Метка

Два дня легкости оказались лишь миражом, болезненной отсрочкой. «Отпуск» кончился. И на смену дыханию свободы пришла старая, знакомая тяжесть. Юдзу с тоской вспоминал эти двое суток. Как Ганц разрешал валяться в постели до полудня, не заставлял запихивать в себя завтрак, как разрешал принимать банные процедуры целых тридцать минут. Как подчиненные Третьего сектора, не боясь, заходили в кабинет, шутили, смеялись, а зам. лидера, закинув ноги на идеально чистый стол, говорил: «Ой, не надо тут убираться, малец. Иди в лазарет, помоги своим, пока есть время». Теперь всё вернулось на круги своя. Жесткое расписание, как тюремный регламент. Подъем в семь (спасибо, хоть не в шестом часу, как в первые недели). Десять минут на умывание. Десять минут на завтрак под бесстрастным наблюдением Ракша. К половине восьмого он должен был уже сидеть в кабинете Рэна на планерке — не участвовать, нет, просто быть. Молчаливая тень у стены, подающая Лидеру документы по первому кивку. А после — протирка полов. Это, к слову, была его собственная, дурацкая инициатива, ставшая обязанностью, о которой он теперь горько сожалел. Потом — краткий отчет о завтраке: «Кашу перловую тяжело прожевать, немного пересолена. Чай с мятой, остыл». И под конвоем Ракша — в лазарет к девяти. Но на следующий день после возвращения Рэна случилось изменение. На табуретке в его каморке лежал сверток, обернутый в грубую, но качественную ткань. Юдзу неловко развернул его. Внутри оказался кожаный чемоданчик-аптечка. Не ковчежский, стерильный и одноразовый, а пустошевский, основательный. Кожа темная, прочная, с надежными застежками. Внутри, на аккуратно размещенных креплениях, лежали инструменты: скальпели с тщательно отполированными лезвиями, пинцеты, склянки с плотными пробками. Все — качественное, добротное, сделанное на века. Даже был специальный, идеально подходящий по размеру отсек для его личных вещей — мелочь, но продуманная. Чем дольше Юдзу разглядывал подарок, тем больше он ему нравился. Это была работа мастера. В Ковчеге инструменты были функциональными, но хлипкими, рассчитанными на утилизацию. Здесь же в каждую деталь было вложено умение. Он спросил у Ракша, недоумевая: «Это… мне?» Тот лишь кивнул, не меняя выражения лица: «По приказу Лидера. Теперь твое». Юдзу нес аптечку в лазарет, ощущая непривычную тяжесть в руках и странное чувство — она будто была сделана под хват его ладони. В лазарете подарок сразу оценили. Леон присвистнул, а Хэин с профессиональным интересом осмотрел содержимое. — Качественно, — заключил он. — Очень. Тебе повезло, Юдзу. Юноша зарделся, смущенно бормоча что-то невнятное. Работать со своими, надежными инструментами и вправду было приятнее. Но благодарить Рэна он не решался. Да и тот словно забыв о подарке, не заговаривал о нем. Через несколько дней Лидер впервые вызвал его не в кабинет, а в тренировочный зал. Едва переступив порог, Юдзу замер. Огромный ангар гудел, как потревоженный улей. Бойцы Третьего сектора были повсюду. Кто-то бился на ринге за натянутыми тросами. Кто-то молотил кулаками по тяжелым кожаным мешкам. У дальней стены со свистом втыкались в мишени ножи. Хриплые крики и лязг железа сливались в сплошной агрессивный шум. В нос сразу ударил запах пота, ржавчины и сладковатый привкус крови. Юдзу шел за Ракшем, стараясь не смотреть по сторонам. В своей белой, отутюженной форме казался здесь стерильным, инородным пятном. Бойцы провожали его тяжелыми, нечитаемыми взглядами, от которых хотелось вжать голову в плечи. Ракш довел его до дальней стены. Рэн, сбросив куртку, работал с тяжелыми стальными снарядами. Юдзу замер. От Лидера исходил почти ощутимый жар. В Ковчеге юноша видел подтянутых, здоровых мужчин, но их тела всегда были выхолощенными, аккуратными, созданными в чистых тренажерных залах. Тело Рэна было иным — пугающе плотным, массивным, выточенным не упражнениями, а бесконечным выживанием. Под смуглой, лоснящейся от пота кожей при каждом движении перекатывались жесткие жгуты мышц. Татуировки на руках, изрезанные старыми белесыми шрамами, не выглядели украшением — они казались частью его самого, его историей, впитанной самой плотью. От него веяло такой животной, запредельной мощью, что Юдзу невольно сглотнул, осознавая всю пропасть между их мирами. Рэн опустил стальной снаряд. Глухой, тяжелый удар о бетон на мгновение перекрыл гул зала. — Ковчежонок… — чей-то голос полоснул по ушам. Рэн обернулся мгновенно. Он бросил взгляд на Ракша, стоявшего в отдалении, и тихо, но так, что Юдзу услышал, выругался: «Я же говорил, не через общий зал…» Потом его взгляд, тяжелый и недовольный, упал на медика. Тот стоял, не зная, куда деться, ощущая, как едкая атмосфера места въедается в кожу. — Юдзу, ко мне, — голос Рэна, привыкший перекрывать любой грохот, прокатился по залу, и на секунду шум стих. Все взгляды устремились на них. Пленник, побледнев, подошел. Рэн кивнул на скамью, где лежало свернутое полотенце. «Подай». Тот подал. Рэн вытер лицо, шею, смуглую кожу, лоснящуюся от пота. — Что-то случилось? — наконец спросил юноша, останавливаясь в двух шагах. — Сказали, вы поранились… Рэн развернулся. На сгибе его правой руки действительно была ссадина — свежая, но неглубокая, просто стертая кожа. Пустяк, который заживет сам за день. — Ничего серьезного, — выдохнул Юдзу. — Просто обработать... — Обрабатывай, — сказал Рэн, не отводя от него взгляда. Юноша открыл свою новую аптечку. Тонкие пальцы коснулись предплечья Рэна — кожа была сухой, горячей и жесткой. Ссадина на ней выглядела пустяком, но Юдзу работал медленно, стараясь не задеть многочисленные старые шрамы, покрывавшие руки Лидера. Рэн не двигался. Он смотрел в зал, и в его прищуренных глазах читалось тяжелое, холодное спокойствие. Он не обращал на Юдзу внимания, словно тот был просто инструментом, но само то, как послушно он подставил руку под пальцы чужого медика, заставило зал окончательно смолкнуть. — Всё, — выдохнул Юдзу, накладывая крошечный пластырь. — Хорошо, — Рэн опустил руку. — Теперь иди в подсобку. Дверь напротив. Жди. Юдзу кивнул, с облегчением отвернувшись от десятков любопытных глаз. Он почти выбежал из зала, захватив аптечку. Подсобка оказалась маленьким, полутемным помещением. Здесь пахло машинным маслом и старым деревом. В углу громоздились ящики, а у дальней стены, встроенные в мощные металлические балки, зияли три турника. Один — низкий, на уровне его глаз. Второй — чуть выше. Третий — под потолком, до него нужно было высоко подпрыгивать. Тишина после грохота зала была звенящей. Юдзу вздохнул, поставил аптечку на ящик. Взгляд его снова упал на турники. В Ковчеге на физкультуре он всегда был одним из лучших в упражнениях на хват. Ему даже говорили, что со своими данными — легкий, цепкий, выносливый — в старом мире он мог бы стать скалолазом. Покорить Эверест. Смешная, невозможная теперь мысль. От нечего делать он подошел к первому турнику. Повис, почувствовав приятное растяжение в затекшей спине. На втором, среднем, с трудом, но подтянулся несколько раз. Старые навыки оживали, мышцы слабо отозвались. Потом его взгляд упал на третий, самый высокий. Вызов. Он сбросил белый халат на ящик и, в одной тонкой медицинской футболке, отступил, оценивая расстояние. Прыжок с места был жалким — пальцы лишь шлепнулись о холодный металл, далеко внизу от цели. Он жестко приземлился на носки, внутренне ахнув от досады. Вторая попытка, с короткого разбега, закончилась почти так же — болезненным соскальзыванием кончиков пальцев с перекладины. Футболка задралась на спине, открыв поясницу, и он нервно поправил ее, раздраженный собственной слабостью. Он не услышал, как дверь приоткрылась. Не почувствовал присутствия, когда отошел почти к самой стене, чтобы набрать скорость. Собрался, оттолкнулся — и в тот миг, когда тело напряглось в отчаянном рывке вверх, его вырвали из прыжка. Жаркие, шершавые ладони впились ему прямо в бёдра, чуть выше ягодиц, и грубым рывком подбросили вверх. Захват был стремительным и властным, пальцы вдавились в кожу так глубоко, что перехватило дыхание. Юдзу, на автомате ухватившись за металл, ахнул, повиснув в воздухе. Но его не отпустили. Чьи-то руки остались на нём, удерживая его за самые верхние части бедер. Футболка съехала наверх, полностью открыв живот, поясницу и низ спины. — Ну? — голос Рэна прозвучал почти интимно в тишине комнаты. — Держишься? Юдзу чувствовал не просто присутствие, а тепло его дыхания прямо на своей обнажённой пояснице и чуть ниже. Дыхание было медленным, тяжёлым, влажным. Оно опаляло кожу в том месте, где обычно никто никогда не касался юношу. Парень повис на турнике, превратившись в одно большое, колотящееся сердце. Он сжимал перекладину так, что боль от побелевших костяшек пронзала ладони, но не мог заставить себя пошевелиться. Не из-за нагрузки. Из-за этого вмешательства. — Отпустите… я сам… — выдавил он, и его собственный голос прозвучал нелепо в этой чудовищной близости. В ответ грубые пальцы лишь плавно перекочевали с поверхности бедер на талию, заставив его содрогнуться. Потом, после мучительной паузы, тот же приглушённый голос, ставший ещё тише, прошелестел прямо в его оголённую спину, в пространство над копчиком: — Не дорос. Слова прожгли его насквозь. Юдзу, сжавшись от всепоглощающего стыда, разжал пальцы. Падения не случилось. Его медленно, с пугающей бережностью, опустили, позволив стопам коснуться пола. Руки Рэна медленно сползали с талии, ладони скользнули по бокам, шершавыми пальцами, оставляя после себя ощущение пылающей метки. Юноше стало не по себе. Сама эта помощь — резкая, бесцеремонная — оставила после себя не облегчение, а смутную тяжесть под рёбрами. Он стоял, пытаясь отдышаться, и не мог отделаться от этого липкого ощущения на своей коже. — Теперь, — сказал Рэн уже обычным тоном, отходя к ящику и садясь на него, — осмотри плечо. Он смотрел на пленного, и в серых глазах не было и намека на ту странную, жгучую тишину, что была секунду назад. Будто ничего и не произошло. Юдзу, стараясь не трястись, подошел. Впервые за три месяца Рэн просил его об осмотре. Раньше он никогда не жаловался. Медик достал из аптечки мазь, осторожными, профессиональными движениями начал ощупывать массивное плечо, ища очаг боли. Его пальцы скользили по бугристой мускулатуре, натыкаясь на старые, зарубцевавшиеся шрамы — следы жизни, которой он не знал и не хотел знать. Кожа под его пальцами была горячей, живой, невероятно плотной. Рэн сидел неподвижно, лишь слегка зажмурившись, когда тонкие пальцы нашли болезненную точку. Помассировав, Юдзу нанес мазь. Мужчина удовлетворенно размял плечо, и его взгляд упал на аптечку. — Как, нравится? — спросил он, и в голосе прозвучало что-то, отдаленно напоминающее довольство. — Да, — смущённо пробормотал Юдзу. — Очень качественная. Спасибо. Профессор Леон и Хэин тоже оценили. Атмосфера в подсобке мгновенно изменилась. Даже воздух будто стал холоднее. Тень пробежала по лицу Рэна. То подобие мягкости, что было в нём секунду назад, исчезло без следа. — Другие тоже пользуются ей? — тихо, почти шёпотом, спросил он. Юдзу, не уловив подвоха, кивнул: «В Ковчеге у медиков принято делиться инструментами, если это срочно и безопасно. Мы всегда проверяем стерильность и аккуратность». Рэн смотрел на него несколько секунд, молча оценивая. Его лицо было пустым, но напряжение исходило от него, словно невидимая сила. — Ты не в Ковчеге, — произнёс он ровно, не терпя возражений. — Эта аптечка предназначена только для медика Третьего сектора. Никто другой не должен к ней прикасаться. Никто. Слова повисли в воздухе, холодные и чёткие, как приказ, но в этом холоде сквозило… раздражение. В голове у Юдзу всплыла спина Ярно в синяках, и он сглотнул, кивнув: «Понял». На следующий день, когда Хэин, как обычно, потянулся к его чемоданчику, Юдзу, краснея и запинаясь, отказал, объяснив причину. Коллеги удивились. — Вот это да, — сказал Леон, подняв бровь. — Лидер сектора Три такой единоличник. — Пустошевские законы другие, — философски пожал плечами Хэин, не став настаивать. Юдзу хотел объяснить, что это не просто «единоличие», а что-то другое, что-то более опасное, но слова застряли у него в горле. Как объяснить ощущение ледяного взгляда Рэна, произнесенное «никто другой»? Это было невозможно. Через несколько дней Хэин пришел с новой, собственной аптечкой. Она была еще изящнее, чем у Юдзу: тонкая работа по темной, мягкой коже, идеально подогнанные инструменты из матового металла, и даже на серебристой застежке красовался небольшой, недрагоценный, но красивый камень, отливающий глубоким синим цветом, как ночное небо Ковчега. — Мне Лидер Сефелиус подарил, — с гордостью, даже с легким вызовом показал Хэин, проводя пальцем по кожаной поверхности. — Говорит, для лучшего медика на базе — лучшие инструменты. Посмотри, какая отделка! И внутри все продумано... Юдзу взглянул на его оживленное лицо — глаза блестели неподдельным, почти детским восторгом — и что-то холодное и тяжелое упало ему в самое нутро. В голове, ясно и безжалостно, прозвучали слова Ганца, сказанные тем вечером после двух дней относительной свободы, когда Юдзу, опьяненный возможностью просто поспать и нормально вымыться, поблагодарил его: «Ого. Ты привыкаешь быть пленником». Теперь он видел это со стороны. И это зрелище было в тысячу раз страшнее. Грустная мысль пронзила его ледяной иглой: не только он. Хэин — умный, проницательный Хэин, переживший тяжелейшее сотрясение, — тоже. Он не просто принимал подарок. Он гордился им. Он сравнивал отделку. Он ловил на своей новой аптечке взгляды других и наслаждался этим вниманием. Подарок от тюремщика стал для него знаком отличия, трофеем, предметом, вызывающим зависть. Юдзу перевел взгляд на Леона, который в тот момент живо что-то объяснял группе молодых практикантов-«Псов». Среди них была и Айрин, внучка старейшины Мирны. Она смотрела на профессора не как ученик на учителя, а с тем самым обожающим, сияющим блеском в глазах, который Юдзу много раз видел у влюбленных студенток в Ковчеге. — Молодец, Айрин, правильно! — похвалил ее Леон, и девушка засияла еще ярче, будто получила высшую награду. Картина сложилась в единое, жуткое полотно. «Боже...» — мысль пришла не с теплотой, а с холодным, тошным осознанием, от которого свело желудок. «Мы здесь всего три месяца. У профессора уже есть любимые ученики, которые на него молятся. У Хэина и его тюремщика явно сложились... какие-то особые отношения. Он показывает подарок, как драгоценность. Лукас рассказывает о женщинах, которые за ним бегают. А я...» Взгляд его упал на его собственную, теперь уже «запретную» аптечку от Рэна. Всего неделю назад он сам смущенно, но с теплом в груди разглядывал ее, чувствуя странную, неловкую благодарность. Теперь, глядя на сияющего Хэина с его новым, более красивым подарком, Юдзу почувствовал не зависть, а леденящий ужас. Это была не конкуренция пленников. Это была гонка на дно. Гонка за то, чей тюремщик окажется щедрее, чья цепь будет изящнее, чье ярмо — удобнее. Они не просто привыкали. Они втягивались. Они начинали играть по правилам этого ада, принимая его извращенную логику: подарок от того, кто лишил тебя свободы, — это достижение. Внимание того, кто может в любой момент убить, — это привилегия. «Когда мы вернемся домой?» — этот вопрос, прежде такой острый и болезненный, теперь прозвучал в его голове приглушенно, почти риторически. Ответ, который тут же возник из глубин отчаяния, был страшнее любого крика: «А вернемся ли?» Юдзу стоял, глядя на Хэина, который уже демонстрировал аптечку Леону, и чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он больше не боялся за свою жизнь или физическую безопасность. Он испугался чего-то гораздо более страшного — привычки. Привычки быть вещью, которая радуется, когда хозяин выбирает для нее более красивый ошейник. Он сглотнул ком, стоявший в горле, и отвернулся, чтобы никто не увидел отражения этого тихого, всепоглощающего ужаса в его янтарных глазах. Ужаса не от насилия, а от молчаливого, добровольного согласия на него. От осознания, что они — все они — уже на полпути к тому, чтобы перестать быть пленниками и стать... чем-то другим. Чем-то, что уже никогда не сможет по-настоящему вернуться домой. Мрачное настроение не отпускало его весь день. Теперь к обязанностям добавилось нечто новое, пугающее своей простой, бытовой неизбежностью: регулярные осмотры Рэна по вечерам и массаж, который он делал ему на голую спину. От этого было не просто не по себе. Это было похоже на медленное погружение в вязкую, теплую смолу — с каждым разом дышать становилось тяжелее, а границы между «надо» и «нельзя» расплывались, как контуры в палящем мареве. В один из таких вечеров всё и случилось. Юдзу, стоя за его спиной, механически вдавливал пальцы в неподатливые мышцы, стараясь думать о чём угодно, только не о том, чья это кожа под его руками. И тогда Рэн внезапно поднял руку — движение было резким, без предупреждения. Его шершавая, мозолистая ладонь сомкнулась вокруг запястья Юдзу, а потом сползла ниже, обхватив его пальцы целиком. Хватка была не болезненной, но абсолютной, как защёлка. Грубая, горячая кожа, испещрённая мелкими шрамами и затвердевшими участками, прилипла к его собственной, тонкой и белой. — Вот здесь, — голос Рэна прозвучал низко и буднично. Он не отпускал. Он направлял руку Юдзу, прижимая его пальцы к основанию собственной шеи, к тому месту, где начинался позвоночник. — Сильнее. Юдзу замер. Весь его мир сузился до этого контакта. Он чувствовал каждую шероховатость на той ладони, каждый сустав, каждое биение пульса — не своего, а чужого, мощного и ровного. Его собственная рука в этой хватке казалась хрупкой, почти несуществующей, просто придатком, который используют по необходимости. Он, скованный леденящим ужасом, начал движения — вялые, неуверенные. Рэн не отпускал его ещё несколько долгих секунд, лишь затем медленно разжал пальцы. Но ощущение этой хватки — властной, присваивающей, лишающей воли — осталось, как ожог. Со стороны это могло выглядеть как обычная коррекция массажа. Внутри же у Юдзу всё кричало и рвалось наружу. Это был не просто физический контакт. Это была демонстрация. «Ты здесь. Ты в моей власти. Даже твои руки делают только то, что я разрешаю». На следующий день он не выдержал. Психика, измученная этим молчаливым насилием, жаждала подтверждения, что не всё прикосновение в этом мире — это вторжение. Он тайком, украдкой, как преступник, сбегал к Лукасу. Тот, увидев его бледное лицо, ничего не спросил, просто, как в детстве, взял его за руку. И случилось чудо — простое и спасительное. Прикосновение друга не оттолкнуло. Не вызвало того сковывающего ужаса, того желания вырваться и отмыться. Рука Лукаса была большой, сильной, тоже не идеально гладкой, но в ней была своя сила — не давящая, а защищающая. Не чужая, а родная. Они сидели, и Юдзу вцепился в эту руку, как в якорь, слушая, как Лукас что-то говорит о работе, о какой-то смешной выходке Нилла. И пока тот говорил, Юдзу мысленно, с болезненной чёткостью, сравнивал. Тёплая, живая, спокойная ладонь Лукаса — и та, шершавая, железная хватка, что направляла его пальцы, как марионетку. Контраст был таким разительным, таким исцеляющим и одновременно таким горьким, что на висках у него выступил холодный пот. Это было доказательство. Доказательство того, что он ещё не окончательно сломан. Что его отвращение к одному прикосновению и жажда другого — это ещё его, старого Юдзу, живая, неотравленная реакция. — Что с тобой? — обеспокоенно спросил Лукас, наконец заметив его странную отрешенность и влажные виски. — Ты сегодня какой-то мрачный. Голос друга вернул его в гнетущую реальность. Ощущение безопасности было хрупким и мимолётным. Он выдернул руку, словно обжёгшись. — Устал в лазарете, — выдохнул юноша, вставая, и поспешно ретировался, не смея оглянуться, унося с собой и остаток того крошечного тепла, и новый, тяжёлый груз осознания: ему теперь нужна была такая проверка. Чтобы убедиться, что он ещё человек. В тот же день, не выдержав, Юдзу выловил момент, когда они с Леоном и Хэином разбирали стерильные инструменты в подсобной. Тишина была зыбкой, наполненной только звоном металла о металл — звуком, который обычно успокаивал, а сейчас резал нервы. — Профессор Леон, Хэин… — голос Юдзу прозвучал хрипло, будто его горло сдавила невидимая рука. Он не планировал этого разговора, но вопрос вырвался сам, подпитанный неделями немого ужаса. — А вас… они так же контролируют? Оба подняли на него глаза. Леон положил пинцет. Звон прекратился, и тишина стала сразу слишком громкой. — В каком смысле, Юдзу? — Передвижение, — юноша заговорил быстро, словно боясь, что смелость его покинет. — Отслеживают каждый шаг. Не отпускают никуда одного. Строгий график, как у машины. У меня… за спиной всегда Ракш. Тенью. Не охрана даже, а… надзиратель. Как будто я не пленный, а… — он искал слово, и оно пришло, холодное и неуместное, — как вещь, которую вот-вот украдут. Леон и Хэин переглянулись. Молчание стало тяжелым, физически ощутимым. — Честно? — начал Хэин, сняв очки и принявшись протирать их краем халата. Он не смотрел на Юдзу. — Нет. Не настолько. Я, в принципе, никуда особо и не хожу, кроме лазарета и своей комнаты в секторе Сефелиуса. Зачем? Соваться без нужды в чужие зоны — себе дороже. Леон медленно кивнул, его взгляд, мудрый и усталый, изучал бледное лицо подопечного. — Со мной, пожалуй, ещё проще, — сказал он, и в его голосе звучала не горечь, а констатация факта. — В мои годы и с моей сединой я представляю угрозу разве что собственной неуклюжестью. Мирна осведомлена о моём распорядке, но это разумная предосторожность, не более. Но если нужно что-то, я прошу — мне предоставляют охрану. Без… такого вот пристального, ежеминутного надзора. Юдзу почувствовал, как под ложечкой заныла пустота, холодная и тошная. Значит, это не правило. Это исключение. Его исключение. — Тогда… почему я? — прошептал он, и в голосе прозвучала не просто растерянность, а тихая, нарастающая паника. Леон вздохнул, и этот вздох был долгим, полным той тяжелой мудрости, которая приходит с годами и невзгодами. Он положил руку на плечо ученика. Прикосновение было твёрдым, отеческим, но сейчас оно не согревало, а лишь подчеркивало, как тонко и хрупко это плечо под грубой тканью. — Юдзу, посмотри на себя глазами этого места, — сказал профессор мягко, но без прикрас. — Ты очень молод. Твоя внешность в этой… грубой среде выглядит как экзотический цветок посреди пустыря. Ты привлекаешь не то внимание. И теперь добавь к этому созданную нами же легенду о «влиятельной родственнице». Для такого прагматика, как Лидер Третьего, ты — не просто пленный. Ты актив с высокими политическими рисками и, увы, высокой уязвимостью. Его методы… жёстки. Но в логике этого мира, возможно, это единственный способ оградить такой актив от посягательств. Вроде тех, что были со стороны сектора Хаго. Хэин согласно кивнул, но в его глазах мелькнула тень чего-то более сложного, что он не стал озвучивать. — Господин Леон прав, — сказал он прямее, без обиняков. — Это логично. Ты — особый случай. Самый младший, самый… заметный. И с самым громким ярлыком. За таким присматривают в разы строже. Мы с профессором — функциональные единицы. Нас ценят за навыки. Тебя же… — он запнулся, подбирая слово, — тебя взяли под прицел по другой статье. Логично. Рационально. Как уравнение, которое сходится с обеих сторон. Но почему тогда это объяснение оставляло в душе Юдзу такой тяжелый, нерастворимый осадок? — А вызывают ли вас каждый день? — выдавил он, глядя в пол, на свои бледные, сжатые в кулаки пальцы. — Не по работе. Просто так. В кабинет. В спальню. Чтобы… убрать, подать, помассировать плечи. Наступила пауза. Слишком долгая, слишком красноречивая. Звон инструментов прекратился совсем. — Нет, Юдзу, — тихо, но очень чётко сказал Леон. Его лицо стало серьёзным, профессорским, каким оно бывало перед объяснением сложного диагноза. В его голосе не было паники, но появилась та самая, острая профессиональная и отцовская тревога. — Ко мне по вызову приходят. Не я к ним. Разница принципиальна. — Сефелиус иногда приглашает на ужин, поговорить, — добавил Хэин, но его голос теперь звучал натянуто. — Это… пару раз в неделю, может. Совсем не каждый день. Ты сказал «каждый день»? Юдзу почувствовал, как холодок, тонкой и быстрой змейкой, пробежал у него по спине. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Хэин медленно покачал головой, его взгляд стал пристальным, сканирующим, каким он бывал при изучении сложных симптомов. — Массаж? — переспросил он, и в одном этом слове повис целый ворох неприятных вопросов. — Юдзу, он что, требует от тебя чего-то… лишнего? — Нет! — вырвалось у юноши слишком резко, слишком по-мальчишески, словно он защищался. Он покраснел до корней волос, снова ощутив на своей коже память — не просто прикосновения, а той грубой, направляющей хватки. — Он просто… у него болит спина. От напряжения. И он просто сидит, а я… Я сам предложил, после того как карты испортил. В виде… отработки. Это не… — он замялся, — это не то, о чем вы подумали. Но тишина, повисшая после его слов, была красноречивее любых возражений. Леон и Хэин снова обменялись взглядами. На сей раз взгляд Леона был глубоким, озабоченным, взглядом человека, который начинает складывать разрозненные симптомы в тревожную клиническую картину. — Юдзу, мальчик мой, — начал Леон очень осторожно, и это обращение прозвучало вдвое тревожнее любой прямоты. — Просто задам вопрос. А не возникало ли у тебя мысли, что такое… постоянное, персональное внимание может иметь подоплёку, отличную от простой охраны ценности? Грубо говоря, не видишь ли ты в его поведении признаков какой-то… личной заинтересованности? Юдзу замотал головой, почти яростно. Нет. Этого он не допустит даже в мыслях. — Да он вообще на меня не так смотрит! — горячо, с отчаянием в голосе, возразил он. — Я уже научился видеть… эту похоть в глазах. У других. Она липкая, противная. А у него — ничего такого! Никогда! Он смотрит на меня как… как на предмет. На инструмент. И не трогает он меня! Вообще! Он сказал это с такой убежденностью, словно отчаянно пытался убедить в этом не только их, но и самого себя. Потому что если не «так», то что тогда? Что это за тягостное, всепоглощающее внимание, лишенное, казалось бы, простого животного желания? Леон не выглядел убежденным. Он молчал, и в его молчании читалась тяжелая дума. — Возможно… — начал Хэин, задумчиво потирая переносицу. — Возможно, ты и прав в части его отсутствия интереса. Сефелиус как-то обмолвился, что лидер Рэн, кажется, вообще асексуален. Во всех смыслах. За все шесть лет его здесь никто никогда не видел ни с любовниками, ни с любовницами. Ни с кем. Он как хорошо отлаженная, но абсолютно безличная машина. Ни друзей, ни увлечений, выпивку не признает. И… был показательный случай, два года назад. Хэин оглянулся, убедившись, что в подсобной только они. — Через территорию базы проходил большой торговый караван. Хозяин подарил каждому Лидеру и старейшине на выбор по одному рабу — самых дорогих. Только Лидер Рэн отказался. Хозяин каравана оскорбился, решил, что тот посчитал товар некачественным, и привёл ему паренька. Златокудрого, с пронзительно-зелёными глазами. Красоты… ангельской. Все, кто видел, ахнули. Сефелиус потом признался, что даже он, уже выбравший себе раба, думал подойти и предложить выкупить того юношу — уж очень тот был прекрасен. А Лидер Рэн… — Хэин сделал паузу. — Он посмотрел на этого «ангела» абсолютно пустым взглядом, как на мешок с песком, и через два дня продал его первому встречному каравану. За ящик патронов и десять банок тушенки. Все были в абсолютном шоке. Так что… — Хэин посмотрел на Юдзу прямым, честным взглядом. — Если он отказался от того, с кем, как говорили, невозможно было даже рядом стоять, не затаив дыхание… то вряд ли дело в каком-то плотском интересе. Ты просто не в его… сфере подобных потребностей, если они у него вообще есть. Услышав это, Юдзу почувствовал, как с его плеч сваливается гора. Давящая, невыносимая гора. Воздух снова будто бы проник в легкие. Да. Это логично. Это рационально. Прагматик. Холодный, безэмоциональный. Такой человек не станет тратить время на «особые намерения». Значит, всё-таки возраст, статус, повышенный риск. Но вслед за волной облегчения, почти физического, пришла другая — острая, режущая жалость к тому незнакомому златокудрому юноше, чья красота не спасла его от участи товара. И леденящая, беззвучная мысль, проскользнувшая где-то на дне: «А ведь если бы не ложь профессора… если бы я был просто Юдзу, не медиком из Ковчега, без «влиятельной тети»… Лидер Рэн точно так же посмотрел бы на меня и, возможно, продал. Или выбросил. За банку тушенки. Может, даже дешевле». — Видимо, дело просто в прагматизме, — заключил Леон, словно ставя точку в диагнозе. — Ты младший, хрупкий на вид, да еще и «племянник политика». Тебя строже оберегают. Пока можешь быть полезен. Вот и вся цена. Юдзу кивнул, решив принять эту удобную, такую желанную версию. Она была страшной, но она была понятной. Она не таила в себе той пугающей, неопределенной тьмы, которая чудилась ему в долгих взглядах Рэна, в его молчаливом присутствии, в том, как его пальцы порой задерживались на секунду дольше необходимого. Нет, всё было гораздо проще. Он — хрупкий актив. Его берегут. Всё. Но дни шли, и давление, вместо того чтобы ослабеть, лишь нарастало, принимая новые, более изощренные формы. Рэн стал появляться в его каморке не только вечером, перед сном, но и утром, на пороге, будто случайно — проверить, проснулся ли, одет ли. Иногда он возникал на общей кухне в час завтрака, не приближаясь, просто стоя в дверях и наблюдая, как Юдзу, под взглядом Ракша, пытается проглотить очередную порцию каши. Это не было насилием. Это было что-то иное — тотальное, всепроникающее присутствие. Ощущение, что ты никогда не один, что за тобой всегда наблюдают, оценивают, учитывают. Юдзу терпел, стискивая зубы, снова и снова повторяя про себя спасительную мантру: «Я — ценный актив. Меня оберегают. Он — прагматик. У него нет других намерений». Он цеплялся за эти слова, как за спасательный круг.