Метка

Когда Рэн уехал на рейд, а с ним исчезла и тень Ракша, в секторе воцарилась непривычная, почти головокружительная атмосфера. На следующее утро Юдзу разбудил не резкий толчок в бок, а тяжёлое постукивание в дверь. Вошёл Ганц, и его широкое лицо расплылось в ухмылке, увидев, как Юдзу, сбитый с толку, приподнимается на локте. — Ну, малец, доброе утро, — прогремел он своим хриплым басом, — я не такой сухарь, как эти два остолопа. Пока босса нет, можешь расслабиться. Валяйся хоть до полудня. И Юдзу позволил себе эту немыслимую роскошь. Он провалялся в постели до девяти, уставившись в пыльное окошко, наблюдая, как солнечный луч медленно ползёт по стене. Впервые за многие дни он не чувствовал на спине ледяного, неотступного взгляда. Было странно и пугающе свободно. Ганц разрешил ему и банные процедуры без лихорадочного счета секунд. Юдзу, привыкший в Ковчеге к долгим, почти ритуальным омовениям, целых тридцать минут стоял под струёй тёплой воды, смывая с кожи не только грязь, но и липкий налёт постоянного страха. Он натирался мочалкой и мылом до красноты, ощущая под пальцами каждый сантиметр собственного тела, как будто заново узнавая его. Войдя в кабинет Рэна, он закашлялся. Воздух был сизым от густого табачного дыма. Ганц развалился в кресле лидера, закинув сапоги на идеально чистый стол, и с наслаждением затягивался крепкой папиросой. — Ох, если лидер Рэн узнает, что вы здесь курите… — неуверенно хихикнул Юдзу, садясь на край дивана и зажимая нос. — Нам обоим, наверное, влетит. — С чего это? — флегматично выдохнул дым Ганц. — Он сам тут постоянно дымит, как паровоз. Юдзу непонимающе захлопал ресницами. Глаза тут же начали слезиться от едкой гари. — Нет, он… он никогда не курит в кабинете. И на планерках строго запрещает. Ганц замер, папироса застыла у его губ. Его острый, проницательный взгляд скользнул по слезящимся глазам Юдзу, по его инстинктивно сморщенному носу. Медленно, почти машинально, он потушил окурок о подошву сапога. — Ну, да… — протянул он, и в его голосе прозвучало что-то глубоко задумчивое, почти недоуменное. — Не курит он теперь, значит, в кабинете. — зам. тихо, словно для себя, добавил: — Двадцать лет курил, а тут взял и бросил. Чёрт знает когда. Юдзу не расслышал последних слов, он уже встал и потянулся, ощущая непривычную лёгкость в мышцах. — Ну что, завтракать-то будем? — хлопнул в ладоши Ганц, отгоняя тучу дыма. — Пожалуйста, — взмолился Юдзу, — хотя бы вы не заставляйте. — Значит, не завтракаем! — весело согласился Ганц и, похлопав его по плечу, проводил до лазарета. Лазарет встретил тишиной. Оказывается, в этот день Пустошь праздновала какой-то местный праздник, и база наполовину опустела. Даже вечно галдящие «студенты» куда-то исчезли. К полудню с делами закончили. Тогда Леон совершил невозможное: договорился со старейшиной Мирной и под предлогом медосмотра запросил пленных с Ковчега. Впервые за два месяца вся девятка была вместе. На импровизированный стол пошли все тайные заначки. Юдзу смотрел на знакомые лица и не верил — всё это казалось сюрреалистичным сном. Все уселись. Лукас тут же пристроился рядом с Юдзу, и их пальцы под столом сплелись в знакомом, детском жесте. — Не верится, — прошептал Лукас, оглядывая всех. — Как будто вырвались ненадолго. Начался поток историй. Хэин, поправляя очки, рассказывал о Четвертом секторе: — Сефелиус — это местная аристократия. Второй сектор отвечает за стратегию, они на рейды почти не выезжают. Вид у них… ну, вы видели. Чистые, ухоженные. Не то что Псы. Когда я лежал с сотрясением, Сефелиус лично распорядился выделить мне комнату и диету. Мы для него — редкие инструменты, которые нельзя портить. Леон вдруг тяжко вздохнул, уткнувшись лицом в ладони. — Профессор, вы чего? — спросил Лукас. — Айрин, внучка старейшины, в любви призналась, — пробормотал Леон в ладони. — Ей едва семнадцать. Ходит хвостом, требует внимания. Дайте совет, как отвадить подростка, если я ей в деды гожусь? — Пока мы тут от шальных пуль уворачиваемся, наш профессор от любовных стрел отбивается! — сквозь смех выдавил инженер Роко, давясь куском лепёшки. — Насчёт пуль — это ты в точку, — Лукас приобнял Юдзу за плечи, но в его голосе проскользнул холод. — Меня на днях реально чуть не продырявили. Одна местная, Бланка, решила меня поцеловать, так её ухажёр Горд едва не всадил мне пулю в лоб. Промахнулся на волосок. Его, говорят, временно отстранили от рейдов, а мне теперь охрану удвоили... Но, честно, приятного мало. — Да как это у вас работает? — охранник Нилл картинно возмутился, обводя всех взглядом. — Профессор — звезда, Лукас — мишень для ревнивцев... А я? Ко мне только местные мужики подкатывают. Где справедливость? Всех присутствующих прорвало на безудержный смех. Юдзу стало легче — если к грубоватому Ниллу клеятся громилы, то и его беды на этом фоне не выглядели чем-то запредельным. И тогда, поймав это странное чувство облегчения и братства, он тоже решился. — А меня… лидер Рэн как-то чуть не задушил, потому что думал, что Ганц умирает по моей вине. Я так перепугался, что… в общем, обмочился прямо там. И в этом же виде пошёл делать операцию… Повисла секундная тишина, напряжённая и густая. — Серьёзно? — с тревогой и болью ахнул Лукас, сжимая его руку так, что кости хрустнули. — Подожди, — перебил Хэин, широко раскрыв глаза. — Так мне не мерещился тогда в операционной запах мочи? Это был ты? Я думал, это галлюцинации после сотрясения! Все взорвались хохотом, громким, нервным, очищающим. И Юдзу, к своему собственному удивлению, смеялся вместе со всеми, сквозь навернувшиеся на ресницы слезы и жгучее смущение. Рассказав эту историю вслух, он словно вытряхнул из себя осколок того леденящего ужаса, который до сих пор сидел где-то глубоко внутри. — Зато будет что внукам рассказать, — успокоил его второй инженер, бородатый Хан, хлопая по плечу. — «Дети, а я вот одного такого лидера так напугал, что аж сам обмочился!» Все снова громко засмеялись. Но смех постепенно стих, уступив место тоскливым разговорам. — Эти пустошевцы живут в архаичном мире, — вздохнул Леон. — Переговоры с Ковчегом ведут через почтовых голубей. Половина посланий теряется. — Если так и будет, нас кто-нибудь вообще выкупит? Или наш родной Ковчег нас бросил? — тихо спросил кто-то. — Ковчег не бросит, — уверенно сказал Роко. — Но Псы намеренно затягивают. Пока из нас не выжмут все знания, они не дадут ход нормальным переговорам. Мы для них — живые учебники. В воздухе повисло тяжёлое молчание. — И сколько мы тут ещё пробудем? Вечность? Эти два месяца уже как годы, — прошептал Юдзу. — Не вечность, — неожиданно твёрдо сказал Хан, понизив голос. — Только никому ни слова. Мы с Роко работаем над установкой здесь сетевого соединения. Сигнал слабый, но он есть. Через него можно связаться с ближайшими базами, а там, глядишь, и до Ковчега эстафета дойдёт. Работа займёт месяца два-три. Держитесь. Как только связь наладим — всё сдвинется с мёртвой точки. «Два-три месяца», — мысленно повторил Юдзу. Это был и срок, и приговор, и крошечная искра надежды. Вечером за ним пришёл Ганц. По дороге юный медик, переполненный странной, болезненной благодарностью за этот почти нормальный день, повернулся к нему: — Спасибо вам. За сегодня. За… всё. Ганц остановился и посмотрел на него пристально, его голубые глаза стали серьёзными. — Ого. Ты привыкаешь быть пленником, — тихо произнёс он. Слова повисли в воздухе, холодные и точные. Юдзу съёжился. Это была правда, от которой некуда было деться. Он и вправду испытывал благодарность за крохи элементарного человеческого обращения. На следующий день в лазарет с небольшим растяжением пришёл Ярно. Его голова, ещё недавно лысая, теперь была покрыта короткой, тёмно-рыжей щетиной, которая ярко контрастировала со смуглой кожей. Встреча была неловкой. — Ковчежонок, здорово! — хрипло бросил он, и в его ухмылке не было и тени злобы. Юдзу, потупившись, пробормотал: — Прости… — Да за шо? — Ярно махнул рукой. — Я те спасибо сказать пришёл. Кабы не ты, нёс бы щас на лбу клеймо вора. А с ним тут — конец. Прямой билет в песок. А то, што понизили… Так мне и надо, жадность до добра не доводит. Щас я караульный, на рейды уже снова берут. Может, оно и к лутшему — подальше от босса, а то характер у него, мать его, тяжёлый. — Он вытащил из кармана маленькое, но изящно огранённое зеркальце. — От Арно и мамки. Говорят, спасибо, што от гнева босса укрыл. Он бы меня не пощадил, ох как не пощадил. Держи, пригодицца. Юдзу взял зеркальце, и в его груди что-то ёкнуло — теплое и болезненное одновременно. Вечером, возвращаясь с Ганцом в сектор, Юдзу шёл в необычайно приподнятом настроении. Тишина, смех товарищей в голове, зеркальце в кармане — крошечные осколки нормальности. — Смотрю, ты прям расцвёл без Рэна, — заметил Ганц, изучающе глядя на него. — Сильно он тебе жизнь малину портит? Юдзу лишь пожал плечами. Но любопытство, долго дремавшее под страхом, наконец пересилило. — Скажите… а кем вы ему приходитесь? Ганц замедлил шаг, его лицо стало задумчивым. — Ох, история это долгая, мальчик. — Расскажите, — попросил Юдзу, и в его голосе прозвучала не робкая мольба, а почти требовательная настойчивость. Он уже давно уловил, что Ганц ему не отказывает. — Ну ладно, — вздохнул мужчина, когда они уселись в кабинете. — Подобрал я его, дикарёнка, лет тринадцать ему было. А он к тому времени уже пару лет как людоед в законе был, в шесть лет первого человека придушил — за буханку хлеба. Это даже по меркам Пустоши очень рано. И полился рассказ. Сухой, без прикрас, как рапорт. О сироте, выживавшем в самой грязи Пустоши, чья жестокость была не садизмом, а единственным языком, известным этому миру. О его дикой, звериной хватке к жизни и неожиданной, жадной тяге к знаниям — как он по клочкам, по обрывкам, сам научился разбирать буквы. О шайке подростков-мародёров, где тринадцатилетний Рэн уже был грозой. О том, как Ганц, тогда лидер средней, но крепкой группировки, взял его в плен после стычки, поражённый тактикой мальчишки. — Предложил ему: ко мне идёшь, или твоего товарища прикончу. А он… — Ганц на секунду замолчал, и в его глазах мелькнуло то ли уважение, то ли лёгкий ужас. — А он взял да сам этого товарища и прикончил у меня на глазах. Мол, на ультиматумы не ведусь. Но ко мне перешёл. Понял, что с нами перспектив больше. Он рассказывал, как обнаружил, что этот дикарь умеет кое-как читать, и стал его учить — грамоте, цифрам, тактике. И как Рэн схватывал всё на лету, с холодной, ненасытной жадностью. Как к шестнадцати годам он уже планировал рейды, а к двадцати двум, когда Ганц получил то самое ранение в плечо, фактически взял бразды правления в свои железные руки. И Ганц передал ему свою должность лидера. — Я был просто исполнителем, — грустно ухмыльнулся Ганц. — А у него башка лидера. Никаких сантиментов, только голый расчёт. Он нас из такой ямы вытянул, что вспомнить страшно, а за шесть лет здесь заматерел так, что теперь один из главных. Любить его не любят, зато слушают беспрекословно. Рэн по пустякам не быкует, сил зря не тратит. Но если уж он на кого-то нацелился... Вцепится в глотку — и всё, не разнимет, пока дыхание не кончится. Юдзу слушал, заворожённый и подавленный. Перед ним вырисовывался портрет не просто грубого пустошевца, а продукта абсолютно чужого, беспощадного мира. Монстра, выкованного из голода, грязи и постоянной смертельной угрозы. В этой истории не было места мягкости. Выживал сильнейший, самый безжалостный, самый умный. И Рэн выжил. Более того — он подчинил этот мир себе. — Он вам… как сын? — осторожно спросил Юдзу. Ганц тяжело вздохнул, потирая ладонью лицо. — Сын… Нет. Слишком сложно. Я ему… наставник. Иногда кажется — единственное звено, которое ещё хоть как-то связывает его с чем-то человеческим. Хотя, глядя на него в последнее время, и это звено ржавеет. — мужчина посмотрел на Юдзу, и его взгляд стал невыносимо проницательным. Они говорили до глубокой ночи. Когда Юдзу возвращался в свою каморку, в голове у него гудело. Образ Рэна рассыпался и складывался заново, становясь ещё более сложным, непонятным и оттого — ещё более пугающим. Это не оправдывало его поступков. Но придавало им чудовищную, неумолимую логику. Юдзу лёг спать, сжимая в руке подаренное зеркальце, и думал о шестилетнем мальчишке, душащем человека за хлеб. И о том, как теперь этот мальчишка держит в своей власти стольких людей и его, Юдзу, всю его жизнь, каждый его вдох. Граница между тюремщиком и пленником, между силой и слабостью, казалась теперь ещё более зыбкой и страшной. *** Два дня. Не срок. Просто пустота, выжженный просвет между миссиями. Он сотни таких прожил, не заметив. Теперь же каждый час вгрызался в сознание тупым, ноющим зубом. Движение колонны было отлаженным, тихим. Слишком тихим. Тишина в салоне вездехода давила на барабанные перепонки, а воздух — густой от запаха пота, остывшего металла и пыли — стоял в лёгких тяжёлой взвесью. Этот смрад был ему родным, вшитым в плоть с детства. Теперь он резал. Вползал в ноздри, густой и удушливый, и на его фоне в памяти всплывало другое — чистое, едва уловимое, смесь трав, мыла и просто… чистоты. Запах, который теперь жил в его кабинете. Тот, что он ловил, когда медик наклонялся над картой, и можно было, прикрыв глаза, вдохнуть глубже. Он швырнул флягу на сиденье. Отвар внутри был горькой жижей. Не тот. За пазухой, под рёбрами, заныла знакомая пустота. И в этой пустоте вспомнилось: бледные пальцы, разливающие напиток. И следом — не вкус, а тишина, та самая, что гасила вечный рёв в висках. Вечером на привале он жевал паёк. Мясо было тем же, что и всегда. Но сейчас оно казалось пресным, мёртвым. На базе та же порция, поданная теми же руками, была… иной. Может, из-за взгляда, который он ловил перед этим — испуганного, скользящего в сторону. Этого взгляда сейчас не было. И еда была просто топливом. Безвкусным. К исходу первых суток он стал отсчитывать. Не до точки на карте. До возвращения. В кабинет. Раздражение накатывало волнами, сжимая виски. Он провёл ладонью по плечу, под кожей бугрилось знакомое, спазмированное напряжение. Сейчас бы эти тонкие, но удивительно сильные пальцы… Он резко выпрямился, челюсть свело судорогой. Нельзя. Он вырос в грязи, и первое убийство совершил в шесть лет, задушив во сне торгаша за краюху хлеба. С тех пор сон был не отдыхом, а уязвимостью, которую минимизировали: нож в руке, голые доски, дверь на засов. Никого внутрь. Ни Ганца, ни тех, кого использовал для сброса напряжения — быстро, жёстко, всегда на чужой территории. А этот ковчежец, которого изначально приписал к расходникам, уже начал въедаться. Сначала кабинет. Он не замечал хаоса, пока медик не разложил всё по полочкам с тихими, чёткими объяснениями. Порядок оказался оружием. Отчёты находились мгновенно. Пыль, которой дышал годами, исчезла, и воздух стал резать лёгкие непривычной чистотой. Потом — спальня. Впустил туда из холодного прагматизма: раз справляется, пусть и здесь приберёт. Но Юдзу заделал трещину в раме, через которую годами надувало песок. Исправил матрас, в котором торчали пружины. Принёс бельё, которое не воняло пылью. Впервые за годы Рэн шел в спальню не для того, чтобы забыться в тяжелом бреду. Он ложился, и сон наконец перестал быть борьбой. Утром тяжесть в костях была чуть меньше, чем обычно. Ресурс восполнялся быстрее. Мысль о базе, оставленной Ганцу, сверлила череп не тактикой. Нет. Она была примитивнее, острее. Что, если?.. Что, если кто-то из других секторов заглянет в лазарет? Что, если Хаго, этот мудила, решит проверить границы? Ганц не допустит. Не должен. Раздражало всё: голоса остальных, их запах, их присутствие. Задачу выполнили вдвое быстрее. Рэн, обычно выжимавший из рейдов последние капли, на этот раз, едва кивнув на отчёт, бросил сквозь зубы: «На базу. Без стоянок.» Обратка была молчаливым маршем. Люди в других машинах едва поспевали, чуя, что лидер несётся, будто за ним горит. А он чувствовал лишь одно — тупую, тягучую тягу где-то под рёбрами, как будто к грудине привязали трос и дёргают. И точка натяжения была там, в его кабинете. Колонна ввалилась во двор. Рэн высадился, не оглядываясь, не отдав ни одного приказа. Рука сама потянулась к щеколде на двери в его каморку — пусто, он знал. — Где медик? — бросил Рэн в пространство, не глядя на охранника. — В лазарете, босс. Он рванул дверь кабинета и захлопнул за собой. Тишина. Идеальный порядок. Чистый воздух. Всё на месте. Всё, кроме одного. Сбросил пропыленную куртку на диван, рухнул в кресло и закрыл глаза. Усталость, которую он не замечал два дня, навалилась разом, тяжёлая и липкая. Он не мылся. Не переодевался. Ждал. Впившись пальцами в переносицу, слушал тишину. Она была неправильной. Мёртвой. В ней не было того тихого шелеста страниц, едва слышного дыхания, того, что превращало пространство из глухого отсека в… место, где можно было просто быть. В кармане куртки лежал свёрток — походная аптечка, выменянная в глухом поселении. Добротная вещь. Он увидел её, и первая мысль была: «Медику». Без анализа. Без причины. Теперь он сидел и слушал шаги в коридоре, отфильтровывая чужие, тяжёлые, вылавливая один-единственный — лёгкий, почти неслышный. Наконец эти шаги замерли за дверью, а потом раздался щелчок замка. Дверь подалась. — Лидер, — голос тихий, с оттенком той самой, все ещё непонятной Рэну, осторожности. Он приоткрыл глаза. В сером, пыльном свете окна стоял знакомый силуэт. — Всё не на местах, — выдавил пустошевец глухо. — Прибери. И отвар. Голова раскалывается. Мужчина не спросил ни о чём. Не полез за свёртком. Просто отдал приказ. Потому что сейчас ему было нужно только одно — чтобы эта выжженная, звенящая пустота наконец заполнилась правильными звуками, правильными запахами. Чтобы мир, на два дня съехавший с оси, встал на свое место. Юдзу молча кивнул и отступил в коридор. Через несколько минут в кабинете запахло травами, а тихие, размеренные шорохи уборки стали тем единственным звуком, под который Рэн мог, наконец, позволить свинцовому напряжению последних двух дней начать медленно, нехотя, отползать в тень.