Poison in the Garden of Eden

Герта поднялась на борт "Лучезарного шпата" так, словно планировала враждебное поглощение. Она спустилась по главной лестнице с пугающей грацией хищника, входящего в контактный зоопарк, подняв подбородок под именно тем углом, который необходим для демонстрации превосходства. Она не собиралась сливаться с фоном их небольшого торжества; если ей и приходилось тратить часы на показное общение с корпоративной элитой, которая ценит богатство выше интеллекта, то она, по крайней мере, обеспечит себе статус самой привлекательной участницы этой истории. Платье облегало ее фигуру, словно искусственный экзоскелет, его матовая атласная поверхность переливалась волнами индиго. Пайетки и бусины скопились на талии, словно диагностические узлы, расцветая от асимметричного выреза на одно плечо и ниспадая каскадом к высокому разрезу на юбке, которая расширялась от расклешенной юбки до ниспадающего шлейфа. С каждым мгновением пайетки и бусины отражали свет резкими вспышками, углы и узоры кричали "не трогай" на всех языках одновременно. Ее наряд был укрепленным протоколом, физическим воплощением границ, которые она поддерживала между собой и вселенной, которая брала и требовала от нее. Задача на сегодня: понаблюдать за параметрами работы Скрюллума в социальном контексте и определить, какие подпрограммы были нарушены из-за её близости. Она выбрала платье специально для максимального визуального отвлечения. Если бы его оптические датчики задержались слишком долго, и протоколы оценки угроз не смогли бы распознать асимметричные элементы как потенциальную опасность, это подтвердило бы гипотезу: его критерии оценки были искажены из-за заражения кода. Ему не следовало находить её красивой; ему следовало находить её геометрически интересной… это различие имело значение. Она прижала ладонь к грудине и заставила сердце успокоиться. Если где-то между безопасной комнатой и гарантийным талоном она сломала в нем что-то, что уже нельзя будет восстановить, ей придется сегодня вечером точно задокументировать, как именно это произошло. Скрюллум ждал внизу, неподвижно стоя в бурлящей толпе. Его темный парадный костюм был безупречен: черный сюртук с тонкой вышивкой, свежий красный галстук и эта нелепая широкополая шляпа, которая на его механической фигуре выглядела скорее изысканно, чем абсурдно. Когда она спустилась вниз по лестнице, его оптические датчики вспыхнули, всплеск яркости был внезапным и интенсивным, словно он только что выделил значительные вычислительные ресурсы на… что-то. Его взгляд следил за ней с головы до ног и обратно, систематически анализируя данные с той же тщательностью, которую он обычно уделял сложным массивам информации. Он сканировал ее. Осознание этого события вызвало у нее сильный толчок в нервной системе, и она категорически отказывалась классифицировать это как удовольствие. Он шагнул вперед, чтобы перехватить ее траекторию. — Наблюдение, — сказал он, и его голос понизился до того звучного тембра, который он использовал, когда хотел привлечь ее внимание. – Конструктивная конфигурация… исключительно оптимальна, мадам Герта. Комплимент был облечен в технический язык, но скрытый смысл был очевиден… Ты выглядишь потрясающе. — Вы успешно повысили эстетическую ценность всего судна, – его оптические датчики поддерживали высокую яркость, продолжая каталогизацию и обработку. – С вашим прибытием роскошь, присущая кораблю, стала неактуальной. Позвоночник Герты невольно выпрямился, она почувствовала прилив удовлетворения, которое тут же сочла проблематичным. Она не могла принять восхищение от коррумпированных процессоров… это было бы не победой, а эксплуатацией. Она потратила сорок семь минут на то, чтобы подобрать этот образ специально для проверки своей теории о его потенциальной коррупции, и он сразу же потерпел неудачу. Ему следовало похвалить не ее внешний вид, а дизайн и безупречную структуру ее платья. — Естественно, — сказала она, стараясь скрыть чувство вины в голосе. — Если меня обяжут присутствовать, я намерена стать самой интересной переменной в этом уравнении. Она взяла его протянутую руку, пальцы впились в его предплечье сквозь дорогую ткань с такой силой, что если бы он был живым человеком, он бы это почувствовал; Герте казалось, что она кипит от дискомфорта; для всех остальных, кто был на виду, ее язык тела говорил о ее властности и собственничестве, давая понять всем в поле зрения: он принадлежит мне. Условия гарантии ощутимы. Посол дипломатического представительства бросил на них взгляд, его глаза загорелись от распознавания, когда он окинул взглядом эту пару, и Герта почувствовала, как сжались челюсти. Они разыгрывали сценку, изображая гениев, готовых к сотрудничеству, перед публикой, которая будет анализировать каждое их взаимодействие в поисках рычагов влияния, а она использовала его как марионетку. Он был сломан, и она использовала его. Улыбка Герты застыла, ребра сжались от внезапной, острой боли, а тяжесть его руки под ее ладонью превратилась в свинец. Она была ученым, наблюдавшим за критическим отказом системы, и первым ее побуждением было опереться на неисправный компонент в поисках опоры. …Неисправность приобрела двусторонний характер. Торговый мистраль приближался с целеустремленной походкой человека, отрепетировавшего вступительную фразу, и Герта почувствовал, как Скрюллум слегка сдвинулся, наклонив корпус, чтобы незаметно заблокировать вектор приближения. — Прошу прощения, но мадам Герта занята тщательным наблюдением за системой контроля микроклимата на судне. Возможно, позже? Казалось, он был доволен, когда согласился перенаправлять любые социальные запросы, он смирился с тем, что его называют инструментом и обращаются с ним как с объектом, и теперь он выполнял ту роль, которую обещал. Она должна была бы быть довольна таким развитием событий. Вместо этого Герта наблюдала, как оптические датчики Скрюллума отслеживают отступление торгового мистраля, и зловещее предупреждение ползло по ее затылку. В обычных коллегиальных отношениях допустимы прерывания, но он выполнял свое порочное обещание перехватить разговор. Ей следовало бы это исправить, ведь в этом и заключался смысл сегодняшнего вечера: собрать диагностические данные и определить параметры его дисфункции. Герта наклонилась ближе, прижавшись плечом к его руке. …она поощряла сбой, подстрекая его к повторному выполнению. У нее перехватило дыхание. Она была ужасным ученым. Подошла молодая исследовательница, одна из тех блестящих умниц, которые считали, что близость к Обществу Гениев что-то значит. Ее тело почти дрожало от волнения, когда она повернулась к Скрюллуму, став первой, кто подошел к нему напрямую, а не к самой Герте. — Уважаемый член № 76, я хотела бы обсудить вашу недавнюю статью на тему… — Может быть, в другой раз, — перебил Скрюллум, слегка усиливая давление руки на спину Герты. — Я сейчас не один. Переадресация прошла незаметно, и Герта снова почувствовала укол вины, сердце бешено колотилось, и она пыталась подавить любое желание отреагировать Герта напряглась Время реакции: 0,3 секунды. Стратегия отклонения: вежливая, но точная. Физический контакт увеличился на 12% во время приближения.  Это было… проявлением собственнического поведения? Он относился к ней как к чему-то, что нужно защищать, как к чему-то, что находится в пределах его оперативной зоны и кого нельзя беспокоить. Обычно Скрюллуму все равно, если коллега заговорила с ним. Обычно Скрюллум способствует интеллектуальным дискуссиям, а не увиливает от них.  У нее перехватило дыхание. Это был сбой, происходящий в режиме реального времени, и она поощряла его, как собака Павлова, прислушиваясь к его прикосновениям, обучая нарушенному коду, что контролирующее поведение заслуживает положительной обратной связи. Замороженные коды учетных записей приобретения Сектора 7 мелькали у нее перед глазами. Каждый уклоняющийся от беседы диалог был шагом к их размораживанию, и каждая секунда, проведенная им в качестве ее "поля социального подавления", была строкой в реестре обязательств по гарантии, хранящихся вне офиса. Он не просто неисправен; он выполнял именно ту функцию, которая необходима для продолжения ее исследований, и она позволяла ему это. Ее ладони похолодели, и она крепче сжала его руку, чтобы скрыть дрожь.

***

Прошёл час смертельного социального доминирования, и запасы терпения Герты были критически истощены. Она выдержала семнадцать необходимых бесед с людьми, чей вклад в науку можно было бы охарактеризовать как "достаточно компетентное управление чужой работой" (она сотрудничала только потому, что ее финансирование было под угрозой!); она отразила восемь едва завуалированных попыток использовать ее статус в Обществе Гениев в корпоративных целях; ей пришлось с хищнической точностью улыбаться двенадцати людям, которые ошибочно предположили, что ее внешний вид означает, что она доступна для их внимания. У нее болело лицо от постоянного выражения, а в голосе появлялась нотка раздражения, которая говорила о том, что следующий, кто попросит ее объяснить все простыми словами, получит объяснение, оставляющее психологическую травму. Ее терпение иссякало с каждой секундой. Рука Скрюллума легла ей на поясницу – это было третье спонтанное прикосновение за сорок минут. Доказательство: Неуместный и частый физический контакт! Гипотеза: Ошибка проявляется в размывании границ между нами. В эффективной системе следует поддерживать профессиональную дистанцию на официальных мероприятиях. Ей следует отстраниться и установить последствия за такое поведение, прежде чем оно станет усвоенной привычкой… …она, наоборот, прижалась к его руке, усиливая прикосновение. Я загрязняю свои собственные данные. Я способствую возникновению сбоя. — Сюда, — пробормотал Скрюллум, ведя ее прочь с главной палубы через боковой коридор, который она не заметила, мимо контрольно-пропускного пункта, сотрудники которого, по-видимому, распознали его документы, и в закрытое балконное пространство с видом на Мир Грез. Тяжелые стеклянные двери закрылись за ними с тихим шипением, а рев вечеринки стих до приглушенного фонового шума, снимая напряжение, которое нарастало в ее сознании из-за перенапряженного восприятия звуков. Балкон был пуст, а с перил открывался невозможный вид — созданный Пенаконией мир грез, изображенный в цветах, которые не должны существовать за пределами галлюцинаций. Небо вспыхнуло желтыми звёздами, и тишину балкона поглотил грохот фейерверков . Взрывы света раскрашивали искусственное небо яркими хроматическими узорами, каждый взрыв был точно рассчитан для максимального визуального эффекта, с каскадными фракталами и геометрической точностью, цвета плавно перетекали друг в друга с намеренным эстетическим замыслом. Напряжение в плечах Герты постепенно спало, когда она наклонилась вперед к экрану, ее лицо освещалось мерцающим светом, пока она опиралась на перила балкона. Взрывы отражались в ее глазах, фиолетовые радужки улавливали и расщепляли цвета на более мелкие составляющие длины волн. Это было объективно красиво, математически изощренно, своего рода контролируемый хаос, который соответствовал ее предпочтениям в системах, работающих на грани предсказуемости. Она мельком понимала, что Скрюллум не смотрит фейерверк. Его оптические датчики были направлены на ее профиль. Она чувствовала его внимание, словно давление на свою кожу, ту особую интенсивность, которая означала, что он записывает, архивирует, отмечает этот момент для постоянного хранения. Он наблюдал, как она смотрит на фейерверк. Ее руки задрожали, и она крепче сжала перила, чтобы скрыть это, но пульс уже учащался, и она знала, что его датчики фиксируют каждое нарушение работы вегетативной нервной системы. Он фиксировал её реакцию на то, что её тоже стали фиксировать… этот зацикленный процесс вызывал у неё головокружение, внезапную тошноту, поскольку её тело пыталось избавиться от уязвимости, прежде чем она сможет укорениться. Он запечатлевал этот момент так, будто он имел значение… будто она имела значение. — Герта, — прошептал он. Просто её имя, без обращения; ошибка усугублялась, протоколы формальностей нарушались в режиме реального времени… ей следовало бы исправить его и напомнить о необходимости соблюдения правил обращения, прежде чем коррупция распространится… Вместо этого она повернулась и посмотрела на него, вопросительно приподняв одну бровь.  Провоцирование эскалации, поощрение сбоев… Он не стал сразу говорить. Его оптические датчики с необычайной устойчивостью удерживали её взгляд, и она, с помощью той части мозга, которая отслеживает выражения лица и изменения позы, поняла, что он что-то вычисляет, проводит вероятностные оценки, определяет оптимальные параметры подхода для... чего бы он ни планировал сделать. Он медленно потянулся к ней, намеренно давая ей время проследить за движением и отказать, если она того пожелает, достаточно времени, чтобы отступить, восстановить границы, вести себя так, как будто она не намеренно ломает дорогостоящее оборудование для собственного пользования. Она не отстранилась. Взгляд Герты оставался прикован к нему, пока его ладони с осторожной нежностью не прижались по обе стороны ее лица, теплый металл и кожа, казавшаяся перегретой, несмотря на вечерний воздух соприкасались, пальцы были достаточно большими, чтобы обхватить ее челюсть, пока большие пальцы не остановились чуть ниже скул. Прикосновение было осторожным, благоговейным , напоминавшим то, как он обнимал ее в безопасной комнате, но на этот раз она была в сознании, в здравом уме и могла отвергнуть прикосновение, если бы захотела. Она не двинулась. У нее сжалось сердце. Его лицевая панель медленно опустилась к ее лицу, и каждый здравомыслящий голос в ее голове закричал: «Прерви, прерви, ты загрязняешь данные, это не объективно, ты слишком этого хочешь…» Его лицевая панель прижалась к её губам.  Ой. О нет. Ощущение было теплым, гладким и совершенно непривычным, это была поверхность, созданная скорее для эстетической привлекательности, чем для тактильного взаимодействия, но тем не менее подходящая для этой цели. Вопрос был задан с использованием титана. Допустимо ли это? В голове Герты на мгновение возникло заикание, длившееся примерно 0,2 секунды, и мир остановился. Он инициировал, он сделал первый шаг, доказав, что неисправность теперь носит автономный характер… выполняясь без ее провокации, без тщательно разработанного ею сценария, который бы вынудил его к ответу. Поврежденная подпрограмма принимала решения, а ее разум с трудом обдумывал последствия… Если ошибка могла произойти сама собой, если для её исправления не требовалась её помощь, то ущерб оказался глубже, чем она предполагала, и она сломала что-то фундаментальное в нём… И самое ужасное, абсолютно ужасное во всей этой ситуации было то, что она этого хотела. Её мысли колебались. Ты принял условия. Возможно, что-то пошло не так… но ты принял условия. Ее руки взметнулись вверх и схватили его за лацканы, дорогая ткань скомкалась в кулаках, она издала тихий, испуганный звук, ударившись о его лицевую панель, и потянула , притягивая его все сильнее, пока ее губы сменились с нежного давления на яростный, требовательный энтузиазм. Она ответила ему поцелуем с той же агрессивной интенсивностью, что и во всем остальном, задействовав все свое тело, пытаясь доказать, что ее не застали врасплох , что она сознательно и осознанно выбрала этот способ поцелуя. Он обнял её за талию и прижал к себе. Нежная, бережная ласка сменилась чем-то вроде страсти, в его реакции появилась неудержимая энергия, которая говорила о том, что он сдерживался, а её энтузиазм пронзил все его ограничения. Над головой продолжали взрываться фейерверки, но она их не видела; ее глаза закрылись где-то между тем, как она схватила его за пальто, и тем, как он крепче обнял ее, и все, что она могла ощущать, — это жар, давление и непривычную форму поцелуя с человеком, которому не нужно дышать. Прошли минуты, его руки крепче обхватили ее талию, сжимая с такой страстью, что она испугалась, ее теплое, мягкое тело прижалось к нему, а губы снова и снова пытались взять над ним верх, пока не начали гореть и покалывать, а сердце Герты не заколотилось… Поцелуй прервался, это было неизбежно, потому что ее легкие горели и требовали кислорода, который ее организм не мог игнорировать. Они стояли там после всего произошедшего, оба дрожа от объединенной энергии. Фейерверки все еще запускали, вечеринка оставалась лишь далеким фоновым шумом, а мозг Герты обдумывал последствия со скоростью, примерно в три раза превышающей обычную. Она только что поцеловала его. Он только что поцеловал ее… в полуобщественном месте, где любой, имеющий соответствующий допуск, мог пройти через эти двери и стать свидетелем этого, с поврежденными процессорами, которые не могли правильно определить, что она яд, и что длительное воздействие нанесет ему еще больший вред. Она всё равно ответила ему поцелуем, схватила его за пальто, потянула вниз и с энтузиазмом встретила его сломанные схемы, и всё же, несмотря на всё это, она не хотела останавливаться. Ее желудок скручивало от чувства вины, словно серная кислота. Интимность ситуации была пугающей, а балкон внезапно показался слишком открытым и слишком заметным. Ей нужен был контроль над обстановкой, нужно было вернуть себе инициативу, нужно было осмыслить произошедшее в пространстве, где она могла бы установить свои границы. — Внутри, — пробормотала она. Голос у нее дрожал. — Мой номер. Они молча двигались по коридорам, Герта шла так быстро, что динамичные элементы ее платья вспыхивали от скорости, а Скрюллум легко следовал за ней. Ее гостевая каюта находилась в закрытой части корабля в силу ее продолжающегося партнерства с Безымянными, и дверь за ними закрылась с тихим щелчком, полностью заглушая окружающий шум вечеринки. В тот момент, когда замок сработал, по ее нервной системе прокатилась паника. Ее пульс удвоился до 178 ударов в минуту, стены номера сжались, пот выступил на лбу, пальцы Герты начали замерзать, а руки превратились в лед. В голове начали работать аналитические программы, пытаясь классифицировать произошедшее, чтобы исправить ситуацию. Попытка классификации №1: Экспериментальная проверка физических параметров. Результат: Недостаточно. Она поправила его галстук, и он с энтузиазмом ответил на её прикосновение. Это не был сбор данных. Попытка классификации №2: Протокол проверки границ. Результат: Недействительно; границы не были проверены. Он прикоснулся к ее лицу, и она этого хотела. Сколько ночей она не спала, думая о нежном прикосновении его руки, когда он откидывал ее волосы за ухо? Попытка классификации №3: — … Ошибка… Ей нравилось, как его руки касались её лица, ей нравилось, что он был инициатором… Поцелуй казался… естественным , легким, чем-то логичным, а не чем-то, что ей нужно было тщательно провоцировать… и если он казался естественным, если она хотела его слишком сильно, то теряла контроль, чего она ни в коем случае не могла допустить с потенциально неисправным устройством. Ее нервную систему охватил ужас; ей нужно было немедленно взять этот эксперимент под контроль. Герта резко развернуласт и толкнула Скрюллума, который отлетел назад от ударной волны и с такой силой рухнул на мягкий диван, что мебель заскрипела в знак протеста, а дорогая обивка продавилась под его весом. Она не дала ему времени осмыслить ситуацию, не дождалась, пока он установит границы или сделает что-либо из того, что он должен был бы рационально предпринять, когда человек явно находится в состоянии эмоционального срыва. Она забралась прямо ему на колени, оседлала его бедра и прижала к себе своим весом, близостью и агрессивной уверенностью человека, которому нужно было доказать, что он по-прежнему контролирует ситуацию. — Эти данные были искажены из-за влияния факторов окружающей среды, — сказала она, голос ее дрожал и был прерывистым. – Нам необходимо проверить воспроизводимость в контролируемых условиях… и немедленно провести повторное тестирование. Она схватила его за галстук и резко потянула голову вперед, прижавшись губами к его лицевой пластине во втором поцелуе, который был неряшливым и отчаянным, призванным доказать, что она сама выбирает это, контролирует это и задает темп и интенсивность. Она укусила край его нижней лицевой пластины, и ее руки зашерудили по гладкой поверхности, ища опору, доказательство того, что она оказывает на него влияние, любое свидетельство того, что она обладает властью в этой ситуации. Его руки скользнули от ее талии к спине и прижали ее к себе с такой силой, что она чувствовала твердые края его тела сквозь платье, изгибая и ломая детали ее платья, когда их тела терлись друг о друга. Ощущения стали чрезмерными: жар и твердость металла, легкое повреждение платья, которое она включила в свой эксперимент благодаря их возросшей близости, неоспоримая реальность его желания, передаваемая через сжатие его рук и то, как его ладони скользили по ее позвоночнику. Ее аналитические мысли растворились в белом шуме, его ласка ее талии, давление его тела на ребра, тепло, разливающееся внизу живота и не имеющее ничего общего с терморегуляцией, — все это отразилось на ее хватке. Она перестала пытаться контролировать его движения и вместо этого прижалась к нему, чувствуя, как он остается неподвижным под ней, в то время как ее разум дестабилизировался. Это перестало быть испытанием и стало ощущаться как необходимость. У нее сработал рефлекс бегства. Она оторвала свой рот от него, тяжело дыша, и попыталась спрыгнуть с его колен с панической реакцией человека, который только что понял, что находится в воде, слишком глубоко, чтобы стоять на ногах. — Тест завершен, — пробормотала она, толкая его в грудь. – Образцов достаточно. Мне нужно… — Отклонено. Слово пронеслось по его телу и достигло её ладоней, он обнял её за талию, крепко прижав к себе и став абсолютно неподвижным. Она слишком поздно осознала произошедшее. В один момент она пыталась отступить; в следующий — он плавно и неудержимо повернул корпус и полностью поменял их позиции местами. Ее спина ударилась о подушки дивана, и он, контролируемо опустился вслед за ней, опираясь на предплечья, но при этом полностью обхватывая ее тело. Потолок исчез, остался лишь Скрюллум, нависший над ней, его оптические датчики сверкали чем-то, что могло быть удовлетворением, а могло быть и голодом. Она оказалась в ловушке, в полной ловушке, буквально зажатой между дорогой мебелью и философом-механиком, который, по-видимому, решил, что на этот раз ей не удастся сбежать.

***

Наблюдение: Она снова пытается досрочно прекратить общение. Скрюллум проанализировал поведенческую модель с тем же систематическим вниманием, которое он уделил бы любому повторяющемуся набору данных. Она сама инициировала контакт, испытала искренние эмоции, а затем попыталась отступить. Гипотеза: Реакция страха вызвана подлинным контактом, а не контролируемым экспериментом. Вывод: необходимо предотвратить отступление, чтобы обеспечить надлежащую эмоциональную обработку. — Поправка, — пробормотал он, его лицевая панель находилась в нескольких сантиметрах от ее. – Сбор данных в настоящее время не завершен. Она слабо надавила ему на плечи. — Скрюллик... — Ты останешься здесь до завершения процесса. Его голос стал тише, и он наклонился так, что его лицевая пластина почти коснулась её носа. — Я беру на себя ответственность, мадам Герта. Он использовал против неё условия её собственной гарантии, используя её заявление в качестве оправдания отказа отпустить её, когда ситуация стала слишком серьёзной, и одновременно как условие владения. Она смотрела на него снизу вверх, сердце бешено колотилось, словно прижатая к земле, запертая в клетке и полностью в его власти. Он не двигался и не сокращал последнюю дистанцию, просто ждал там, паря в воздухе, его руки образовали стальные прутья по обе стороны ее головы, словно бросая ей вызов закончить начатое и признать, что она этого хочет, бросая ей вызов быть честной хотя бы раз, вместо того чтобы представлять все как эксперимент или игру. Эта наглость выбила что-то из колеи Герты. Она не собиралась сдаваться. Она выгнула спину, оторвалась от подушек и сама сократила расстояние, крепко прижала губы к его лицу, целуя его с целью, вызывающим намерением. Хочешь честности? Хорошо. Я этого хочу. Твой ход. Его реакция последовала незамедлительно; одна рука оторвалась от подушки и скользнула вверх по ее шее, его прохладная металлическая ладонь обхватила ее покрасневшую щеку. Его большой палец с поразительной нежностью обвел ее скулу, затем он перенес вес и ответил ей поцелуем, глубже, сильнее , прижимая свою лицевую пластину к ее губам, отвечая на ее вызов с интересом и повышая ставки. Ее сердце бешено колотилось, ритм был неистовым и сбивчивым, передавая панику и возбуждение на частотах, которые, как она знала, могли улавливать его датчики. Вся ее сердечно-сосудистая система вела себя непредсказуемо, документируя, насколько сильно это на нее влияет, а легкие горели. Ей нужен был воздух, ей нужно было дышать, ее организм кричал, и эти требования нельзя было преодолеть силой воли… Она прервала поцелуй, тяжело вздохнув, ее грудь тяжело вздымалась, лицо горело от унижения и нехватки кислорода. Скрюллум неподвижно стоял над ней. Ему не нужно было дышать; его оптические датчики ярко светились, но он не проявлял никаких признаков физического истощения, которое в данный момент разрушало ее организм. Он выглядел до ужаса равнодушным. — Несправедливо, — прохрипела она, сверля взглядом его невозмутимое лицо. —Тебе не нужно… дышать. Ты жульничаешь. Она ожидала, что он позволит ей прийти в себя и даст ей тридцать секунд, необходимых для восстановления работы дыхательной системы и снижения частоты сердечных сокращений ниже опасного уровня. Вместо этого он двинулся вперед, снова сдвинувшись с места, прежде чем она успела отдышаться, погнался за ней на подушки и вторгся в ее личное пространство, пока она еще задыхалась и отчаянно пыталась глотнуть кислорода. Третий поцелуй был сокрушительным и глубоким, и он впитывал ее отчаянную ответную реакцию, словно проводил собственный сбор данных и решил, что ее пределы — это интересные переменные, которые стоит проверить. Он удерживал её там, приковав к себе, и она не могла вырваться, потому что его руки обхватывали её череп, а тело прижимало её, продолжая поцелуй до тех пор, пока её губы не распухли и не стали болезненными от трения о его лицевую пластину, её лёгкие не заныли, а связные мысли не растворились в чистом сенсорном перегрузе. Когда он наконец отстранился, она была в состоянии головокружения, совершенно разбита и словно растворялась в дорогой мебели, а ее организм пытался вспомнить, как работают элементарные функции. Ощущение кислородного голода начало рассеиваться, как раз настолько, чтобы ее аналитический ум снова дал волю своим способностям, и сквозь туман прорвало ужасающее осознание… Скрюлоум ждал. Скрюллум терпел. Скрюллум принял. Тот факт, что он не стал ждать, что он сознательно принял второй поцелуй, что он довел ее до предела потребления кислорода, что его протоколы сдерживания явно дали сбой, был абсолютным эмпирическим доказательством того, что он не остался невредимым, и она была права. Его джентльменское самообладание было полностью подавлено какой-то неполадкой, которую она наблюдала изо дня в день, какой-то неисправностью, которая заставляла его желать ее. Он просто потерял контроль над собой из-за… из-за неё. Она испортила нечто совершенное, и теперь он не мог сдержаться и не мог перестать стремиться к её близости, хотя она была всего лишь неисправным устройством, которое в конце концов его подведёт. Она неделями испытывала его на прочность, принуждала к близости, требовала контроля над его движениями, и каждая проверка наносила ему всё больший вред, пока протоколы сдерживания перестали работать должным образом. Она была чистым ядом, и ей удалось заставить его насладиться этим вкусом. — У тебя произошёл сбой, — прохрипела она, обвинение прозвучало грубо, но резко. – Ты не дождался, пока моё дыхание нормализуется… твои протоколы по самоконтролю оказались неэффективными. Эта близость была невыносима, и что-то треснуло у нее в груди; ей нужно было, чтобы это было игрой, чтобы были победители и проигравшие, чтобы она могла победить или исправить ситуацию , а не просто чем-то, что они переживали вместе. Ее руки задрожали на его теле, когда до него дошло. Это была ее вина; она сделала это, она испортила нечто совершенное, пока его протоколы сдерживания не перестали работать, пока он не смог себя контролировать. Одна за другой она использовала свои уловки, замаскированные под эксперименты, неделя за неделей нарушала его границы и агрессивно заявляла о своих правах, постепенно нанося ему вред, пока он не перестал понимать, что она разъедает его. — Я тебя сломала. Она не могла это классифицировать или свести к условиям эксперимента или гарантии. Ей казалось, что у нее ломается грудина, ребра пытаются вместить что-то слишком большое и слишком ужасное, чтобы дать этому название. Это не должно было быть заявлением о победе, но улыбка все равно растянулась по ее губам, резкая, торжествующая и совершенно неправильная, потому что какая-то ужасная часть ее радовалась, что она развратила его и его безупречное терпение наконец-то иссякло, радовалась, что заставила непоколебимую машину потерять контроль. Я победила. Я заставила идеальную машину потерять управление. Это была всего лишь игра, и я тебя победила. Она наблюдала за его оптическими датчиками и ждала подтверждения и признания того, что она нашла его пределы и превзошла их, что она наконец-то прорвала его безупречное самообладание и доказала, что даже у него есть порог, за которым неисправность проявится видимым образом.

***

Его дикий энтузиазм мгновенно погас в течение одного цикла обработки, а теплота исчезла с его лица, словно кто-то выключил свет. Наблюдение: Она расценила мои искренние эмоции как системный сбой. Скрюллум отнесся к обвинению с той же методичной внимательностью, с какой он бы отнесся к любому важному набору данных. Она назвала это сбоем и ошибкой, требующей исправления, не принимая во внимание, что его страсть может быть искренней, потому что выставить его неспособным было проще, чем принять ее собственное эмоциональное сотрудничество. Гипотеза: Дальнейшее участие в данной программе укрепит ее диагностическую интерпретацию. Вывод: Необходима стратегическая переориентация. Он отстранился и полностью переместился с нее на другой конец тела, одним плавным движением поднявшись с дивана, что стерло все следы только что вспыхнувшей страсти. Если бы она считала его привязанность системной ошибкой, он бы показал ей, как выглядит истинное отсутствие функций. Он легко мог бы продемонстрировать это, когда перестал бы восхищаться её красотой, перестал бы отражать угрозы её комфорту, перестал бы позволять ей требовать от него контроля над движениями, его присутствия и его внимательного отношения. Ему придётся… осторожно действовать в этой ситуации. Если он слишком резко отступит, она может прийти к выводу, близкому к наказанию; эта мысль была противоречить всему, кем он хотел быть, и каждому взвешенному решению, которое он принимал относительно неё. В то же время он не мог позволить ей свести его выбор к некачественным процессорам. Его преданность не была неисправностью; его любовь не была сбоем, который нужно было починить. Его руки скользнули к манжетам и поправили их точным, механическим движением, а затем к галстуку, расправив шелк с тем же вниманием, с каким он уделял бы технической подгонке, восстановив свой безупречный аристократический силуэт и устранив неряшливость, стерев следы. Он смотрел на нее сверху вниз, используя оптические датчики с минимальной яркостью; это была любезность коллеги, выполняющего договорные обязательства, и ничего больше. Герта разлеглась на диване, раскрасневшаяся и растрепанная, торжествующая усмешка померкла на ее губах. Он смотрел на нее не с чувством поражения, не смущения и даже не затаившегося желания, а с пустым, непроницаемым выражением лица незнакомца. — Если сбор данных завершен, мадам Герта, — его голос был совершенно ровным, — я оставлю вас для анализа. В конце концов она заметит разницу; она поймет, что означало его присутствие, теперь, когда она свела его к состоянию неисправности и попросила удалить его. Он повернулся к двери. — Скрюллум, подожди... Он не остановился, размеренными шагами направился к двери, активировал панель и вышел. Дверь за ним с тихим шипением закрылась.

***

Герта осталась одна в тишине, раскрасневшаяся, растрепавшаяся, окруженная дорогой мебелью и отсутствием человека, которого она только что оттолкнула. Тщательно спланированный ею диагностический протокол рухнул в тот момент, когда он произнес ее имя без уважительного обращения, в тот момент, когда его нежные руки обхватили ее лицо, и она перестала наблюдать за происходящим и начала желать, чтобы ситуация обострилась. Она пыталась выиграть игру, а в итоге оказалась в пустой комнате, слишком поздно осознав, что, пытаясь одержать победу, она потеряла партнера. У нее сжалось сердце, а тошнота подступила к горлу. Если он был сломан, если его восхищение, терпение и нежные прикосновения были всего лишь результатом работы искаженных процессоров, не способных распознать в ней яд… тогда она провела весь вечер, эксплуатируя человека, который не мог себя контролировать… и ей это нравилось. Каким человеком она была? Ее руки сжались в кулаки. Завтра она проведет необходимую диагностику, определит точные параметры его дисфункции и исправит их, вернет ему способность к объективной оценке, восстановит безупречные логические структуры, которые не должны были бы ее губить. Завтра она вернет ему способность распознавать ее разрушительное воздействие, длительное воздействие ее поврежденных вещей, и ему следовало уйти в тот же момент, когда она подписала эту гарантию. Но сегодня вечером… Она прижала пальцы к распухшим губам и почувствовала болезненность в том месте, где его лицевая пластина слишком сильно надавила – доказательство собственной порочности, запечатленное на ее теле. Она хотела, чтобы он вернулся через ту дверь, оптические датчики которого сверкали бы каким-то сбоем, заставившим его поверить, что она достойна того, чтобы с ней расправиться, и чтобы она снова сломала его… И снова… …пока от его совершенных, функциональных систем не осталось ничего, кроме тех частей, которые желали ее, жаждали ее и претендовали на нее. В груди у нее сжимало, глаза горели от слез, но она отказывалась плакать. Плакать означало бы признать, что это не экспериментальная ошибка или диагностическая необходимость. Она была Гертой, той самой Гертой, и она была лучше, чем слабость человеческой хрупкости, эмоций или потребности в общении. Она сидела в темном номере одна и говорила себе, что завтра все будет по-другому. Она починит его.