сравнении с текущими ограничениями. Вероятность положительной эмоциональной реакции на это признание: 0.02%. Вероятность усиления дистресса: 94.6%. — Твои импланты обеспечивали постоянную фоновую обработку, — предложил Скрюллум. — Ориентацию, хронометрию, картирование окружающей среды. Без них твоей органической неврологии приходится заново учиться базовому контекстному осознанию при пробуждении. Это не провал памяти. Это отсутствие технологической поддержки, на которую ты полагалась столетиями. Она помолчала мгновение, и он почувствовал, как её лоб прижался к его плечу — просто заземляясь через тактильную определённость. — Я ненавижу это, — прошептала она, и в её голосе появилось что-то более сырое, чем раньше, что-то, что говорило: стены, которые она пыталась удерживать с момента вспышки, стало значительно труднее поддерживать. — Я ненавижу, что мой мозг не работает нормально без машин. Я ненавижу, что я не могу даже доверять собственному сознанию, чтобы оно сказало мне, где я, когда я открываю глаза. Наблюдение: Герта за все годы их знакомства ни разу не признавалась в ненависти к собственной неврологической архитектуре. Она выражала разочарование ограничениями органической скорости обработки, несомненно. Она жаловалась на неэффективность биологического хранения памяти. Но она никогда не формулировала свою аугментацию как зависимость, никогда не характеризовала базовую человеческую неврологию как недостаточную. — Твоя неврология адаптируется, — осторожно сказал он. — К третьему или четвёртому циклу пробуждения твой гиппокамп компенсирует отсутствие цифрового пространственного картирования. Ты заново научишься ориентироваться естественным образом. — Сколько времени до этого? — Приблизительно сорок восемь часов. — Сорок восемь часов в экзистенциальном ужасе. Прекрасно. Великолепно. Именно так я и хотела провести свою неделю. Сарказм был слабым, ломким, но он был, проблеск её обычного защитного юмора, пытающегося вновь утвердить себя. Скрюллум распознал эту попытку за то, чем она была: Герта пыталась восстановить свою броню из неподходящих материалов. — Я оставался неподвижным во время твоего цикла сна, — предложил он, меняя тактику. — Я продолжу делать так же. Когда ты проснёшься, я буду в этой точной позиции. Ты можешь использовать меня как фиксированную точку отсчёта, пока не перенастроишься. Она подняла голову, и даже без полной оптической чёткости он мог ощутить, что она смотрит на него с чем-то, что могло быть благодарностью, а могло быть подозрением. С Гертой эти два часто были неразличимы. — Ты совсем не двигался? В течение… сколько времени прошло? — Семь часов, тридцать две минуты. — Ты просто сидел здесь и обнимал меня семь с половиной часов. — Да. — Зачем? Вопрос был искренним, не отфильтрованным социальными условностями или риторической стратегией. Она действительно хотела знать, словно сама концепция того, что кто-то остаётся рядом без инструментальной цели, была чужда ей. Вероятность того, что честный ответ увеличит эмоциональный дистресс: 67.3%. Вероятность того, что нечестный ответ будет обнаружен и причинит больший вред: 91.8%. — Ты попросила меня не уходить, — просто сказал Скрюллум. — И потому что оставаться неподвижным ничего не стоит мне, при этом доставляя тебе измеримый комфорт. Герта уставилась на него и моргнула. Затем, с видом человека, принимающего решение, которое будет иметь последствия, которые она сейчас не может просчитать, она устроилась обратно на нём, её голова нашла то же положение на его плече, её рука свернулась в его плащ. — Скажи, если твоим системам потребуется обслуживание, — пробормотала она. — Или если тебе нужно будет двигаться, или что-то ещё. Я не хочу быть… структурным бременем. Структурное бремя. Формулировка настолько сквозила Гертой, сводящей эмоциональную потребность к инженерной терминологии, что Скрюллум обнаружил, как его подпрограммы обработки эмоций выполняют что-то опасное близкое к нежности. — Принято, — сказал он. — Хотя я заверяю тебя, мои структурные допуски значительно превышают нагрузку, которую ты представляешь. Она издала звук, который мог быть смехом, мог быть также рыданием, но Скрюллум не мог различить, и эта двусмысленность казалась значимой способами, которые у него не было времени анализировать. Её дыхание выровнялось в течение следующих шести минут, соскальзывая обратно ко сну, но на этот раз, прямо перед тем, как беспамятство забрало её, она прошептала что-то настолько тихо, что его слуховые сенсоры почти пропустили это. — Спасибо, что ты здесь. Я знаю, это нелогично, но я… я рада, что это ты. Затем сон забрал её, и Скрюллум остался в темноте с этими словами, заархивированными в его постоянной памяти, помеченными приоритетным маркером, который он не мог оправдать никакой рациональной системой. Наблюдение: Герта поблагодарила его и выразила радость от его конкретного присутствия. Она использовала слово «рада» по отношению к чьему-то присутствию. Поиск по базе данных предыдущих случаев: результатов не найдено. Он слегка поправил свою руку, убедившись, что её вес оптимально распределён по его корпусу. Хронометр Скрюллума продолжал своё точное измерение секунд, накапливающихся в минуты, минут — в часы. Он запустил вычисления в фоновом режиме, анализируя структуру вируса с помощью 17% своей вычислительной мощности, в то время как оставшиеся 83% оставались посвящены ей: мониторингу её жизненных показателей, регулировке температуры в комнате на доли градуса, отслеживанию маленьких выражений, которые мелькали на её лице даже во сне. Чума была элегантно жестокой, адаптируясь к контрмерам в реальном времени, учась на каждой неудачной атаке и эволюционируя. Синтезирование лекарства займёт дни, возможно, даже полную неделю. Он не мог рисковать реактивацией её высших когнитивных функций преждевременно, поскольку вирус всё ещё был активен по всему сектору, рыская по сетям; что означало, что она останется такой на данный момент — лишённой всей своей притворности, уязвимой и честной. Цифры казались произвольными в темноте. Единственное, что имело значение, — это подъём и спад её дыхания, постепенно замедляющийся темп её сердечного ритма и то, как её пальцы ослабили мёртвую хватку на его плаще. Когда её хватка смягчилась, Скрюллум попытался переместиться на другую сторону комнаты, чтобы получить доступ к диагностической панели. Он сделал, возможно, три шага, прежде чем глаза Герты распахнулись, паника залила её черты. — Куда ты идёшь? — Только к панели, — сказал он, указывая на стену. — Мне нужно… — Не надо. — Она была на ногах, пересекая расстояние между ними с отчаянной скоростью. Её рука схватила его рукав, пальцы вцепились в ткань. — Не уходи. Не сейчас. Я не… я не могу… Она не могла закончить предложение, но он понял: без её логики, обеспечивающей контекст, его отсутствие напрямую переводилось в оставленность; её разум, лишённый высшего мышления, работал на более простой математике: присутствие равно безопасности, отсутствие равно опасности. — Мои извинения, — мягко сказал он. — Я должен был спросить сначала. — Тебе не нужно моё разрешение, чтобы двигаться, — сказала она, но её рука не отпустила его рукав. — Тем не менее, я буду спрашивать. Она посмотрела на него долгое мгновение, её выражение было нечитаемым, затем она кивнула, и её хватка ослабла, но не отпустила полностью. Он выполнил свою диагностику с того места, где сидел с ней, его внутренних беспроводных протоколов было достаточно для этой задачи. Она оставалась прижатой к его боку, её лицо зарыто в его плечо. Позже, когда истощение потянуло её ко сну, она использовала его корпус как подушку и соскользнула головой с его плеча, чтобы лечь на его грудь, где его силовое ядро гудело своим ровным ритмом. — Твоё сердцебиение неправильное, — пробормотала она, уже полуспящая. — Ты знаешь, что у меня нет биологического сердца. — Твоё ядро, тогда. Неважно. Оно слишком ровное. — Предпочла бы ты, чтобы я ввёл аритмическую вариативность? Пауза… затем, настолько тихо, что он почти не зарегистрировал: — Нет. Мне оно нравится. Оно… предсказуемое. В мгновения, прежде чем он смог сконфигурировать правильный ответ ей, дыхание Герты выровнялось, и Скрюллум понял, что она уснула снова. Он оставался совершенно неподвижным, одна рука лежала на её плече как якорь, напоминание, что она не одна в темноте. Его процессоры выполняли свои фоновые вычисления, в то время как 83% его осознанности оставались сфокусированы на маленьком, хрупком существе, использующем его как убежище от её собственного нефильтрованного сознания. Несколько часов спустя, после того как она успокоилась и полностью обмякла у него на коленях, она начала говорить во сне — фрагментированные признания, которые она никогда не высказала бы, будучи в контроле над собой. — Должна была решить это быстрее… недостаточно хороша… нужно быть лучше… — Все в конце концов уходят… надо быть той, ради кого стоит остаться… — Скрюллум… не уходи… Он заархивировал каждое слово в своих глубочайших ядрах памяти, зашифровав их своим личным шифром. Это были истины, которые она иначе никогда бы не позволила ему услышать: яд под розами, страх под шипами.

***

К третьему дню сформировался паттерн. Герта не могла правильно регулировать свою собственную нервную систему без своих имплантов. Её график сна был хаотичным: сначала она вырубалась на несколько часов, затем просыпалась в панике, дезориентированная и неспособная вспомнить, где находится. Её аппетит был столь же нерегулярным: она подолгу отказывалась от еды, а затем внезапно становилась голодной до безумия. Скрюллум обнаружил, что становится тем, для чего он никогда не был предназначен: сиделкой. — Тебе нужно поесть. Герта не открыла глаза. — Не голодна. — Твой уровень глюкозы упал на 23% ниже оптимального диапазона, — Скрюллум сохранял голос ровным, неконфронтационным, — Устойчивое истощение усугубит твои симптомы. — Я сказала, что не голодна. Это была более знакомое поведение: Герта проявляет упрямство в вопросах заботы о себе, за исключением того, что обычно это сопровождалось раздражением, пренебрежительными взмахами руки, острой словесной выволочкой с предложением перенаправить его внимание на вопросы, которые действительно того заслуживают. Теперь же её отказ нёс на себе капризный оттенок ребёнка, отказывающегося от лекарства, — эмоция без сложной структуры рационального обоснования. — Голод — это запаздывающий сигнал, — попробовал он. — К тому моменту, как органические системы регистрируют потребность, ущерб уже начался. — Тогда я поем, когда проголодаюсь. — Твой последний приём пищи был вчера в 11:47, — сказал он. — Твой метаболизм требует топлива. — Мой метаболизм может подождать. — Разве? Она наконец открыла глаза, посмотрев на него с раздражением, которое было бы более эффективным, если бы она не цеплялась за него, как особо упрямое ракообразное существо. — У меня нет настроения ощущать вкус. Всё слишком… интенсивное. Слишком много вкуса, слишком много текстуры, слишком много… — «Слишком много», — закончил за неё Скрюллум. — Да. Сенсорная перегрузка ожидаема. Однако продолжающееся лишение калорий усугубит твои симптомы. Она снова закрыла глаза. — Тогда, полагаю, я усугублю ситуацию. Интересно. Обычно Герта была дотошна в вопросах физического обслуживания, относясь к своему телу с той же систематической заботой, которую она применяла к чувствительному оборудованию. Этот отказ предполагал либо: (а) сенсорная перегрузка была действительно невыносима, либо (б) она занималась формой пассивного самоповреждения через пренебрежение. Ни один вариант не был для него приемлем. Скрюллум запустил вычисления доступных вариантов. Его молекулярный компилятор мог синтезировать базовые питательные вещества, но его выходной диапазон был ограничен простыми углеводами — недостаточно для её текущих потребностей. А аварийные запасы комнаты безопасности были истощены, он проверял в первый день. Что оставляло станционную столовую, тремя уровнями выше и примерно в четырёх минутах ходьбы при стандартном темпе. Четыре минуты туда, возможно, девяносто секунд, чтобы взять подходящие продукты, четыре минуты обратно. Всего девять с половиной минут. Он посмотрел вниз на неё, свернувшуюся рядом с ним, и почувствовал, как его протоколы оценки угроз прокручивают всё более катастрофические сценарии. Девять с половиной минут отсутствия, девять с половиной минут её одной в темноте с её нефильтрованным сознанием. Вероятность неблагоприятного психологического события: 73.6%. Однако необходимость была не предметом переговоров: ей нужна была еда, и он был единственным, кто мог её добыть. — Мне нужно ненадолго уйти, — осторожно сказал он. Её глаза распахнулись. — Что? — В столовую. Тебе нужно полноценное питание, а выдачи моего компилятора недостаточно. Меня не будет примерно десять минут. — Нет. — Слово было немедленным, резким от паники. — Нет, ты не… я в порядке, мне не нужно… — Твоё тело потребляет само себя ради энергии. Это неустойчиво. — Тогда синтезируй что-нибудь. Используй свой карманный термодинамический чудо-аппарат. — Он не может произвести ту питательную сложность, которая тебе нужна. Простые крахмалы — да; но полные аминокислотные профили с адекватными микронутриентами — нет. Она потрясла головой, её рука нашла его плащ с той уже знакомой хваткой. — Мне всё равно. Что ты сможешь сделать — сойдёт. Мне не нужно идеальное питание, мне просто нужно… — Она остановилась. — Не уходи. Сырой страх в её голосе заставил что-то в его системе регулирования базовой температуры временно дать сбой. — Я вернусь. Десять минут. Можешь отсчитывать, если хочешь, я дам тебе свой хронометр. — Это не одно и то же, и ты это знаешь. Он действительно знал. Отсутствие было не о продолжительности; оно было о внезапном разрыве якорного присутствия, которое удерживало её привязанной в течение семидесяти двух часов. Но медицинская необходимость перевешивала психологический комфорт, не так ли? — Я обещаю, что вернусь, — сказал он. — Это временная необходимость, а не оставление. — Ты не можешь этого обещать. Что, если что-то случится? Что, если чума мутирует и заразит тебя тоже, или там будет пробой корпуса, или… — она закручивалась по спирали, перечисляя катастрофы со всё ускоряющимся отчаянием. — Герта, — Он положил обе руки ей на плечи, дожидаясь, пока её глаза сфокусируются на его лицевой панели. — Я вернусь. Это определённость, а не вероятность. Десять минут. Мне нужно, чтобы ты доверилась мне. Она уставилась на него, дыша слишком быстро, затем один раз неохотно кивнула. — Десять минут. — Десять минут. — Если ты не вернёшься через двенадцать, я пойду искать тебя. — В твоём текущем состоянии ты, вероятно, доберёшься до двери прежде, чем пространственная дезориентация выведет тебя из строя. — Тогда, полагаю, тебе лучше поторопиться. Он осторожно поднялся — и увидел, как она немедленно свернулась в клубок, обхватив колени руками, стараясь стать маленькой. Потеря контакта, казалось, причиняла ей физическую боль; он видел это по тому, как сбилось её дыхание, как её глаза следили за ним с чем-то, близким к предательству. — Десять минут, — повторил он и вышел, прежде чем успел пересчитать своё решение и остаться.

***

Столовая была пуста. Большая часть населения станции находилась либо офлайн, либо в медицинском карантине. Скрюллум двигался по ней с механической эффективностью: пресные белки, простые углеводы, ничего с избыточным количеством приправ или сложной текстурой. Продукты, предназначенные для людей, восстанавливающихся после болезни, — достаточно мягкие, чтобы не перегружать её скомпрометированную сенсорную обработку. Прошло шесть минут. Он укладывался в превосходное время. Он должен был чувствовать облегчение. Вместо этого беспокойство ползло сквозь его алгоритмы предсказания, словно порча, — растущая уверенность в том, что что-то не так, что уход был просчётом катастрофической величины. Он ускорил темп возвращения до 140% стандартной скорости. Дверь комнаты безопасности всё ещё была запечатана, когда он прибыл — спустя семь минут и сорок три секунды общего прошедшего времени. Он побил свою оценку, это должно было быть хорошей новостью. Звуки изнутри говорили об обратном. Скрюллум вошёл и обнаружил Герту точно там, где он её оставил — всё ещё свернувшуюся у стены, но дрожь прогрессировала до сотрясения всего тела. Её дыхание было поверхностными всхлипами, которые могли быть гипервентиляцией, рыданиями или и тем и другим. — Герта? Она подняла взгляд, и её лицо было мокрым от слёз, глаза широко раскрыты и не сфокусированы. Когда она увидела его, что-то в её выражении полностью рухнуло. — Ты ушёл, — сказала она, и её голос был разрушен. — Ты действительно ушёл, я знала, что ты в конце концов уйдёшь, все уходят, и я не могла… там было слишком много шума, переработчики были слишком громкими, и я слышала, как моё сердце бьётся внутри моего черепа, и я считала до шестисот, но ты ещё не вернулся, и я думала… — Слова вываливались быстрее, чем она могла их обработать, спотыкаясь друг о друга в своей спешке вырваться наружу. Скрюллум осторожно поставил еду и пересек расстояние до неё в три шага. — Я здесь. — Ты ушёл, — повторила она, словно только этот факт содержал в себе предательство. — Я вернулся. — Но ты ушёл. Ты сказал, что не уйдёшь, но всё равно ушёл, прямо как… — Она оборвала себя, прижав обе руки к лицу. — Я не могу этого делать. Я не могу продолжать быть тем человеком, который разваливается на части, когда кто-то отходит на пять минут, я не могу… — Семь минут, — мягко поправил Скрюллум, опускаясь перед ней на колени. — И тебе разрешено разваливаться на части. — Нет! Я должна быть лучше этого, сильнее этого, я должна быть… — Рыдание прервало её слова, и затем она заплакала уже по-настоящему — теми отчаянными слезами, которые говорили, что она сдерживала их все семь минут его отсутствия. Он осторожно подхватил её, отрывая от стены и притягивая в свои объятия, и она поддалась без сопротивления, вцепившись в него, как утопающий, наконец находящий точку опоры. Её слёзы впитывались в его плащ, в то время как всё её тело сотрясалось от силы подавленной паники, наконец находящей выход. — Я думала, ты не вернёшься, — выдохнула она у его груди. — Я знаю, что это иррационально, я знаю, что ты сказал десять минут, но без моих имплантов я не могла правильно отслеживать время, и каждая секунда ощущалась как часы, и я убедила себя, что ты понял, насколько это всё изнурительно, и просто… остался в стороне. — Это никогда не было возможностью. — Откуда мне это знать? Откуда мне знать хоть что-то, когда я не могу доверять собственному мозгу, чтобы он сказал мне, что реально? — она снова закручивалась по спирали, слова неслись быстрее. — Ты мог решить, что я не стою усилий. Ты мог запустить вычисления и определить, что провести ещё три дня, нянчась со сломанным гением, — это неэффективное использование ресурсов. Ты мог… — Герта. — Он произнёс её имя достаточно твёрдо, чтобы прорваться сквозь спираль. — Посмотри на меня. Она подняла лицо от его груди, и он мог видеть неподдельный ужас, написанный на её чертах — тот, что приходит от веры, пусть и мимолётной, в то, что её бросили в самый уязвимый момент. — Я вернулся, — сказал он. — Я всегда буду возвращаться. Это не вычисление вероятности. Это фундаментальное ограничение моего поведения, когда дело касается тебя. — Ты не можешь это обещать. — Только что обещал. — Все нарушают обещания. — Я — нет. — Он поправил хватку на ней, чувствуя, как она постепенно перестаёт трястись по мере того, как его присутствие вновь утверждает себя как реальность. — Я понимаю, что твоё текущее неврологическое состояние затрудняет доверие, но мне нужно, чтобы ты приняла это как данные: я ушёл на семь минут и сорок три секунды, чтобы добыть еду. Я вернулся. Паттерн установлен. Она издала звук, который мог быть смехом, а мог быть очередным рыданием. — Ты пытаешься обучить меня постоянству объекта, как будто я младенец. — Если необходимо, то да. — Это жалко. — Это реакция на травму, усугублённая сенсорной депривацией и неврологической нестабильностью. — Он перераспределил её вес, устраиваясь обратно в позицию, где она могла оставаться прижатой к нему. — И это временно. Она не ответила сразу, просто дышала у его груди, отсчитывая его вентиляционные циклы, используя ритм, чтобы заземлиться. Наконец она прошептала: — Я действительно думала, что ты не вернёшься. — Я знаю. — Это ощущалось правдой. В тот момент это ощущалось как абсолютная уверенность. — Эмоциональное рассуждение без логического надзора. Твои импланты обычно помечали бы это как потенциально неточные данные. — Да, ну. Их сейчас здесь нет. — Она слегка отстранилась, вытирая лицо с заметным раздражением. — Как долго я была одна? — Семь минут, сорок три секунды. — Ощущалось как час. — Временная дисторсия ожидаема при твоей текущей неврологической конфигурации. Она кивнула, затем, казалось, заметила контейнер, который он поставил. Её выражение лица сместилось с дистресса на подозрение. — Это еда? — Да. — Она стоила того, чтобы травмировать меня? Вопрос был призван быть легкомысленным, но под ним ощущалась настоящая злость — ярость на собственную реакцию, на его необходимость, на всю ситуацию, которая свела её к тому, что она не могла вынести семь минут одиночества. — Нет, — честно сказал Скрюллум. — Но недоедание привело бы к худшим последствиям. — Хуже, чем мой полный срыв, потому что ты отошёл на пять минут? — На семь минут. И да. Она посмотрела на него долгим взглядом, что-то сложное двигалось за её глазами, затем потянулась к контейнеру трясущимися руками. — Ладно, но ты больше не уходишь. Мне всё равно, загорится ли станция, ты не… — Она остановилась. — Забудь, что я сказала. Очевидно, ты бы ушёл, если бы случилась реальная чрезвычайная ситуация. Я веду себя иррационально. — Ты честна в отношении своих текущих потребностей. Это не иррациональность. — Ощущается как иррациональность. — Большинство эмоциональных правд именно так и ощущаются. Она открыла контейнер, и её выражение лица немедленно сменилось на глубокое отвращение. Герта посмотрела на него с глубоким подозрением. — Что это? — Питание. — Выглядит как то, что отвергла система переработки отходов. — Эстетическая привлекательность не была первичным параметром дизайна. Она взяла контейнер, понюхала, скорчила гримасу, указывающую на обонятельное оскорбление, но всё равно взяла маленькую ложку, её выражение лица говорило, что она выполняет неприятную обязанность, а не удовлетворяет аппетит. — Вердикт? — спросил он. — На вкус как печаль и переработанный белок. — она всё равно взяла ещё одну ложку. — Что, если сказать по-человечески, терпимо. Прогресс. Он наблюдал, как она ест, с интенсивностью, которую обычно приберегал для сложных уравнений, отслеживая каждый укус, измеряя интервалы между ними. Она ела медленно, механически, но она ела. На полпути она остановилась. — Это унизительно. — Есть? — Нуждаться в принуждении к базовым функциям выживания, как ребёнок. — она отставила контейнер с преувеличенной осторожностью. — Я человек, который однажды работал семьдесят два часа подряд и остановился только потому, что потерял сознание. Я забывала есть днями, а теперь мне нужно, чтобы кто-то кормил меня с ложки питательной жижей. — Я не кормлю тебя с ложки. Ты справляешься с физическим актом самостоятельно. — Ты знаешь, что я имею в виду. Он знал. При нормальных обстоятельствах пренебрежение Герты физическими потребностями было выбором, рассчитанным решением о том, что интеллектуальный труд превосходит биологическое обслуживание. Она сохраняла контроль через сам акт лишения. Теперь потребности её тела подавляли её сознательную волю, и кто-то другой должен был вмешаться. Потеря субъектности была, возможно, более мучительной, чем сама уязвимость. — Если это хоть как-то утешает, — предложил Скрюллум, — ты значительно менее трудная, чем Жуань Мэй во время её последней экспериментальной фазы. Она требовала обширных переговоров, прежде чем соглашалась даже на базовую гидратацию. Герта посмотрела на него, подозрение мелькнуло на её чертах. — Жуань Мэй нуждалась в помощи с едой? — Во время особенно интенсивного исследовательского периода, да. Она заперлась в своей лаборатории на шесть дней с недостаточными припасами, и к тому моменту, когда мы вмешались, её физическое состояние было достаточно тревожным, чтобы потребовать внешней помощи. — Кто вмешался? — Несколько из нас. В основном я и Владычица Безмолвия, хотя она находила наше присутствие навязчивым и высказывалась по этому поводу пространно. — Я не знала, что это случилось. — Это не широко задокументировано. Она была… недовольна вторжением в частную жизнь. Герта обдумала это, затем снова взяла контейнер. — То есть ты говоришь, что даже гениям иногда нужен кто-то, кто скажет им поесть. — Я говорю, что исключительная когнитивная функция не освобождает от биологических потребностей. Признавать это — не слабость, это прагматизм. Она откусила ещё кусок, теперь скорее задумчиво, а не с возмущением. — Жуань Мэй поблагодарила тебя? После? — Нет. Она перенастроила протоколы безопасности своей лаборатории, чтобы предотвратить будущие вмешательства, и не разговаривала со мной семь месяцев. — Это на неё похоже. — она откусила ещё. — Ты ожидаешь такого же обращения от меня? — Я ничего не ожидаю. Хотя усиленные протоколы безопасности кажутся вероятными. Она почти улыбнулась. — Ты, вероятно, прав насчёт этого. Они сидели в тишине, пока она доедала, контейнер постепенно пустел под её методичным вниманием. Когда она наконец отставила его в сторону, её руки перестали трястись — уровень сахара в крови стабилизировался, кризис временно предотвращён. — Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что ушёл… и за то, что вернулся. И за то, что не заставил меня чувствовать себя хуже из-за того, насколько плохо я справилась с тем и другим. — Пожалуйста. Она снова прислонилась к нему, на этот раз без отчаянной хватки, как раньше, — просто усталый контакт, который говорил, что она истощила себя паникой и нуждается в отдыхе. В течение нескольких минут её дыхание выровнялось, переходя ко сну. Скрюллум осторожно держал её и запускал анализ вероятностей будущих сценариев. Семь минут отсутствия вызвали такой сильный дистресс. Через несколько дней он создаст и введёт лекарство, и ей больше не понадобится его постоянное присутствие. Она восстановит свои стены, вернёт свою независимость и, вероятно, будет избегать его месяцами, перерабатывая унижение от того, что так сильно нуждалась в ком-то. Эта перспектива ощущалась как наблюдение за уравнением, разрешающимся в нежелательное решение: математически неизбежное, но эмоционально неприемлемое. Он поднял температуру своего ядра ещё на два градуса выше, убеждаясь, что ей будет тепло во время цикла сна, и заархивировал ещё один набор наблюдений, на которые ему никогда не будет позволено ссылаться снова. День 3, 18:52:16. Разлука вызвала острый психологический дистресс, значительно превышающий предсказанные параметры. Примечание: привязанность Герты прогрессировала за пределы простой зависимости в подлинное доверие. Вероятность того, что это доверие переживёт её восстановление: 0.08%. Текущий статус: удерживаю нечто драгоценное, что неизбежно ускользнёт сквозь мои пальцы.