Poison in the Garden of Eden

На четвертый день она заплакала. Это были не панические рыдания, как в предыдущие дни, а что-то более глубокое, тихая и измученная скорбь, которая, казалось, возникла ниоткуда. Она сидела у него на коленях, полусонная, когда слезы потекли по ее лицу тихими ручейками. — Мадам? — спросил он, и в его голосе послышалась обеспокоенность. — Ненавижу это, — прошептала она. —Ненавижу быть слабой. Ненавижу, что мне кто-то нужен. Ненавижу, что это ты, потому что ты… ты… – Она замолчала, прижав ладони к глазам. — Ты запомнишь это навсегда. Ты узнаешь, и я не могу… я не могу это остановить… — Герта. – Он произнес ее имя без обращения, и она подняла глаза, пораженная такой волностью с его стороны. — Эмоции, которые ты испытываешь, — это не слабость. Это не отклонения, вызванные вирусом. Это просто... нефильтрованные эмоции. Истинная ты, без защиты. — Я не хочу быть беззащитной, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я возвела эти стены вокруг себя не просто так. — Я знаю. — Тогда почему ты так со мной обращаешься? — Вопрос: что ты имеешь в виду? — Как будто… — она беспомощно махнула рукой. — Как будто это тебя не отвращает, и ты не считаешь секунды до того момента, когда я приду в норму и ты сможешь забыть о случившемся. Скрюллум долго молчал, а затем сделал то, что делал крайне редко, — то, что требовало отключения нескольких уровней социального этикета: он сказал ей правду, к которой она не была готова. — Я не испытываю отвращения, — тихо сказал он. — Я этого не забуду. Ты... необыкновенный человек, с твоими стенами или без них. Она уставилась на него широко раскрытыми, влажными глазами, затем издала звук, похожий на нечто среднее между смехом и всхлипом, и уткнулась лицом ему в грудь. — Ты лжешь, — пробормотала она. — Я не лгу. — Нет, — согласилась она приглушенным голосом. — Не лжешь. Они так сидели долгое время, её слёзы пропитывали его пальто, его рука медленно двигалась круговыми движениями по её спине, пытаясь утешить её, выцепив это из поведения людей, и теперь применяя эту технику с неопределённым успехом. В конце концов, её дыхание выровнялось, и она перестала плакать, что ощущалось маленькой победой. — Скрюллум? — Да? — Спасибо. – Пауза. — За то, что остался. За... всё это. — Пожалуйста. Ещё одна пауза, а затем так тихо, что он едва это не упустил: — Я рада, что это ты. Его процессоры полностью затормозили, задержка в 0,04 секунды была бы незаметна для органов чувств, но для него она ощущалась как целая вечность. — Я тоже рад, — выдавил он из себя. Она подняла голову, лицо ее все еще было мокрым от слез, и посмотрела на него с выражением, которое он не мог понять. Затем, с медленным, обдуманным решением, принятым вопреки здравому смыслу, она наклонилась и прижала губы к его лицевой панели. Это был целомудренный и невинный жест, скорее выражение благодарности, чем привязанности, длившийся, возможно, три секунды, прежде чем она снова уткнулась лицом ему в грудь и пробормотала: — Спасибо, что остался. Эти три секунды переписали нечто фундаментальное в понимании интимности для Скрюллума Раньше его трогали с помощью рукопожатия коллеги, любопытные дети, очарованные его механической натурой, техники, проводившие техническое обслуживание, но это было иначе, это была намеренная нежность от человека, у которого были все основания ненавидеть собственную уязвимость, и который проявил её к нему, потому что он решил не использовать её как оружие. Его внутренний хронометр зафиксировал этот момент: День четвертый, семнадцать часов, сорок вторая минута, восемнадцатая секунда Обозначение файла: Основные универсальные истины Он не ответил взаимностью, не мог этого сделать по этическим соображениям, пока она находилась в таком уязвимом состоянии, но он обнял её чуть крепче. Герта оставалась прижатой к нему, уткнувшись лицом в его грудь, и дышала размеренно, словно пытаясь контролировать свое дыхание. Скрюллум чувствовал, как от ее кожи поднимается жар, смущение проявлялось в усилении периферического кровотока, расширении капилляров, окрашивающих лицо и шею в румянец. — Я сделаю вид, что этого не было, — сказала она, ее голос был приглушен его пальто. — Все в порядке. — Я серьёзно говорю. Мы не будем это обсуждать. Мы не будем это анализировать. Это была стрессовая реакция, а не… – Она замолчала. — Ничего другого. — Понял. Она помолчала немного, а затем выдохнула, возможно, со смехом. — Тебя это беспокоит? Что я просто… – Она неопределенно махнула рукой, не поднимая головы. — Не спросив? Скрюллум внимательно обдумал этот вопрос. Беспокоил ли он его? Нет. Вызвал ли он сложные каскады эмоциональных реакций, для анализа которых у него не было адекватных моделей? Безусловно. — Меня это не беспокоит, — сказал он. — Хотя я бы предпочел, чтобы ты не заставляла себя искать физического комфорта, о котором потом пожалеешь. — Я не пожалею об этом. – Она произнесла это слишком быстро, а затем, кажется, осознала, что признала. — То есть… я пожалею, что ты увидел меня такой, и ты это запомнишь. Но на самом деле… – Еще один невнятный жест. — Эта часть была… приемлемой. — Приемлемой, — повторил Скрюллум с едва уловимым оттенком чего-то, что не было ни весельем, ни отстраненностью. — Высшая похвала — Не испытывай судьбу. В её словах не было ничего зловещего, и когда она наконец подняла голову, чтобы посмотреть на него, её глаза всё ещё были влажными, но уже не плакали. Она долго изучала его лицевую панель, и он гадал, что она ищет. Доказательство осуждения? Отвращения? Сострадания? — Ты ведь не собираешься раздувать из-за этого проблему, правда? — спросила она. — Запрос: определить 'это'. — Знаешь, начнешь относиться ко мне так, будто я хрупкая или сломленная. Или, что еще хуже, так, будто у меня развились чувства, которые я не в состоянии должным образом обработать, и поэтому тебе нужно защищать меня от самой себя. Наблюдение: Герта только что точно сформулировала страх, лежащий в основе ее защитной реакции. Анализ показывает, что она опасается не того, что ее чувства недействительны, а того, что их сочтут следствием ее уязвимого состояния, а не подлинными эмоциональными реакциями. Вероятность того, что честность усугубит её страдания: 54,7%. Вероятность того, что нечестность нанесёт непоправимый ущерб доверию: 91,3%. — Я не буду относиться к тебе как к хрупкой, — осторожно сказал Скрюллум. — Но я также не буду делать вид, что твое нынешнее эмоциональное состояние — это чисто патология. Отсутствие у тебя фильтров не порождает ложных чувств; оно просто выявляет то, что уже существовало Она уставилась на него. — Это, по сути, раздувание из мухи слона. — Так ли это? — Да! Ты хочешь сказать, что… – Она остановилась, отводя взгляд. — Ты намекаешь, что это правда. Что я на самом деле… – Еще одна пауза. — Неважно. — Что тебе правда важно мое присутствие не только в плане профессиональной выгоды, — закончил за нее Скрюллум. — Что ты испытывала привязанность, которая сохранится и после восстановления, и что твоя уязвимость — это не дисфункция, а честность Ее дыхание снова стало поверхностным, но на этот раз не из-за сенсорной перегрузки. — Ты не можешь этого знать, — прошептала она. — Нет, — согласился он. – Я могу предположить, и моя гипотеза такова: ты всегда была такой, способной на глубокую привязанность, искреннюю заботу, подлинную потребность в общении. Ты просто стала исключительно искусна в том, чтобы это скрывать. — Зачем мне это скрывать? Он сделал паузу, тщательно подбирая слова. — Ты усвоила, что проявление уязвимости провоцирует эксплуатацию, и тебя научили, что потребность — это слабость. Теперь она смотрела на него с выражением, похожим на шок. — Как ты… ты не можешь… — она оборвала себя, закрыв лицо руками. — Это именно то, чего я не хотела. Ты видишь меня в таком виде и делаешь выводы о том, кто я такая. — Ты бы предпочла, чтобы я сделал неверные выводы? — Я бы предпочла, чтобы ты вообще не проводил мой психоанализ! — Тогда я прекращу. — Вот так просто? — Да. Она опустила руки, подозрительно глядя на него. — Ты серьёзно? — Я не даю обещаний, которые не намерен сдержать. Они несколько секунд сидели в молчании, и Скрюллум практически видел, как та анализирует ситуацию, оценивает риски, пытаясь определить, ловушка это или искреннее уважение к её личным границам. Наконец, она очень тихо сказала: — Я не хочу, чтобы ты останавливался. В этом-то и проблема. Это признание обрушилось на его подпрограммы обработки эмоций подобно каскадному сбою, неожиданно, ошеломляюще, потребовав немедленного перераспределения приоритетов. — Я не уверен, что понимаю. — Я не хочу, чтобы ты перестал меня анализировать. Я не хочу, чтобы ты притворялся, будто не видишь, что происходит. Я хочу… – Она замолчала, сделала вдох. — Я хочу, чтобы кто-то увидел меня без брони и не отвернулся с отвращением. И я ненавижу то, что хочу этого, потому что это означает, что я такая же нуждающаяся и жалкая, какой всегда боялась быть. Скрюллум долго молчал, размышляя над смыслом этого признания. — Ты не жалкая. — Это всего лишь твое мнение. — Это обоснованное мнение, основанное на обширных наблюдениях. Ты испытываешь трудности и уязвимость. Тебе сложно регулировать свои эмоции. Ни одно из этих состояний не является патологией; они свойственны человеку. — Я не хочу быть человеком. Я хочу быть… — она раздраженно махнула рукой. — Лучше этого. Выше этого. Не тем, кто разваливается на части без своих аппаратов и нуждается в присмотре коллеги, у которого должны быть дела поважнее, чем… — Герта. – Он произнес ее имя достаточно твердо, чтобы она остановилась на полуслове. — У меня нет дел поважнее. Сейчас во Вселенной нет ничего важнее, чем обеспечить твое выживание и последующее восстановление. Это не благотворительность и не жалость. Это мой выбор, потому что твое дальнейшее существование для меня важно. Она открыла рот, закрыла его, снова открыла. — Ты не можешь вот так это сказать. — Вопрос: почему бы и нет? — Потому что я это запомню! А когда я приду в себя, мне придётся смириться с тем, что ты это сказал, и с тем, что со мной невозможно работать, и вообще я ужасная, и это… –Она замолчала, отводя взгляд. —Это всё усложнит. — Уже все сложно. — Будет ещё хуже — Возможно. – Он слегка подвинулся, подстраивая положение, чтобы лучше поддерживать её вес. — В любом случае, я говорю это серьёзно. Она повернулась, чтобы посмотреть на него, и в ее выражении лица читалась какая-то открытость и уязвимость. — Почему? Почему я важна для тебя? Мы коллеги. Мы совместно работаем над проектами. Нас связывает профессиональное уважение. Это не должно означать, что ты будешь сидеть в темной комнате четыре дня подряд, потому что я не могу быть одна. Профессиональное уважение — неужели она до сих пор так считает? После четырех дней, проведенных с ней во время панических атак, уговаривая ее поесть и контролируя каждое ее дыхание, чтобы убедиться в ее стабильном состоянии, после бесчисленных маленьких проявлений заботы, не имевших никакого отношения к научному сотрудничеству? — Ты права, — осторожно заметил Скрюллум. — Профессиональное уважение здесь ни при чем, а это значит, что оно не подходит для наших отношений. — Тогда что же это? — Я пока не знаю. Я всё ещё собираю данные. Она рассмеялась, смех был прерывистым, но искренним. — Конечно собираешь. Для тебя всё — эксперимент. — Не всё. Некоторые вещи просто... наблюдаются. — Например? — Когда ты переполнена эмоциями ты ищешь контакта. Ты предпочитаешь спокойные низкочастотные вибрации тишине. Ты перестала извиняться за то, что нуждаешься во мне рядом. – Он сделал паузу. — Ты поцеловала меня не потому, что была бессильна перед обстоятельствами, а потому, что хотела этого, и твои обычные запреты были отключены. У неё перехватило дыхание. — Ты это всё заметил? — Я замечаю в тебе почти всё. — Это… — Она замолчала. — Это либо очень лестно, либо очень тревожно. — Надеюсь, что лестно. Она посмотрела на него, а затем снова рассмеялась, на этот раз искренне, прижавшись лбом к его плечу. — Ты невыносим. Ты это знаешь? Ты должен быть логичным, аналитическим и эмоционально отстраненным, а вместо этого ты… – Она неопределенно махнула рукой. — Такой. Скрюллум замер, задумавшись. — Ты разочарована? — Нет. Я в ужасе, потому что ты заставляешь меня испытывать чувства, с которыми я сейчас не в состоянии справиться, и когда мне вернут импланты и я снова смогу ясно мыслить, мне придётся со всем этим разбираться, и… – Она замолчала. — И я не знаю, как я с этим справлюсь. — Ты во всём разберёшься. Ты всегда во всём разбираешься. — Это невероятная уверенность в человеке, который сейчас использует тебя в качестве опоры, потому что не может регулировать свою собственную нервную систему. — Возможно, но моя уверенность редко бывает неоправданной. Она помолчала немного. — Ты всё ещё будешь здесь? Потом? Когда я снова стану собой и снова начну вести себя сложно? — Ты хочешь, чтобы я был? — Не знаю. Спроси меня, когда у меня восстановится когнитивная работоспособность. Пауза. — Но... вероятно, да. "Вероятно, да" , — небольшое признание, окутанное неуверенностью, — но оно неожиданно сильно ударило по эмоциональному восприятию Скрюллума Она говорила ему единственным доступным ей в нынешнем состоянии способом, что это имеет значение.  — Тогда я буду здесь, — просто сказал он. Она кивнула, прижавшись к его плечу, и он почувствовал, как ее дыхание постепенно замедляется, приближаясь к сну. Но прежде чем она уснула, она прошептала что-то настолько тихо, что он едва это услышал: — Я рада, что сейчас я достаточно сломлена, чтобы сказать это, потому что позже я уже не смогу… Спасибо тебе за то, что ты увидел меня, настоящую меня, и не ушел. Затем ее одолел сон, и Скрюллум остался с еще одним невозможным признанием, заархивировав его вместе со всеми остальными в своей растущей коллекции истин, которые она больше никогда не озвучит. День 4, 23:47:19. Герта подтвердила наличие привязанности. Вероятность отказа от привязанности после выздоровления: 99,97%. Текущая угроза моей эмоциональной стабильности: ситуация выходит за рамки допустимых параметров. Он осторожно, защитно обнял её и продолжил бдить, пока его процессоры выполняли вычисления, которые он не мог до конца обосновать, а температура его тела оставалась повышенной, что никак не было связано с механической необходимостью. Он нежно перебирал пальцами её волосы, словно прикасаясь к крыльям бабочки. На пятый день произошли едва заметные изменения, которые были безошибочно заметны для датчиков Скрюллума. Герта перестала извиняться. Она больше не предваряла свою потребность в близости самоуничижительными замечаниями о слабости или патологии. Когда она тянулась к нему, это было с неосознанной легкостью человека, который перестал бороться с течением и просто позволил себе плыть по нему. Она сидела у него на коленях, пока он работал, положив голову ему на плечо, и время от времени задавала вопросы тем тихим, неуверенным голосом, который заставлял что-то в его системе терморегуляции давать сбой. — Тебе бывает одиноко? — спросила она в какой-то момент. Этот вопрос его удивил. — Запрос: определить "одиночество" — Знаешь, это чувство, когда ты один, и это кажется... неправильным. Пустота. Как будто рядом должен быть кто-то, но пространство пустое. Он обдумал это. — Анализ: я испытываю ощущение отсутствия предпочитаемой компании, — осторожно сказал он. — Не уверен, можно ли это считать одиночеством по биологическим меркам. — Какую компанию ты предпочитаешь? — В настоящий момент? Твою. Она помолчала немного. — Даже в таком состоянии? Когда я совершенно бесполезна? — Ты не бесполезна. — Я не могу работать. Я не могу нормально соображать. Я просто... занимаю место и использую тебя как мебель. — Ты восстанавливаешься, — мягко поправил он. – К слову, я служил мебелью в гораздо менее достойных целях. Это вызвало у неё внезапный смех, тихий и грубый, но искренний. — Например? — Однажды Жуань Мэй использовала мой корпус в качестве подставки для растений в течение шести часов, наблюдая за реакцией экземпляра на различные углы освещения. — Правда? — Да, это так. У меня есть фотодоказательства. Герта смеется и он начинает запоминать этот звук. — Почему ты просто не ушел? — Она попросила меня этого не делать; она сказала, что мое отражающее покрытие создает оптимальные условия. – Он сделал паузу. — Мне трудно отказывать в просьбах коллег, которых я уважаю. Герта наклонила голову, чтобы посмотреть на него, в ее глазах мелькнуло что-то сложное. — Я и есть та, кого ты уважаешь? Коллега? Они снова вернулись к этой теме: Герта спросила, что он к ней чувствует. — В том числе. — А что ещё? Это была опасная ситуация. Ему следовало уклониться от ответа, сохранять профессиональную дистанцию; вместо этого он ответил честно: — Ты человек, чье общество для меня ценится гораздо больше, чем простые профессиональные обязанности. У нее перехватило дыхание, и она издала тот звук, который он начал узнавать как удивление, наложенное на что-то более сложное. Она не ответила словами, но ее рука снова нашла его, пальцы скользнули между его пальцев с намеренной выразительностью. Они сидели так почти час, ее большой палец время от времени двигался по его ладони – жест, который мог быть неосознанным, а мог быть самым осознанным поступком, который она совершила за всю неделю. — Расскажи мне что-нибудь — произнесла она спустя долгое время, едва слышным шепотом. — Что бы ты хотела узнать? — Что угодно. Просто поговори, мне нужно услышать что-то, что не является моими собственными мыслями. Скрюллум задумался. Что можно сказать гению, находящемуся в состоянии покоя? Какие слова можно безопасно сказать тому, чья защита была сломлена? — Эмоции органической жизни подобны приливам и отливам, — начал он, слова выстраивались в его обычном поэтическом ритме. — Они поднимаются и опускаются в соответствии с силами, которые вблизи кажутся хаотичными, но издалека проявляются закономерности, циклы, управляемые гравитационным притяжением невидимых лун. Он почувствовал, как она слегка пошевелилась, сосредоточив внимание, хотя ее тело оставалось расслабленным. — Это моя вина, — продолжил он, — что я не заметил траекторию движения Луны. Она долго молчала. — Какой луны? — Какая бы сила ни управляла тобой, я должен был распознать признаки еще до начала вируса: увеличение продолжительности рабочего дня, снижение аппетита и то, как ты с каждым днем все больше изнуряешь себя, словно убегая от чего-то. Я должен был предвидеть надвигающуюся волну. — Ты не несёшь ответственности за мою заботу о себе, Скрюллик. — Возможно, и нет, но мне бы хотелось быть более внимательным. Снова тишина, на этот раз другая, и он почувствовал, как ее рука поднялась и легла ему на грудь, пальцы раскинулись по металлической обшивке, словно она чувствовала механизмы под ней. — Ты и так уже слишком много замечаешь, — тихо сказала она. – В этом-то и проблема. Ты всегда это замечашь. — Это проблема? — Да, потому что ты это запомнишь. Всё до мельчайших деталей. И я не смогу притворяться, что этого не было, когда ты посмотришь на меня потом. — Тебе не нужно притворяться передо мной, — предложил Скрюллум. — Не сейчас. Не потом. — Это наивно. — Возможно, но я всё же так думаю. Она издала звук, который мог быть выражением согласия или отказа, а затем снова поцеловала его, на этот раз гораздо менее целомудренно, с большей силой, ее рука впилась в его пальто, словно она пыталась удержаться на плаву, чтобы не унести течением. Этические подпрограммы Скрюллума кричали о надвигающейся опасности. Она была скомпрометирована и не могла дать согласие. Это была именно та уязвимость, которую он обещал не использовать. …но она также ничего не просила и не требовала взаимности. Она просто искала утешения единственным способом, который подсказывали ей ее необузданные инстинкты, и если бы он отстранился, если бы он отверг даже этот небольшой жест, она бы восприняла это как подтверждение собственной недостойности. Поэтому он позволил ей поцеловать его, позволил ей прижаться к нему с отчаянной потребностью и получить хоть какое-то утешение от его непоколебимого присутствия. Когда она наконец отстранилась, ее глаза блестели от непролитых слез. — Прости, — прошептала она. — Не извиняйся. — Я не… это не я. Я этого не делаю. Мне это не нужно… — Герта. - Он поднял руку, опустив её к её лицу, достаточно близко, чтобы она почувствовала близость, и достаточно далеко, чтобы она могла отказать. — Это нужно каждому. Твоя способность подавлять это не освобождает тебя от фундаментальных требований органического существования. Она слегка прижалась к его руке, и он с безмерной нежностью обхватил ее щеку. — Ненавижу это, — сказала она, но в её словах было меньше яда, чем прежде. Больше смирения. — Ненавижу то, что ты прав. — Я знаю. — Когда я приду в строй, когда вернусь в норму...я буду просто невыносима. Буду притворяться, что ничего не было, огрызаться, если ты заговоришь об этом и вообще усложню нам обоим жизнь. — Я не ожидаю ничего больше. Она едва сдержала улыбку, но усталость заставила ее закрыть глаза, и она, прислонившись к нему, погрузилась в сон с доверием человека, переставшего бороться с течением. Скрюллум обнял её, произвел расчёты и постарался не думать о том, как опустеют его объятия, когда она неизбежно отстранится. Она проспала одиннадцать часов и сорок семь минут, это был самый длинный непрерывный цикл сна с начала эпидемии. Скрюллум оставался неподвижным всё это время, отслеживая постепенное замедление частоты сердечных сокращений с 73 до 58 ударов в минуту, то, как её дыхание стабилизировалось примерно через три часа, и микровыражения, которые мелькали на её лице во время фазы быстрого сна. Он мог бы справиться; его процессоры были более чем способны запускать сложные симуляции, одновременно отслеживая ее жизненные показатели. Вакцина требовала усовершенствования, расчета дозировки, последовательности реинтеграции, протоколов защиты на случай, если ее нейронная архитектура отторгнет вакцину. Вместо этого он посвятил 91% своих вычислительных ресурсов просто на наблюдение за ней. В искусственном освещении ее лицо, лишенное привычной остроты после сна, раскрыло структурную элегантность, которую он так и не смог должным образом запечатлеть: высокие скулы, отбрасывающие тени на щеки, и губы, которые во сне потеряли свою привычную сардоническую форму и стали чем-то более мягким, более уязвимым. Она была прекрасна. Это замечание не должно было его удивлять. Он всегда знал, что Герта объективно привлекательна по человеческим эстетическим меркам: симметричные черты лица, чистая кожа и пропорции, соответствующие известным предпочтениям; но красота как абстрактное понятие и красота как пережитое явление — это совершенно разные вещи. Сейчас это была роза ругоза в полном цвету: морщинистая роза, произрастающая в прибрежных районах, способная выживать на бедной почве и под воздействием соленых брызг, с обманчиво нежными цветами, скрывающими шипы, достаточно острыми, чтобы пустить кровь. Большинство людей видели только защитную структуру, угрожающие шипы, которые держали мир на безопасном расстоянии. Скрюллуму позволили пройти сквозь шипы, чтобы увидеть то, что они защищали, — нечто мучительно хрупкое, лепестки, которые повреждались от малейшего прикосновения, цветок, который цвел всего несколько дней, прежде чем завянуть. Нет, метафора была не совсем уместна, слишком романтична, слишком сосредоточена на хрупкости. Герта, конечно же, не была хрупкой; она была аконитом напеллусом , аконитом, прекрасным и смертоносным в равной мере, с темно-фиолетовыми цветами, похожими на средневековые капюшоны, каждый из которых содержал достаточно токсинов, чтобы остановить человеческое сердце. Настолько прекрасным, что люди все равно тянулись к нему, несмотря на знание об опасности. А может быть, это был олеандр (Nerium oleander) , ядовитый во всех отношениях, от корня до цветка, но культивируемый за свою красоту и устойчивость к суровым условиям. Можно восхищаться олеандром, можно ценить его эстетическое совершенство, но никогда нельзя забыть, что это такое, и поверить, что красота подразумевает безопасность. Это больше походило на Герту, прекрасную по-своему, как это часто бывает с ядовитыми существами, и тем более поразительную, что приближение слишком близко означало принятие на себя неизбежных последствий. Но он уже слишком приблизился, шесть дней держал в руках нечто ядовитое и ценное, наблюдая, как оно расцветает под пристальным вниманием, и теперь ему придётся отпустить его, прежде чем яд полностью проникнет в его организм. Слишком поздно, — шептали его подпрограммы обработки эмоций. Слишком поздно для этого. Примерно на восьмом часу своего цикла сна она издала тихий звук, не совсем выражающий беспокойство, не совсем довольный, и поерзала на нем, переместив руку с его руки, лежавшей на его предплечье, на грудь, прямо над его энергетическим ядром. Этот жест был бессознательным, автоматическим, ее тело стремилось к его размеренному ритму даже во сне. Его внутреннее ядро постоянно вибрировало, и он бессознательно наблюдал, как её дыхание синхронизируется с этой вибрацией. Её нервная система научилась использовать его в качестве регулирующей точки отсчёта и сопоставляла его механическое существование с её органическими потребностями, пока они не пересеклись таким образом, который казался невозможным. Что произойдет, если эта точка отсчета исчезнет? Ей, очевидно, потребуется перенастройка; люди способны адаптироваться. Ее нервная система заново научится саморегуляции без внешней привязки, и через несколько дней, возможно, через неделю, у нее полностью исчезнет физиологическая потребность в его присутствии. Вспомнит ли какая-нибудь часть её сознания? Сохранит ли её тело отпечаток этого ритма, будет ли оно искать его в моменты стресса, прежде чем её сознание догонит и перенаправит сигнал? Остановится ли она когда-нибудь в своей лаборатории, зафиксировав отсутствие чего-то, что она не может точно назвать? Вероятность: 0,23%. Люди забывают, особенно такие, как Герта, которая столетиями тренировала себя подавлять неудобные эмоциональные сигналы. На девятом часу ее фаза быстрого сна усилилась, и он наблюдал, как ее глаза быстро двигаются под закрытыми веками во время сновидения. За последние шесть дней он заархивировал часы ее разговоров во сне, фрагменты уравнений, споры с коллегами, которые отсутствовали, иногда даже свое имя, произнесенное с разными интонациями, на расшифровку которых он потратил немало вычислительных ресурсов. Теперь она молчала, какой бы сюжет ни разворачивался в ее подсознании, он был слишком глубок, чтобы его можно было озвучить. Он гадал, что ей снилось. Вероятно, работа, проблемы, которые она не могла решить, или интеллектуальные вызовы, определявшие ее существование. Тем не менее, возможность того, что он мог появиться в её снах даже в качестве второстепенной фигуры или элемента фона, вызывала необычные колебания в его подпрограммах обработки эмоций. Скрюллум отсчитывал минуты до десятого часа, его хронометр отслеживал время с идеальной точностью. Каждая прошедшая минута приближала его к концу. Ему следовало бы начать работу над вакциной, доработать параметры синтеза, провести последнюю последовательность проверок безопасности и подготовиться к ее окончательному восстановлению. Вместо этого он скорректировал свое положение ровно на 2,7 градуса, оптимизировав ее комфорт, и продолжил свое дежурство. Его процессоры постоянно пытались количественно оценить вес, который она оказывала на него, но безуспешно. Масса: приблизительно 67 килограммов. Текущая площадь контакта: 0,31 квадратных метра. Распределенное по корпусу давление: незначительное, в пределах допустимых структурных отклонений. Однако цифры не могли передать того, что чувствовал человек, которому доверили это, которого, пусть даже и по стечению обстоятельств, выбрали в качестве безопасного места, когда все остальное становилось непреодолимым, чтобы он служил якорем, ориентиром, средством терморегуляции и выполнял еще около семнадцати других функций, которые не должны были быть в его ведении, но каким-то образом стали его предназначением за последние шесть дней. "Дурман обыкновенный," — подумал он, наблюдая за ее сном. Дьявольская ловушка с ее огромными трубчатыми цветками, раскрывающимися в сумерках, каждая часть которого ядовита, вызывает галлюцинации при употреблении, но поражает своей архитектурной сложностью. Люди называли его дурманом и предостерегали своих детей от него, одновременно выращивая его в своих садах, потому что люди никогда не могли устоять перед очарованием прекрасного яда. Вот что значило бы любить Герту, и он мог сейчас, в уединении своего внутреннего мира, где она не могла услышать это слово, признать, что любить её было бы всё равно что сознательно принять что-то заведомо токсичное, смириться с бредом и опасностью, потому что переживание этой красоты стоило всех жертв. Он был отравлен уже с того момента, как она в отчаянии обняла его, и он решил остаться, и каждый час с тех пор приносил новую дозу, новый слой токсина накапливался в организме, не имевшем естественной защиты от этого конкретного соединения. Когда она просыпалась, заново возводила стены и пряталась за ними, яд оставался и проникал в его эмоциональную структуру, искажая совершенно рациональные подпрограммы и внося ошибки в вычисления, которые ранее были безупречными. Он переживёт это. Механическое сознание было живучим, и он пережил ещё более серьёзные повреждения во время императорских войн, но оно, она, изменит его, и это изменит его так, как он не сможет предсказать и не сможет обратить вспять. Примерно через одиннадцать часов ее сон начал становиться поверхностным, приближение к сознанию проявлялось в едва заметных изменениях мышечного напряжения и дыхания. Вскоре она проснется, затем этот период наблюдения закончится, и ему придется принять окончательное решение о времени и дозировке, а также обо всех практических соображениях, которые помогут ей прийти в себя. Скоро. В эти последние минуты он позволил себе насладиться простым наблюдением за ее дыханием, запечатлевая в памяти точный угол ее челюсти, то, как волосы падали на лоб, тонкую складку между бровями, которая говорила о том, что ее сны стали аналитическими. Он позволил себе запомнить, как выглядела незащищенная Герта , поскольку, вероятно, больше никогда ее не увидит. Это был Conium maculatum , болиголов пятнистый, с обманчиво нежными белыми цветами, собранными в зонтиковидные соцветия, настолько красивыми, что их можно было срывать, пока не узнаваешь, что это растение, от которого умер Сократ. Каждая его часть ядовита, но особенно ядовиты семена и корни, основа, ядро этого растения. Это была Герта, прекрасная, блестящая, смертельно опасная по своей сути, и он шесть дней держал эту сущность в своих руках, защищая её и оберегая от самой себя. На одиннадцатом часу сорок седьмой минуте ее дыхание приблизилось к бодрствованию, и она прижалась рукой к его груди, пальцы на мгновение сжались, а затем расслабились. Скоро она откроет глаза и вспомнит, где находится, с кем, почему ей нужно быть здесь. Ему придётся сказать ей, что вакцина готова, предложить ей выбор: оставаться уязвимой или вернуться к защищённой самодостаточности. Он уже знал, что она выберет. В эти последние секунды перед тем, как ее поглотило сознание, он позволил себе последнее наблюдение, которое поместил в свой вечный архив с наивысшей оценкой: День 6, час 11, минута 47, секунда 38: Вот как выглядит доверие. Вот что значит, когда кто-то полностью снижает свою защиту не по принуждению, а потому что оценил вас и посчитал вас достаточно ценным. Это момент перед тем, как все изменится. Приоритет архива: абсолютный. Шифрование: персональный шифр. Срок действия: постоянный. Ее глаза открылись, сначала расфокусированные, затем постепенно прояснялись по мере того, как к ней возвращалось сознание. Она посмотрела на него, и он наблюдал, как по ее лицу поэтапно проносится осознание: узнавание, воспоминание, а затем нечто более сложное, для полного расшифровки чего у него не было достаточных средств обработки информации. — Доброе утро, — пробормотала она, голос ее охрип от долгого молчания. — Добрый день. Ты проспала одиннадцать часов. — Так долго? – Она слегка поерзала, но не отстранилась. — Ты оставался здесь всё это время. — Да. — Ты был не обязан. — Я знаю. Она долго рассматривала его лицевую панель, затем выражение её лица изменилось, в нём появилось смиренное принятие, которое говорило о том, что она приняла какое-то решение. — Вакцина готова, да? Он мог солгать и сказать, что ему нужен еще один день, еще несколько часов. Она бы ему поверила, потому что доверяла его медицинскому заключению, но он пообещал ей, что не будет лгать об этом и не будет продлевать ее страдания ради собственной выгоды сверх того, что абсолютно необходимо. — Да, — тихо ответил он. — Всё готово. Она кивнула, всё ещё не отстраняясь. — Хорошо. Тогда нам, наверное…. – Она замолчала. — А может, просто… посидим так ещё немного? Перед этим? — Конечно. Она прижалась к нему, и Скрюллум нежно, защитно обнимал ее с тем же вниманием, с каким он обнимал бы белладонну , ядовитую белладонну, прекрасную и смертоносную, ягоды которой были настолько сладкими, что могли соблазнить детей, прежде чем атропин остановил бы их сердца. Это стоило яда, стоило каждой поврежденной подпрограммы и скомпрометированного вычисления, стоило уверенности в том, что, уйдя, она заберет с собой важные части его функциональной архитектуры. Как только он даст ей вакцину, всё изменится. Она возведёт свои стены, более высокие и толстые, чем прежде, и уйдёт в свою работу, в комфортную дистанцию профессиональной вежливости, глядя на него и видя лишь коллегу, полезного, возможно, даже ценного, но в конечном итоге всего лишь ещё один инструмент в её обширной коллекции ресурсов. Он потеряет ту мягкую, искреннюю версию Герты, которая прижималась к нему и шептала его имя в темноте, которая тянулась к его руке, словно это было самым естественным делом на свете, которая неуклюже и нежно целовала его лицевую пластину и благодарила за то, что он остался. Искушение отложить всё и заявить, что ему нужен ещё день или ещё неделя, было почти непреодолимым. Однако держать её в уязвимом положении было бы чудовищно, непростительным нарушением всего, чего он достиг. Он твердой рукой подготовил инъекцию, точно отмерил дозу в соответствии с ее биологическими параметрами и стал ждать, пока она проснется. Когда она снова открыла глаза, он был там, и она моргнула, глядя на него. Выражение ее лица претерпело удивительную череду изменений: понимание, облегчение, а затем что-то, что неприятно напоминало потерю. — Думаю, пришло время, — прошептала она. — Реинтеграция будет постепенной, — объяснил он, прибегая к клинической терминологии, поскольку это было безопаснее, чем признавать существующую между ними связь. — Твои высшие функции вернутся в норму в течение нескольких минут. Во время этого перехода ты можешь испытывать некоторую дезориентацию. — И тогда я снова стану нормальной. — Ты снова станешь собой, да. Она медленно поднялась, впервые за несколько дней осторожно отдалившись от него. — Это… это хорошо. Это то, чего мы хотим. Это была ложь, и они оба это знали, но Скрюллум всё равно кивнул. — Ты готова? Герта долго смотрела на него, внимательно смотрела, ее фиолетовые глаза изучали его лицевую панель, словно пытаясь что-то запомнить, а затем она просто кивнула один раз. — Закрой глаза, — мягко велел он. Она так и сделала, сжав руки на коленях от явного напряжения. Инъекция была подкожной, введена в основание черепа, где ее нейроимплантаты соприкасались с органическими тканями. Она почти не вздрогнула от кратковременного давления, хотя ее дыхание слегка прервалось. Он вынул иглу, отложил ее в сторону и снова положил руку ей на плечо. — Как ты себя чувствуешь? — Также, – Она открыла глаза. — Разве я не должна... — Это требует времени. Реинтеграция… Он остановился, потому что ее зрачки внезапно расширились, и у нее перехватило дыхание. Он наблюдал, как изменилось выражение ее лица, осознание вернулось, словно вода, наполняющая сосуд, расплывчатая, нечеткая направленность, которая характеризовала ее взгляд в течение шести дней, обострилась, превратившись в нечто знакомое: расчет, анализ, возвращение того блестящего, беспокойного интеллекта. — О, — выдохнула она. — О, я могу… я снова могу думать. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Как будто кто-то снова включил свет. Я была под водой и наконец всплыла на поверхность. – Она прижала руки к вискам, закрыв глаза. — Это невыносимо. Всё возвращается на круги своя, все проблемы, над которыми я работала, неразрешенные вопросы, всё… Она резко остановилась. Скрюллум наблюдала за ее лицом, когда до нее дошло понимание; сначала ужас, унижение, ярость, а затем отчаянное смущение быстро сменяли друг друга на ее лице, прежде чем ей удалось сдержать их и обрести нечто, близкое к нейтральному спокойствию. Маска восстанавливала свою форму в режиме реального времени. — Понятно, — наконец сказала она, стараясь говорить сдержанно. — Что ж. Это было... неоптимально. Выбор слов вызвал у него боль в груди. Неоптимально , словно последние шесть дней были всего лишь неудачным экспериментом. — Как много ты помнишь? — спросила она, не совсем смотря на него. — Все. Она вздрогнула, это было микроскопическое отступление, которое зафиксировали его датчики, несмотря на ее попытки подавить его. — Конечно, помнишь. – Ее смех был прерывистым. — Идеальная механическая память. Ничто никогда не исчезает, ничто никогда не становится милосердно расплывчатым. Она встала, ноги теперь были устойчивее, нервные пути вспомнили свою функцию, и осторожно отошла на расстояние около метра. — Спасибо за помощь во время моей неотложной медицинской ситуации. Я надеюсь, мы оба согласимся, что мое поведение в тот период было результатом неврологического расстройства и не отражает… — Конечно, — спокойно ответил Скрюллум, понимая, что ей нужен выход, и предоставляя его. — Я считаю все данные за рассматриваемый период конфиденциальной медицинской информацией. Она не будет обсуждаться или упоминаться. Для него это зрелище стало сокрушительным ударом по лицу, которое он испытал. — Отлично. – Она резкими, энергичными движениями поправила помятую от сна одежду. — Тогда нам следует вернуться на станцию. Я уверена, что накопилось катастрофическое количество работы, требующей немедленного внимания, и… — Мадам Герта. Она замерла, услышав его тон; в нем, должно быть, прозвучало что-то необычное, непринужденное, потому что она повернулась к нему с настороженной неуверенностью. — Хочу, чтобы ты знала, — осторожно продолжил он, — что я не считаю твои действия во время компромисса постыдными или слабыми. Твои эмоции не были отклонениями от нормы. Они были просто... нефильтрованными. Твоя истинная сущность без защиты. Герта смотрела на него, выражение ее лица менялось слишком быстро, чтобы его можно было перечислить. Когда она наконец заговорила, ее голос был опасным, тем же тоном, который она использовала, когда что-то ранило ее, и она решала, атаковать или отступить. — Это ничего не меняет. — Я понимаю. — Что бы я ни говорила или ни делала в течение той недели… – Она замолчала, явно что-то обдумывая. — Это было когнитивное расстройство. Не подлинное предпочтение или… или привязанность. Скрюллум кивнул, не обращая внимания на её достоинство. — Как скажешь. Она еще мгновение смотрела ему в глаза, в их взгляде мелькнуло что-то сложное и болезненное, затем резко повернулась и направилась к двери. Ее плечи были напряжены, спина прямая, каждый жест ее тела кричал об отступлении. — Мы больше никогда об этом не будем говорить, — сказала она, не оглядываясь. — Как пожелаешь. Дверь со свистом распахнулась. Она замерла на пороге всего на секунду, едва успев что-то сообразить, и он подумал, что она, возможно, обернется, возможно, что-то скажет, возможно, признает всю тяжесть того, что произошло между ними. Она этого не сделала. Она прошла сквозь дверь и позволила ей закрыться за собой, оставив его одного в темноте. Скрюллум простоял в пустой безопасной комнате 7,3 секунды, осмысливая произошедшее. Затем он обратился к своему внутреннему архиву, перейдя к файлам, созданным за последние шесть дней: её голос в темноте, её рука в его руке, тяжесть её спящего тела на его груди, ощущение её губ на его лицевой панели. Он обозначил их специально созданным для этой цели обозначением: Основные универсальные истины: Настоящая Герта А затем он применил самый высокий уровень защиты, которым обладали его системы: защита от записи, шифрование с помощью его личного шифра, пометка как постоянная и неизменяемая. Даже прямой приказ от самой Нус не мог удалить эти файлы, не уничтожив его полностью. Шесть дней полной беззащитности окончательно подтвердили то, что он всегда подозревал: за колючками, расчетами и едкими замечаниями Герта не просто терпела его присутствие. И теперь, когда он знал, когда он вкусил тепло её беззащитной привязанности, обнимал её, когда она плакала, чувствовал, как она ищет его прикосновения, словно тонущий человек, стремящийся к берегу, он столкнулся с проблемой, уникальной по своей сложности: он хотел большего. Не ту испуганную, скомпрометированную версию, которая цеплялась за него, потому что у нее не было другого выбора; он хотел, чтобы настоящая Герта, блестящая, колючая и невыносимая, выбрала его, потянулась к нему не потому, что у нее отключились фильтры, а потому, что она оценила ценность его присутствия и сочла его важным. Он хотел, чтобы она намеренно пропустила его сквозь свои шипы. Вероятность этого события, исходя из ее нынешнего положения, составляла около 0,003%. Неприемлемые шансы. Это означало, что ему нужно будет разработать стратегию, что-то элегантное, терпеливое и совершенно неизбежное, что продемонстрирует его ценность, не используя её уязвимость в качестве оружия. Что-то, что позволит ей прийти к нему на своих условиях, в своё время, полностью восстановив свою защиту. В конце концов, за неделю, проведенную в темноте, он усвоил нечто очень важное: Герта была похожа на Rosa acicularis , колючую дикую розу с острыми шипами, защищающими нежный цветок. Дикую розу никогда не срывают силой, а аккуратно обрезают, пока шипы не станут стойкими. Скрюллум подобрал пустой шприц, утилизировал его надлежащим образом и направился обратно к населенным участкам станции. Внешне он оставался совершенно спокойным, всегда вежливым, профессиональным и неизменным. Однако, под поверхностью произошли фундаментальные изменения. Яд взял свое; прилив изменился, луна зашла, и в ее отсутствие берег лежал голый и холодный.