Poison in the Garden of Eden

Снова вторник, 14:00, и Герта, уже вооружившись семнадцатью различными аргументами, вошла в лабораторию Скрюллума. Она систематизировала их в дерево решений, которое построила за двадцать один час без сна и еды, не думая о том, как выглядели его оптические датчики за полсекунды до того, как он наклонился и поцеловал ее, и о том, как его тело прижималось к ней, когда он прижал ее к дивану. Аргумент №1 заключался в том, что если бы она, пройдя мимо, увидела бы его самодовольное удовлетворение от победы над ней, ей захотелось бы разбить ему корпус и переделать все, что считалось бы его эго. Аргумент №7 заключался в том, что если бы он попытался проявить к ней сентиментальность, это стало бы доказательством того, что он заражен вредоносными данными, требующими немедленной изоляции. Аргумент №12 был ядерным вариантом: сорока минутное систематическое уничтожение его понимания теории вычислений, примененное специально, если бы он осмелился, осмелился использовать слово «глюк» в тоне, который бы предполагал, что он находит это очаровательным, а не оскорбительным. Двадцать один час был посвящен тому, чтобы она была полностью и всесторонне подготовлена ко всему, что он мог ей преподнести, собирая данные на тот случай, когда ей неизбежно придется загнать его в угол и потребовать лично устранить его неисправность. Она не будет застигнута врасплох, ее превосходство не будет узурпировано снова, и она сохранит полное спокойствие. Таков был план. Всё было безупречно. Так и должно было быть. Она сохраняла спокойствие и исправляла всё, что происходило между ними, независимо от того, отвечал ли он ей самодовольством, гневом или своим невыносимо механическим спокойствием. Она разработала семнадцать вариантов реагирования специально для этой цели, каждый из которых был призван поддерживать созданную ею структуру: его страсть была системной ошибкой, её отказ — исправлением, а гала-вечер — выявленной и закрытой неисправностью. Когда она вошла, Скрюллум находился за своим основным рабочим местом, повернувшись к ней лицом, как будто он знал о ее приближении еще до того, как открылась дверь. У нее сжался желудок. Вероятно, он ждал, наблюдая за обстановкой, ожидая эха ее шагов в коридоре. В тот момент, когда она переступила порог, его оптические датчики загорелись ярче. Это было заметно: яркость увеличилась на целых 23%, теплый бирюзовый цвет стал ближе к тому, который она видела на балконе прямо перед этим… Она отбросила эту мысль. — Мадам Герта, – его голос, как обычно, размеренно и неторопливо разнесся по лаборатории, словно у него было все время во Вселенной, и он намеревался уделить ей хотя бы часть. – Ваш выбор времени, как всегда, безупречен. Я предварительно загрузил запрошенные вами данные пространственной привязки. Мадам Герта. Он не был похож на Герту в те короткие моменты, когда он ставил под сомнение её суждения относительно выбора в её собственной симулированной вселенной; он не был формальным, холодным или отстранённым, как следовало бы после того, как два дня назад он так резко отстранился... он использовал тот же титул, что и в 97,3% их зафиксированных взаимодействий, — неизменную черту, настолько надёжную, что она перестала сознательно его воспринимать. Ее первый аргумент, призванный противостоять самодовольству, застрял у нее в горле и заглох там же. Он одним плавным движением указал на второе рабочее место рядом со своим, уже отрегулированное на предпочитаемую ею высоту под углом 15 градусов к его терминалу — именно та конфигурация, к которой она неосознанно тяготела во время их первых совместных сессий, та, которую он заметил и воспроизвел, никогда не комментируя это. Стул уже был отодвинут и поставлен на расстоянии 0,7 метра от него, а на приставном столике, незаметно расположенном там, где ей пришлось бы сознательно выбирать, игнорировать его, лежала одноразовая порция питательного геля, не упакованная, но запечатанная. …он знал, что она не ела, а это означало, что он в какой-то степени следил за ней, будь то с помощью журналов доступа или мониторинга окружающей среды; или, что еще хуже, возможно, он предвидел это с самого начала, и теперь она стояла перед ним, предоставляя доказательства всеми мельчайшими способами, которые он мог обнаружить, того, что она пренебрегала собой в период между его уходом с гала-вечера и настоящим моментом. И теперь он тихонько исправлял это, словно это она дала сбой, словно это она предала все аспекты своей программы. Если бы она сейчас села в кресло, она бы признала, что сломлена и нуждается в корректировке, а это было не так. Сломленным был Скрюллум, у него был сбой , и его нужно было исправить, а сидеть означало бы отнести гала-вечер к очередной точке данных в долгом потоке их рабочих отношений, а не к самому дестабилизирующему событию в ее профессиональной карьере. Сидеть в кресле означало бы принять его трактовку событий, его версию, в которой ничего не изменилось, вторничные заседания продолжались по расписанию, она все еще была мадам Гертой, а он все еще был Скрюллумом, и момент на диване был всего лишь очередным повторением шаблона, который всегда существовал. Сидеть на месте означало бы проиграть , а Герта не проигрывает. Вместо того чтобы сесть на приготовленный им стул, она пересекла лабораторию, каблуки ее туфель стучали по кафельному полу, пока она не заняла точно то же место, где стояла уже десятки раз: достаточно близко, чтобы ее бедро задело его плечо, когда он повернется, чтобы поддерживать зрительный контакт, и чтобы он не мог ничего делать, кроме как сознательно обращать на нее внимание. Она наклонилась над его терминалом и положила руки на поверхность рабочей станции, по одной с каждой стороны от тактильного интерфейса, окружив его с двух сторон и наклонившись вперед так, что ее нос почти коснулся лицевой панели, откровенно вторгаясь в личное пространство. Позади него на экране отображался журнал калибровки вторичного излучателя пространственного якоря. Она потратила четыре часа на изучение технических характеристик во время своего двадцатиодночасового марафона без сна, и теперь это стало идеальным поводом перевести ситуацию в свою пользу и восстановить свою первоначальную цель — исправить его неисправности. — Твоя калибровка вторичного излучателя отличается на 0,03%, – ее голос прозвучал отрывисто и лишен всего, кроме технической оценки. – Неэффективно. Скрюллум наклонил голову, чтобы посмотреть на экран рядом с ней, и край одного из его оптических датчиков едва не задел ее щеку; Герта с трудом сдержала желание отскочить назад, словно ее обожгло. — Ты права; похоже, имеется отклонение в 0,0301%. Это была ошибка, допущенная при предыдущей диагностике. Он приложил пальцы к тактильной панели и начал щелкать по клавиатуре, внося необходимые изменения, но ни разу не взглянул на нее. Несмотря на ее вынужденную близость, его оптические датчики оставались зафиксированными на экране, пока он завершал изменения и сохранял их. Она ждала, что он что-нибудь скажет, хоть что-нибудь; признание того, что она нарушила его личное пространство, что стоять так близко неуместно, что агрессивная поза и территориальное поведение, которое она демонстрировала своим телом, — это то, на что ему нужно обратить внимание. Он ничего не сказал. Его пальцы с присущей им плавной точностью скользили по тактильному интерфейсу, отображая следующий набор данных — анализ каскадной модели из обзора Гильдии. Оптические датчики с неизменной сосредоточенностью отслеживали цифры на экране, и он продолжал работать. Просто... работать, как будто она была коллегой, стоящей рядом с ним во время обычной совместной работы, а три сантиметра между ее лицом и его лицевой панелью были вполне разумным профессиональным расстоянием. Ее руки все еще лежали по обе стороны его рабочего места, и она чувствовала легкую вибрацию от обработки данных терминалом через ладони… но она также чувствовала тепло, исходящее от его корпуса, на 1,2 градуса теплее окружающего воздуха, его система охлаждения компенсировала ее близость так же, как и во время всех предыдущих сеансов, когда она располагалась именно здесь. Он относился к этому так, будто это было совершенно нормально… …как будто ничего не изменилось. — Изменения в характеристиках вторичного излучателя распространяются по всей сети, — сказал он неторопливым голосом, словно проводил очередное собрание Гильдии. – Мне также потребуется перекалибровать третичные узлы, чтобы предотвратить дрейф резонанса. Крайний срок сдачи презентации Гильдии… — Я знаю, когда крайний срок, – слова прозвучали резче, чем она хотела, и она слышала в собственном голосе дрожь, то, как он слегка сорвался в конце, как ослабевает контроль над речью под напряжением от того, что она стояла так близко к нему, а он вел себя так, будто ей все равно. — Конечно, – он что-то поправил на экране. – Твоя организационная структура оказалась бесценной для соблюдения сроков проекта. Я сохранил твою систему обозначений для анализа дивергенции, она значительно эффективнее моего первоначального подхода Он хвалил её методику. Она словно заключала его в клетку своим телом, вторгаясь в его личное пространство, буквально вибрируя от потребности в его реакции, в том, чтобы он дал ей что-то, с чем можно бороться… а он обсуждал ее систему обозначений. Ее дыхание стало поверхностным, и она почувствовала, как учащается сердцебиение. Каждый миг, пока он делал вид, что все в порядке, когда у него случались сбои, а она почти целый день планировала, как его уничтожить, а теперь он собирался вести себя так, будто проблема у нее. Он должен был знать, что у нее нарушена регуляция, он просто обязан был это знать; его системы мониторинга находились слишком близко к ее лицу и были слишком точными, чтобы не обнаружить учащенное сердцебиение, дрожь в ладонях, особое напряжение в ее позе, из-за которого она боролась со всеми возможными реакциями вегетативной нервной системы, пытаясь убежать. И все же он ничего не говорил, он просто... позволял ей стоять там, дрожа от ярости, воспринимая ее близость как ее выбор и как нечто приемлемое, как будто она имела полное право находиться именно там, где находилась, так близко, как хотела, так долго, как ей хотелось, независимо от того, что их лица почти соприкасались, независимо от того, что он догнал ее и поцеловал сильнее , независимо от того, что их тела были прижаты друг к другу... Дрожь в ее руках усилилась, и она сильнее прижала ладони к поверхности рабочего места, пытаясь подавить видимое дрожание, и почувствовала, как вибрация передается через терминал в виде крошечного сейсмического события, которое он бы непременно обнаружил. Его пальцы не задерживались на тактильном интерфейсе. Внутри неё царила ярость. С отказом она могла бы справиться, самодовольное удовлетворение она бы стерла с его дурацкого лица… но это? Это? Это была ярость, рожденная от бешенства, вызванного необходимостью, чтобы кто-то тебя увидел, а этот человек отказывался признать, что происходит что-то необычное. Она вошла сюда, готовая к битве, и потратила двадцать один час на разработку аргументов, призванных сокрушить любые его сентиментальные слабости. Она подготовила семнадцать различных сценариев реагирования для семнадцати разных его версий, и ни один из них, ни один не учитывал, что он просто продолжит работать , существовать рядом с ней, как будто гала-вечер был отложен в сторону как еще одна точка данных, и они вернулись к вторничным сессиям и калибровке пространственных якорей, и между ними ничего не изменилось. Затем, не поворачивая головы и не меняя позы, которые могли бы указывать на то, что это наблюдение не является обычным мониторингом окружающей среды, он наконец обратился к ней. — У тебя повышена частота дыхания на 18%. Хочешь, чтобы я понизил температуру в помещении? У нее чуть не перехватило дыхание, и только благодаря невероятной силе воли ей удалось полностью выдохнуть. Это было неприемлемо. По её словам, это не была реакция неисправной машины, и в данный момент, когда она склонилась над ним, только один из них мог быть классифицирован как неисправный, исходя из критериев, которые она сама установила… и это был не он. Она выпрямилась, перестав наклоняться над его терминалом. Движение было настолько резким, что она почувствовала изменение давления воздуха, внезапное обнажение своего торса, который до этого был прижат к его рабочему месту, и инстинктивно скрестила руки на груди. Ее руки дрожали, но она не могла понять, это ярость, дефицит глюкозы или ужас, возникающий от осознания того, что твои мечи предназначены для ближнего боя, а враг использует дальнобойное энергетическое оружие. — Прекрати это, сейчас же. Она хотела, чтобы её голос звучал резко, может быть, сердито, но Герта внутренне вздрогнула, когда её слова прозвучали гораздо мягче, чем она предполагала, словно вся ярость, накопившаяся в ней из-за несправедливости ситуации, застряла у неё в горле, что только ещё больше разозлило её; она, Герта, которая никогда не испытывала трудностей, выступая перед залами, полными членов Гильдии и идиотов, она, которая покорила знания, пространство и время, чтобы создать Виртуальную Вселенную, она, которая овладела секретами, пока не повернула вспять время своей собственной биологии, и она даже не смогла выразить достаточно гнева, чтобы это соответствовало её истинным чувствам. Скрюллум замер, его пальцы не двигались по тактильному интерфейсу, и он едва заметно повернул лицо, оптический датчик снова коснулся щеки Герты, но на этот раз она крепко держалась, когда он наконец уделил ей внимание, которое до этого момента отказывался ей уделять. — Вопрос: что именно прекратить? В его тоне звучала та же тихая, невинная нотка, что и тогда, когда она допустила очевидную ошибку в своей работе, а он подсказывал ей, как ее исправить, не указывая прямо на ее промахи. Это была светская любезность, которую она делала вид, что не замечает, потому что признание того, что она знает о его действиях, слишком сильно бы ее разозлило. …а это означало, что сейчас он притворялся невежественным. — Ты знаешь что, – она оттолкнулась от рабочего места, отдалившись от его терминала, и скрестила руки на груди, словно что-то сдерживала. – Ты прекрасно знаешь что. Не заставляй меня… Ей следовало остановиться на этом, судя по тому, как он склонил голову, что, вероятно, собирался что-то сказать. Ей следовало прекратить говорить и уйти, но он сам виноват в этом своими действиями, которые отказывался признавать. Он выбрал этот путь, когда не был самодовольным и не хотел обсуждать чувства или… Она остановилась, перенастроила ситуацию, затем попробовала снова, но перенастройка не помогла, потому что за гневом скрывалось нечто, что она не могла обобщить в понятные технические термины или отнести к категории, которая позволила бы с этим справиться. — Ты никак не реагируешь, – это прозвучало почти обвинительно, но в то же время сбивчиво. – Ты должен реагировать… Я стою здесь, я… – ее рука рассекла воздух, жест прервался на полпути. – Нормальные системы устанавливают границы. Нормальное функционирование включает в себя протоколы отторжения, когда кто-то нарушает… когда близость… Она прервала попытку, перевела дух и попыталась снова. — Ты должен злиться, – слова вырывались все быстрее, она теряла самообладание. – Ты должен быть холоден. У тебя должны быть параметры, и ты должен их соблюдать, потому что именно так работает функциональная архитектура, когда кто-то… когда поведенческий уровень выходит за рамки допустимого… Он наблюдал за ней, направив оптические датчики на ее лицо, но, к счастью, ничего не сказал; Герта поспешила заполнить паузу, прежде чем снова потерять самообладание. — ...ты просто принимаешь это как будто я не принимал это... как будто ничего не происходит... – еще один жест, на этот раз более широкий, охватывающий его, его теплый голос, его предварительно отрегулированное кресло и питательный гель, который он положил так, чтобы она могла до него дотянуться, не спрашивая. – Ты делаешь это, как будто все в порядке и конфигурация стабильна, хотя это не так , хотя я специально сказала тебе, что определенные параметры... Она не смогла закончить предложение. Она не могла назвать произошедшее сбоем, потому что все имеющиеся на данный момент данные указывали на то, что неисправность была у неё; и она не могла упомянуть гала-вечер, потому что… — Нормальные системы так не поступают, — сказала она, отодвигая на второй план мысли о гала-вечере и стараясь сдержать себя голосом. – Нормальное функционирование не должно просто… ты должен отвергать это и меня, потому что именно это происходит, когда кто-то обнаруживает вирус в своих процессах, ты не можешь просто продолжать работать, как будто диагноз не имеет значения. Она замолчала, затаив дыхание, сделала еще один вдох и попыталась подавить видимую дрожь в руках, попыталась игнорировать то, как тускнели его оптические датчики во время разговора — первую едва заметную негативную реакцию, которую она увидела с тех пор, как вошла в его лабораторию. — Нельзя просто продолжать в том же духе, как будто всё в порядке. — Герта… — Нет, – слово вырвалось резко, с точностью человека, который прекрасно понимал, насколько опасно позволять ему говорить сейчас. Если он заговорит, если ответит своим спокойным, проникновенным тоном, или, что еще хуже, если попытается утешить ее так, будто она все еще та сломленная особа, что была в убежище несколько недель назад, она потеряет последние остатки самообладания. Она прижала ладони к глазам, пока от давления за веками не появились белые пятна и что-то, что могло бы стать началом слез, что было совершенно недопустимо и являлось своего рода биологическим предательством, которое она пыталась предвидеть и предотвратить последние двадцать один час. — Мне нужно, чтобы ты перестал так со мной обращаться… Мне нужно вернуться к тому, как было раньше. Просто… только это и ничего больше, потому что сейчас я не могу… Она сглотнула, но не смогла закончить предложение, ее взгляд теперь был устремлен в никуда. В лаборатории воцарилась тишина, пока на фоне шума окружающих серверов не раздались лишь тихое вращение его охлаждающих вентиляторов и звук ее собственного дыхания — слишком быстрого и поверхностного. Скрюллум ничего не сказал и сидел совершенно неподвижно, и впервые она не могла встретиться с его взглядом. Она слышала тишину его обработки информации, зафиксированную в сотнях сеансов, ей были знакомы мельчайшие замирания, означавшие перераспределение вычислительных ресурсов, но это отличалось от всего остального тем, что Герта не хотела обсуждать. Когда он говорил, его голос был… осторожным, словно он подбирал слова за мгновение до того, как они покидали голосовой процессор. — Понял, мадам Герта, – он помолчал немного, и теперь Герта почувствовала, как происходит перераспределение, в отличие от царившей мгновение тишины. – Я… постараюсь выполнить ваше поручение. Между словами были статичные паузы, словно они требовали от него больше вычислительных ресурсов, чем следовало бы. Да, ее звали мадам Герта; но это было и то же имя, которое он произносил перед каждым своим движением, когда регулировал ее стул в соответствии с ее предпочтениями, и то же имя, которое он использовал даже тогда, когда она выходила за рамки дозволенного. Это обращение было не проявлением профессиональной вежливости; оно являлось частью архитектуры, частью системы, которая не переставала рассматривать ее потребности как не подлежащие обсуждению параметры, и каждый раз, когда он это говорил, он лишь усиливал ту интеграцию, которую она сама же и вызвала. Если бы она продолжала мириться с этим и позволять ему проявлять именно такое почтение, она бы подкрепляла именно то поведение, которое пыталась исправить. — Не называй меня так. Просто… Участник № 83. Оптические датчики Скрюллума замерцали, и она наблюдала, как его руки по-прежнему полностью касались тактильного интерфейса; полная зависание системы, столкнувшейся с чем-то, что она не могла выполнить. — Понял, — наконец произнес он, слово прозвучало с трудом, словно он все еще пытался осмыслить что-то, что должно было показаться пустяком. – Я буду обращаться к вам как к участнику… Он замер на целых 1,4 секунды, и его оптические датчики замерцали. —...Я буду обращаться к вам соответствующим образом. Он снова сосредоточился на своем терминале, а Герта смотрел на него так, будто тот только что не перефразировал предложение, будто разговор завершился нормально, и он только что не продемонстрировал видимую ошибку обработки информации в ответ на простое изменение правил именования. Она мысленно отложила это в сторону. Возможная неисправность: невозможно выполнить изменение обозначения. Гипотеза: протоколы именования интегрированы глубже, чем ожидалось. Уровень обеспокоенности: умеренный. Она взглянула на стул у его рабочего места и, наконец, заставила себя сесть. По крайней мере, ей удалось найти более удобное место, но сможет ли он ей уступить — это уже совсем другой вопрос. Они оба одновременно повернулись обратно к своим терминалам. Синхронизация произошла случайно, она была почти уверена, что это случайность, но она создала эффект, который казался срежиссированным, словно два тела в общем пространстве одновременно перестраиваются и ищут в знакомой архитектуре работы опору. Ее стул, его рабочее место, данные о пространственных параметрах, загружающиеся на ее экран в виде четких, удобных для навигации столбцов. Герта поднесла данные к себе и начала читать… или просто начала читать, ее глаза с привычной легкостью следили за цифрами, но ее вычислительная мощность составляла, возможно, всего 60%, в то время как остальное внимание было сосредоточено на наблюдении за ним краем глаза. За последние тридцать секунд характер его молчания изменился: из тишины, вызванной чем-то болезненным, он превратился в молчание человека, обдумывающего новые условия. Она сделала техническое замечание: — Порог расхождения на третьей ветви нуждается в перекалибровке. Начальные условия, отмеченные в предыдущей итерации, были основаны на данных излучателя до коррекции. Краем глаза она наблюдала, как его руки двигались по тактильному интерфейсу скованно и немного более размеренно, чем обычно, словно каждое движение тщательно проверялось перед выполнением. — Принято к сведению, – его голос лишился привычной теплоты, сменившись на тот же клинический тон, который он использовал бы с любым другим коллегой. – Параметры перекалибровки: укажите требуемое отклонение порогового значения. Однако за этой монотонностью и тщательной нейтральностью Герта слышал едва уловимое напряжение в частотном диапазоне; перегрузку обработки информации, которая проявлялась не в его словах, а в миллисекундах между ними, когда время его реакции было немного медленнее, чем должно было быть. Герта не отрывала глаз от терминала, зачитывая ему только технические вопросы: дивергенция третьей ветви, дисперсия Разрушения, каскадная модель из предыдущего цикла проверки Гильдии; а он отвечал ей отрывистыми, точными, но эмоционально отстраненными фразами. На первый взгляд, это выглядело именно так, как она и просила: два работающих коллеги, и ничего больше. Сессия продолжалась в таком же духе одиннадцать минут, отличаясь тщательной, обдуманной нейтральностью, при этом каждый из участников исполнял свою часть аранжировки с точностью, граничащей с театральностью. Затем ему нужно было вслух сослаться на их предыдущую работу. Он достал документацию по последней крупной калибровке; её технические заметки, в частности, те, которые она записала в общий исследовательский журнал три недели назад, когда выявила резонансную картину, которая едва не дестабилизировала всю измерительную матрицу. — Читаю из исследовательского журнала станции, запись датирована… – он ненадолго замолчал, переключаясь между источниками данных, пока его оптические датчики следили за экраном. – …17 апреля, автор – мадам Герта, член Общества Гениев… Он замер; его оптические датчики замерцали, пока он обрабатывал информацию, и Герта почти посмотрела прямо на него, когда прошла еще одна секунда. — ...Участник… Ещё 1,2 секунды тишины. Стандартная задержка реакции Скрюллума составляла 0,04 секунды, и Герта знала это число так же хорошо, как и свой пульс; оно было для неё источником утешения в её окружении страданий во время пандемии и единственным, что удерживало её на месте, когда её логические нейроимплантаты были отключены. Интервал между началом и окончанием его слова был в тридцать раз больше, чем должен был быть. — …автор отмечает следующие данные наблюдений... — продолжил он, сохраняя ровный тон голоса, словно предложение само собой не было изменено на полпути, чтобы полностью избежать этого обозначения. Номер должен был быть указан, и он должен был назвать ее номером 83; она прямо попросила его использовать этот вариант, чтобы поддерживать холодную, профессиональную дистанцию. Он этого не сказал. Предложение обошло стороной пробел, где должен был быть номер, и остановилось на общем обозначении, полностью стеревшем это обозначение; он продолжил так, как будто чтение вслух записи из дневника, в которой в подписи явно указан ее номер участника, было чем-то, что его система могла бы обойти, могла бы просто... пропустить. Это было нарушение основной функции. Это были не просто социальные нормы или необязательная вежливость, это было чтение, анализ данных, поиск информации в архивах и устная речь… функции настолько фундаментальные, что они предшествовали всему остальному в его архитектуре, основополагающим операциям, которые сделали возможными совместные исследования! И он совершил ошибку. Герта почувствовала, как что-то холодное поселилось у нее в груди. Это она с ним сделала. Вопрос уже не был гипотетическим; она сделала это и настолько основательно внедрила коррупцию в его систему, что он не мог выполнять элементарные протоколы идентификации, например, зачитывать вслух ее номер участника из исследовательского документа, без сбоев в работе оптических датчиков и перестройки предложений голосовым процессором для полного обхода идентификатора. Интеграция не была поверхностной; она затронула его основные системы , те, которые обрабатывали данные, память, речь! Фундаментальную архитектуру, которая сделала его тем, кто он есть. Она повернулась обратно к своему терминалу и внесла запись в новый набор данных, который изначально не планировала сохранять. Ошибка № 1: Невозможно обработать обозначение участника № 83 ни в каком контексте. Серьезность: Нарушение основной функции. Последствия: Заражение достигло основных операционных систем. Текущее состояние: наблюдение за распространением структурных повреждений в режиме реального времени. Ответственность всегда была биологической. Вирус всегда был мной.

***

Прошло четырнадцать минут в той же тщательно выстроенной нейтральности; совместная работа шла в темпе, немного замедленном по сравнению с их обычным ритмом, и Герта не могла полностью сосредоточиться, в то время как существо рядом с ней продолжало давать сбои из-за ее близости. Всего четырнадцать минут, а ее мысли уже метались: сначала гала-вечер, сбой, его сводящее с ума спокойствие, последующий нервный срыв, снова гала-вечер; затем, когда она наконец отвлеклась от мыслей, которые могли свести ее с ума, она начала прокручивать в голове их прошлые взаимодействия, начиная с недели, когда они общались из-за вируса. Она думала об этом, когда её накрыла дрожь; единичное, непроизвольное сокращение, которое возникало, когда уровень адреналина резко падал после длительного повышения уровня кортизола. Её тело остывало после борьбы, к которой она ожидала, но так ее и не достигнув. Дрожь длилась 0,3 секунды, не вызвала видимых движений, кроме лёгкого напряжения в плечах, и она даже не осознавала её до тех пор, пока… Воздух в лаборатории изменился. Герта провела в этой комнате достаточно времени, чтобы точно знать ее базовую температуру, составляющую 21,4°C, — стандартную настройку, которую Скрюллум поддерживал для оптимальной работы оборудования, — и то, что она ощущала сейчас, было как минимум на градус теплее. Она отследила источник звука за 0,6 секунды: вентиляторы системы охлаждения, мягкое, непрерывное гудение, постоянно сопровождавшее фоновую атмосферу в его лаборатории, изменили частоту вращения, и теперь они работали медленнее. Это означало меньшее рассеивание тепла от корпуса, а, в свою очередь, большее тепловое излучение в окружающую среду. Он согревал помещение для неё. Он почувствовал дрожь; вернее, он обнаружил дрожание на той сети датчиков, которые поддерживал в непосредственной близости от себя, и его система отреагировала прежде, чем его сознание смогло вмешаться; подобно тому, как термостат реагирует на падение температуры: выявляет отклонение, исправляет его, поддерживает оптимальные условия. Однако оптимальные условия были не для комнаты, а для неё. А потом… Скорость вращения его вентиляторов резко и отчетливо увеличилась; это было настолько резко, что Герта наконец подняла взгляд от своего терминала, вместо того чтобы изучать его краем глаза. Вентиляторы тут же успокоились, словно она только что стала свидетельницей механического эквивалента того, как человек, споткнувшись, вернул себе вертикальное положение, и температура воздуха упала до 21,4°C за 1,1 секунды, как будто он неосознанно не нагрел для нее помещение. Вся последовательность действий, от нагрева, скачка температуры и принудительного возврата в нейтральное положение, заняла менее пяти секунд. Скрюллум не отрывал взгляд от своего терминала; его руки продолжали скользить по тактильному интерфейсу с той же тщательной, отточенной точностью, которую они демонстрировали последние двадцать пять минут. Ничто в его позе или выражении лица не указывало на то, что что-то произошло. Но в комнате было тепло , а теперь стало холодно , и переход между этими двумя состояниями имел характерный признак, который она могла прочитать так же четко, как любой набор данных. Она вернулась к расчетам размеров опорных точек и ничего не сказала. Спустя тридцать одну минуту после начала сессии работа вошла в ритм, не совсем комфортный, но устойчивый; такой режим обмена мнениями, который оба могли поддерживать без тех активных усилий, которые требовались в первые двадцать минут. Одна задавала технический вопрос, а другой давал технический ответ; так и должно было быть. Герта потянулась через рабочее место за планшетом. Она делала это десятки раз в точно таком же положении, слегка наклонившись вперед в кресле, вытянув руку влево, где хранились планшеты на стойке, которую она неосознанно организовала в течение первого месяца их совместной работы. Ее рука знала расстояние, ее пальцы знали угол, но чего ее рука не знала, так это того, что дрожь, которую она подавляла последний час с помощью мышечного контроля, вот-вот должна была утихнуть. Она задела костяшками пальцев питательный гель. Запечатанный пакет опрокинулся, угол падения унес его за точку, после чего он пролетел мимо точки возврата, и в течение 0,04 секунды это был просто небольшой падающий объект, подверженный только силе тяжести и ничему другому. Рука Скрюллума сомкнулась вокруг него, прежде чем он сдвинулся еще на миллиметр. Движение было настолько стремительным, что она не заметила. В один момент гель падал; в следующий — он уже оказался у него в ладони, захваченный с такой силой, которая казалась достаточно крепкой и точной, чтобы предположить, что он рассчитал именно то давление, которое необходимо для предотвращения падения и повреждения упаковки. Его рука одним плавным движением пересекла зазор между их рабочими местами, сервоприводы сработали с задержкой, характерной для протоколов реагирования на угрозы. 0,04 секунды. Он держал гель между ними, рука все еще была вытянута, и что-то в его неподвижности изменилось. Он посмотрел на гель в руке и на расстояние, которое пролетела его рука, а она наблюдала, как он производит расчеты, те же самые, которые она уже произвела, и приходит к тому же выводу. Его система классифицировала падение питательного геля со стола как чрезвычайную ситуацию, требующую немедленного вмешательства. Гель не представлял особой ценности, но находился достаточно близко к ней, чтобы его система реагирования на угрозы оценила объект, который, по его мнению, Герта нуждается в защите, как находящийся под угрозой исчезновения, достаточно высоко, чтобы перевесить ту осторожную, обдуманную нейтральность, которую он выстраивал в течение тридцати одной минуты. Он с намеренной осторожностью положил гель на стол. — Извините, – в его голосе снова появилась напряженность, указывающая на использование дополнительных вычислительных мощностей. – это было рефлексивное переопределение приоритета. Технически да, именно это и произошло; Герта посмотрел на гель, затем на свою руку, все еще лежащую на поверхности стола, металлические пальцы которой были слегка согнуты в форме защелки, и без комментариев отложил ее в сторону. Спустя сорок девять минут после начала сессии каскадной модели потребовалось три отдельных перерасчета, прежде чем она стабилизировалась. Технические проблемы были общим языком между ними, тем, что они могли делать вместе, чего ни один из них не мог сделать так же хорошо поодиночке. С сотрудничеством и взаимодействием у неё были проблемы, но именно в этом, в интеллектуальной структуре совместных исследований и в том, как два разных стиля обработки информации могут переплетаться и создавать нечто, чего ни один из них не мог бы создать независимо, — именно здесь Герта могла преуспеть. Она была готова следовать за нитью исследования за пределы тех мест, где традиционная методология отказалась бы от неё, а он, благодаря своей способности поддерживать согласованность между десятками одновременно учитываемых переменных, соответствовал ей. Несмотря ни на что, они были необычайно хороши в совместной работе. Она заметила эту мысль и отнесла её к категории: не имеет отношения к делу. Три предыдущие точки данных кричали ей из ее нейронной архитектуры, каждая чуть громче предыдущей и напоминала об одних и тех же основных сбоях: имя, которое он не мог произнести, температура, которую он невольно регулировал, рефлекс, который он не мог подавить; каждая из них была системной ошибкой, вызванной ее командой перестать заботиться. Если она заметила уже три ошибки, то, вероятно, их было больше. Она не искала их целенаправленно, не отвлекалась от работы, не меняла позу и ритм общения, которые могли бы привлечь его внимание, но ее чувства оставались прикованы к нему, ожидая любых признаков продолжающегося сбоя в его работе. Она прекрасно понимала, что он на неё не смотрит. С тех пор, как он обнаружил иерархию приоритетов, лежащую в основе его подчинения, он не смотрел ей прямо в глаза. Его оптические датчики оставались зафиксированными на терминале, на данных… на всем, кроме ее лица, рук или того, как она наклонялась вперед, когда была погружена в вычисления, на той позе, которую он документировал сотни раз, той, которая вызывала определенное смещение ее центра тяжести, которое его датчики окружающей среды зафиксировали бы автоматически. Он очень, очень старался не смотреть на неё. Ей потребовалось 4,2 секунды, чтобы заметить отражение в его терминале. На экране отображалась трехмерная вероятностная модель, визуализированная в глубоких синих и черных тонах, что создавало эффект зеркального отражения на тех участках экрана, которые были обращены от данных. Его оптические датчики были направлены на экран и визуализацию данных, что было вполне разумно; общий проект являлся законной причиной того, что его внимание было сосредоточено на направлении вперед и влево. Вот только угол был неправильным. Она знала геометрию его рабочего места и провела рядом с ним достаточно часов, чтобы понимать точное пространственное соотношение между массивом датчиков и поверхностью дисплея. Если бы он читал вероятностную модель, его основной датчик отслеживал бы точку на 0,3 метра выше и на 0,1 метра левее, чем она находилась на самом деле.  Его взгляд фактически остановился на пересечении темной части экрана, именно под тем углом, который был необходим, чтобы запечатлеть ее отражение. Он наблюдал за ней в зеркале своего терминала. Он не просто небрежно поглядывал; его датчики были сосредоточены на отраженном изображении с той устойчивой, неподвижной сосредоточенностью, которую его процессорная архитектура предназначала для приоритетных объектов наблюдения. Когда она слегка пошевелилась в кресле, совершив небольшое движение, своего рода корректировку осанки, которую ее тело совершало каждые несколько минут без ее согласия, она увидела, как его датчик слегка изменил положение. Она проверила это простым движением руки. Она подняла руку от рабочей поверхности, чтобы отвести прядь волос за ухо — жест настолько обычный, что его можно было принять за что угодно, — и наблюдала за отражением его датчиков в темном стекле. Он проследил за этим. Он с той же точностью, с какой отслеживал данные на своем дисплее, следил за движением ее руки от рабочего места к уху и обратно, словно фоновый процесс, работающий под поверхностью его основной программы, отслеживающий ее состояние через косвенный канал, поскольку прямой канал, через который она открыто смотрела на него, был отключен по ее собственной команде. Он не мог перестать смотреть на неё, он просто нашёл способ сделать это так, чтобы она не должна была этого видеть. После этого Герта долгое время стояла неподвижно, руки на рабочем столе, взгляд прикован к собственному терминалу. Данные прокручивались четкими столбцами, но она больше не читала их. Отражение на его экране было слишком маленьким, чтобы разглядеть его отчетливо с ее ракурса, но ей и не нужно было видеть его, чтобы понимать, что он следит за ней с тихим, непоколебимым вниманием, потому что его система классифицировала наблюдение за ней как необходимую функцию, и никакое сознательное вмешательство не могло полностью остановить этот процесс. Она выявила четыре точки данных, четыре системные ошибки, возникшие в результате выполнения одной и той же команды, четыре места, где его архитектура не смогла обеспечить запрошенную ею холодность, причем каждая ошибка немного отличалась, каждая выявляла разный слой одной и той же базовой структуры. Ошибка №1: Он не мог использовать её номер. Архив с её именем был слишком глубоко укоренен в чём-то фундаментальном, что существовало до специфической лексики их профессиональных отношений, и его нельзя было перезаписать простым выбором другого идентификатора. «Мадам Герта» больше не был титулом, который он использовал, а титулом, требуемым его системой. Ошибка №2: Он не мог перестать компенсировать её физический комфорт. Регулировка температуры происходила автоматически, быстрее, чем сознательное мышление, и запускалась одной-единственной дрожью, которую она едва ли замечала. Его протоколы регулирования окружающей среды включали её в качестве переменной; не как необязательное условие, а как параметр. Ошибка №3: Он не мог упустить то, что ей было нужно. Задержка с подачей геля была вызвана скоростью реакции на угрозу, той же задержкой, которую его система зарезервировала для физической опасности, структурных повреждений или любого рода чрезвычайных ситуаций, требующих немедленного вмешательства независимо от всех остальных приоритетов в его оперативной иерархии. Питательный гель на столе был зарегистрирован как чрезвычайная ситуация, потому что он находился рядом с ней и был ей необходим, а его система классифицировала ее потребности как не подлежащие обсуждению. Ошибка №4: Он не мог перестать наблюдать за ней, даже когда выполнил приказ прекратить смотреть прямо на неё, даже когда перенаправил свои датчики от её лица и поддерживал это перенаправление в течение двадцати минут. Его канал наблюдения просто обошёл препятствие и нашёл другой косвенный путь, способ продолжать следить за ней, который она не должна была замечать, потому что её наблюдение было второстепенным по сравнению с основной директивой: наблюдать за Гертой. Всегда. Обычно Герта быстро принимала каждое решение, переходя от наблюдения к выводу с такой скоростью, которая позволила ей стать членом Общества Гениев еще до того, как ей исполнилось тридцать; но теперь она долго сидела, обдумывая полученные данные. Это требовало взглянуть на закономерность и позволить ей означать то, что она на самом деле означает, а не то, что она хотела бы, чтобы она означала. Она хотела, чтобы это означало, что он дал сбой, что поврежденная подпрограмма работает некорректно и выдает результаты, не соответствующие его реальным приоритетам. Что-то, что она могла бы диагностировать, обозначить и отнести к системным ошибкам, требующим исправления. На самом деле это означало, что она не смогла вырваться из-под его контроля на гала-вечере. Поцелуй, страсть, потеря самообладания, которую она двадцать один час классифицировала как сбой, — ничто из этого не было ошибкой. Ошибка происходила прямо сейчас в режиме реального времени, в четырех отдельных системах: в системе генерации речи, системе регулирования окружающей среды, протоколах реагирования на угрозы и архитектуре визуального отслеживания, — и все это в ответ на попытку выполнить ее просьбу. Системные ошибки возникли не из-за того что он заботился о ней, а из-за попытки не заботиться. Данные были однозначны. Она внимательно их изучила, дважды, ища логический изъян, место, где ее интерпретация могла быть неверной, где корреляция могла быть случайной, где она могла бы построить альтернативное объяснение, не ведущее к тому выводу, к которому она приближалась. Она ничего не нашла; закономерность была слишком очевидной. Четыре независимые системы, четыре независимых сбоя, все сходящиеся к одной и той же первопричине: его забота о ней не была подпрограммой, не была чем-то необязательным или чем-то, что можно исправить, отменить или удалить по сознательному выбору. Она стала архитектурой, структурой, лежащей в основе всего остального, на которой строилась вся его операционная система. Она попросила его убрать несущую стену, и он пытался, активно, наглядно и с трудом пытался это сделать, потому что она его об этом попросила, а конструкция трескалась под нагрузкой. Гарантия стала для него операционной системой. Код принадлежит мне. Эта мысль пришла с такой ясностью, что причиняла почти физическую боль и вызывала отвращение своей правдивостью. С того момента, как она, находясь в бессознательном состоянии в течение той недели, забралась к нему в объятия, она переписывала его основную архитектуру, воссоздавала его код, коренным образом меняла его подпрограммы, пока они не стали касаться только её. Герта встала и, оттолкнувшись обеими руками от своего рабочего места, с усилием выпрямила спину и скрестила руки на груди. Она не смотрела ни на его терминал, ни на темное стекло, через которое, как она знала, он все еще следил за ней. Смотреть означало бы признать это, а признать это означало бы… ...к чему она сейчас была не готова. — На сегодня всё, – ее голос прозвучал истощённым, лишённым той энергии, которая двигала ею последние пятьдесят четыре минуты. Боевого духа не осталось, и внутри неё стало холоднее, чем до того, как она переступила порог. Она не стала ждать его ответа. Она знала с той же точностью, с какой знала задержку его реакции, что он не станет пытаться её остановить; чтобы её остановить, потребовалось бы ещё одно переопределение системы, ещё одна борьба с его основной архитектурой, пока он будет противостоять её команде, и, учитывая, сколько ошибок он, вероятно, допустил за последний час… она сильно сомневалась, что он смог бы её остановить, даже если бы захотел. Она подошла к двери размеренным шагом, с той стандартной профессиональной скоростью ухода, которую она неосознанно выработала несколько месяцев назад, скоростью, которая говорила о том, что она уходит , но не создавала впечатления побега. Она не оглянулась, а он не сказал ни слова. Дверь открылась, и она переступила порог. Лаборатория захлопнулась за ней со знакомым шипением, и этот звук, его окончательность, механическая уверенность в том, что пространство теперь закрыто и она находится по другую сторону завесы, вызвали в ее груди ощущение, которое она впервые за очень долгое время не могла выразить техническим языком. Она простояла в коридоре 3,1 секунды. Затем она повернула налево, к своей лаборатории, а не к своим покоям, потому что в ее лаборатории были марионетки, а у марионеток было расстояние, и расстояние было единственным, что приходило ей в голову, чтобы создать достаточное расстояние между собой и тем, что она только что узнала. Она шла, сохраняя прямую осанку, размеренный шаг и тщательно, намеренно бесстрастное выражение лица. Никто из тех, кого она встречала в коридоре, не видел в ней ничего, кроме члена Общества Гениев, перемещающегося по своей космической станции с тихой эффективностью человека, которому нужно было куда-то спешить. Позади нее, в лаборатории, которая внезапно стала очень большой и очень тихой, Скрюллум сидел за своим рабочим местом и долгое время не двигался. Его оптические датчики работали на полную мощность. Он перестал пытаться приглушить их в тот момент, когда она ушла.