Метка

— Или… — Рэн произнес это слово на выдохе, растягивая его, давая ему повиснуть в спертом воздухе комнаты. Он откинулся, устроившись поудобнее, и его взгляд, тяжелый и непроницаемый, пригвоздил Юдзу к месту. — Ты ляжешь под меня. Добровольно. Прямо сейчас. И тогда с ним ничего не случится. Мир для Юдзу не рухнул — он замер. Остановилось время, звук, дыхание. Ступор был густым и ватным, он заполнил уши, лег на веки, сковал мышцы. Три месяца. Три месяца грязи, голода, страха, но всегда — за какой-то невидимой, но прочной чертой физической неприкосновенности. Да, слова. Да, взгляды. Слюнявые, грязные, от которых хотелось стереть кожу. Но это было как уродливый фон, часть пейзажа этого ада, который можно было игнорировать, пропускать сквозь себя, потому что за спиной всегда стояли Леон, Хэин, даже Ганц. Даже Рэн — холодный, чужой, пугающий, но никогда не посылавший этого сигнала. Дискомфорт от его близости был иным — он исходил от грубой силы, власти, непредсказуемости, но не от этого. Не от похоти. Юдзу даже не допускал мысли, что этот расчетливый человек может хотеть его так. Это была слепая зона в его картине мира, и теперь в нее ворвалось что-то чудовищное, ломая все рамки. — Ну? Чего застыл? — Голос Рэна, резкий и сухой, как удар плетью, разрезал тишину. Юдзу вздрогнул всем телом, сглотнув ком, стоявший в горле. Он поднял глаза, ища в лице мужчины хоть тень насмешки, игру, проверку. Но там было лишь привычное, утомленное спокойствие. Будто он только что озвучил не ультиматум с сексуальным насилием, а распоряжение о поставке провианта. — В… в каком смысле… лечь под вас? — выдохнул Юдзу, и его собственный голос прозвучал тонко, наивно, выдав всю глубину отчаянного, жалкого отрицания. Пусть это будет что-то другое. Пусть я неправильно понял. Рэн слегка приподнял бровь. Едва заметное движение, полное холодного раздражения к этой попытке увильнуть. — Юдзу, ты умный, — произнес он медленно, разделяя слова, как будто обращался к туго соображающему. — Всё ты понимаешь. Но Юдзу уже мотал головой, и первые предательские, горячие слезы выступили на ресницах, застилая взгляд. — Нет, не понимаю… Лидер Рэн… Отпустите, пожалуйста! — паника, острая и слепая, заливала все внутри, смывая остатки логики. Перед ним уже не стоял прагматичный Лидер. Перед ним возник монстр. Та самая темная сущность Пустоши, о которой он слышал в шепотах, но в которую отказывался верить, пока она не обернулась к нему своим истинным лицом. — Я был к тебе терпелив, — голос Рэна стал тише, вкрадчивее. — Сегодня… ты сам все испортил. — Мне очень жаль! — слова вырвались потоком, Юдзу съежился, его руки сложились в тот самый, молящий жест. — Я оскорбил вас, я понимаю! Позвольте спать на полу, я буду тихим, я не буду вам мешать, клянусь! Он впился в лицо Рэна мокрым, умоляющим взглядом. Этот взгляд раньше работал. Он спас Ярно, он смягчил гнев за испорченные карты, он выторговал ночь в кабинете вместо спальни. Это был его последний, отчаянный язык — язык слабости, который раньше хоть что-то значил. Но сейчас магия не сработала. Рэн мрачно замолчал, в глазах отразилось плоское равнодушие. — Не ляжешь под меня сейчас — ляжешь, когда дружка убьют. Он произнес это ровно, как констатацию погоды, и медленно поднялся, подхватил лежащую на стуле футболку, натянув её. Этот простой, бытовой жест был ужаснее любой ярости. Он собирался уйти. И привести свой приговор в исполнение. Животный, первобытный ужас, какой Юдзу не испытывал даже в момент крушения броневика, сжал его внутренности ледяными тисками. Разум отключился. Остался только инстинкт — спасти Лукаса. Ценой чего угодно. — Нет, пожалуйста, нет! — Он вскочил, его тело двинулось само к уходящему мужчине. Пальцы вцепились в локоть, цепко, отчаянно. — Я лягу! Я сделаю всё, что вы хотите! Только не трогайте его, прошу вас! Рэн остановился. Медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по бледным, дрожащим пальцам на своей ткани, а потом поднялся на лицо Юдзу. — Раздевайся. Одно слово. И весь мир — воспоминания о Ковчеге, надежда, стыд, самость — рассыпался в прах. Осталась только пустота и леденящее знание того, что сейчас произойдет. Рэн вернулся на диван, тяжело опускаясь на матрас. Он откинулся назад, развалившись, и уставился на Юдзу ожидающим, изучающим взглядом. Затем потянул к себе и поставил его перед собой, между своих широко расставленных ног, как вещь, выставленную на осмотр. Юдзу двинулся. Его пальцы, холодные и не слушающиеся, нашли пуговицы на медицинской рубашке. Каждое расстегивание отдавалось в сознании глухим щелчком, отмечая необратимую ступень падения. Ткань, пропахшая лекарствами и потом, сползла с плеч, упала на пол бесформенной кучей. Воздух комнаты, прохладный и чужой, обжег обнаженную кожу, подняв по ней частокол мурашек. Он не смотрел на Рэна. Его взгляд, мутный и несфокусированный, уцепился за какую-то точку на его груди — за складку ткани, за тень между ключицами. Куда угодно, только не в глаза. Штаны вместе с нижним бельем соскользнули вниз, и он застыл, обнаженный, дрожащий, в центре комнаты, чувствуя, как каждый нерв на его коже оголен и беззащитен перед этим тяжелым, сканирующим взглядом. Если бы он осмелился поднять глаза, то увидел бы, как холодная маска дала трещину. В глубине серых, обычно бездонных и пустых, глаз вспыхнул дикий голодный блеск. Он протянул руку. Шершавые, покрытые старыми мозолями и шрамами пальцы коснулись плеча Юдзу. Они медленно поползли вниз, по тонкой кости ключицы, по внутренней стороне предплечья, где кожа была особенно нежной и прозрачной, с голубоватой сеткой вен. Каждое движение было замедленным, вдумчивым, словно он читал рельеф незнакомой местности. — Бледный… — прошептал Рэн, и его голос, всегда такой ровный, приобрел низкую, хрипловатую окраску. Его пальцы достигли груди. Большой палец нашел один из небольших, нежных сосков, уже напрягшихся от страха и холода. Он остановился, ощупывая его подушечкой, словно проверяя фактуру. — Цвет… розовый. Он не просто трогал. Он изучал. Сравнивал, вероятно, со всем, что видел до этого — со смуглой, обветренной, покрытой шрамами кожей пустошевцев. Это было прикосновение чужака к экзотическому образцу. Он щипнул сосок слегка, заставив Юдзу вздрогнуть и подавить стон, и наблюдал за реакцией — как кожа вокруг покрылась еще большими мурашками, как сам сосок стал тверже. Затем то же самое он проделал со вторым, методично, не спеша. Пальцы продолжили свой путь вниз, скользя по плоскому животу, обводя пупок, и наконец достигли линии бедер. Они сомкнулись на узких костях, сжимая их с такой силой, что обещало синяки. И спустились ниже. Юдзу зажмурился, когда чужая рука сжала его пах. Подавленный всхлип вырвался из его горла. Но Рэн, казалось, даже не заметил этого. Его внимание было полностью поглощено открытием. — Совсем нет волос, — произнес он с легким, искренним изумлением, водя ладонью по гладкой коже внутренней поверхности бедер, лобка. Для него, выросшего в мире, где телесная растительность была нормой, это было так же странно, как для Юдзу — ее обилие. Сейчас Юдзу безумно хотел, чтобы его тело было покрыто волосами, грубой щетиной, шрамами, чем угодно — лишь бы создать барьер, хоть иллюзорный, между его наготой и этим исследующим, присваивающим прикосновением. Мужчина снова сжал рукой член и мошонку Юдзу, уже не скрывая любопытства, проверяя вес, форму, отзывчивость на давление. Но, к немыслимому облегчению пленника, не задержался там надолго. Сильные руки резко перевернули Юдзу, поставив его спиной к себе. Рэн откинулся еще больше, одной рукой опираясь о матрас, и его взгляд, теперь горячий и пристальный, упал на изгиб спины, на выступающие позвонки, на узкую талию. Его ладони легли на лопатки, и Юдзу почувствовал, как по его коже пробежала новая волна дрожи — теперь уже от отвращения и предчувствия. Руки скользнули вниз, к ягодицам. И здесь Рэн замер. Его дыхание, до этого ровное, стало чуть слышнее. Пальцы не просто гладили — они мяли, сжимали, ощупывали каждую мышцу, каждую округлость с интенсивностью, которой не было раньше. Это было уже не просто исследование. Это была оценка. Жадная, плотская, лишенная всякой научности. — Круглая. Мягкая, — прозвучал его голос, низкий и густой, будто налитый темным маслом. В нем слышалось глухое, животное удовлетворение. Он говорил о ней, как о вещи. Как о лучшем куске мяса на рынке. Юдзу больше не плакал. Слезы высохли. Он стоял, отключившись, чувствуя, как его сознание отделяется от тела, которое сейчас подвергалось этому унизительному, дотошному осмотру. Он видел со стороны, как грубые, темные руки на фоне его бледной кожи сжимают его плоть, как они скользят в щель между ягодицами, и мир плыл перед глазами в мутной, слезной дымке. Рэн перевернул его обратно лицом к себе, резко и властно. Сам поднялся, и одним движением сбросил с себя футболку, затем стянул брюки. И перед Юдзу, который машинально отступил, предстало его полностью обнаженное тело. Мощное, испещренное шрамами и татуировками. И между ног — огромный, полностью возбужденный член. Он стоял, темный и угрожающий, и в его размере, в налитых кровью венах читалось обещание невыносимой боли. Юдзу побледнел так, что казалось, в нем не осталось ни капли крови. Его разум, уже витающий где-то под потолком, окончательно оборвал последние нити, связывавшие его с реальностью. Все, что происходило дальше, воспринималось как сюрреалистичный, дурной сон, где он был лишь пассивным наблюдателем в своем же теле. Рэн толкнул его на кровать, и Юдзу безвольно упал на спину, уставившись в потолок, по которому ползли тени от единственного светильника. Он чувствовал, как матрас прогибается под весом мужчины, как то горячее, твердое тело нависает над ним, отбрасывая тень, которая поглотила его целиком. Рэн раздвинул ноги пленника и плюнул себе в ладонь. Звук был влажным, неприличным в звенящей тишине комнаты. Его смазанные пальцы нашли место между ног Юдзу. Прикосновение к неприкосновенному, холодное и чужое, заставило тело дико напрячься, попытаться сжаться в комок. Но Рэн придавил его своим весом, и его губы приблизились к самому уху Юдзу. — Тихо, — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу. Голос был странно мягким, почти успокаивающим, и от этого становилось ещё хуже. — Будет больно. В первый раз всегда больно. Я постараюсь быстро. И он вошел пальцем. Резко, без колебаний. Боль, острая и жгучая, разорвала внутренности. Юдзу вскрикнул — коротко, глухо, как подраненный зверек. Его тело изогнулось, пытаясь бежать, но его держала железная хватка и тяжесть сверху. Он чувствовал, как этот чужой, шершавый палец движется внутри него, насилуя, растягивая, исследуя. Потом добавился второй. Боль стала тупой, разрывающей, слезы снова хлынули из глаз, но уже беззвучно. Он кусал губы до крови, чтобы не кричать, и его взгляд, полный немого ужаса, был прикован к трещине в потолке. Когда вошел третий палец, Юдзу перестал чувствовать. Боль достигла такого пика, что нервная система просто отключила сигналы. Он лежал, обмякший, с открытыми, ничего не видящими глазами, пока внутри него двигались чужие пальцы, подготавливая его тело к главному акту насилия. Рэн, тяжело дыша, вынул пальцы. Снова плюнул в ладонь, смазал себя. Его член, огромный и неумолимый, прижался к растянутому, горящему входу. — Расслабься, — хрипло сказал он и вошел. Не сразу, но безжалостно. Плоть разрывалась. Боль вернулась, новая, всепоглощающая, тупая и острая одновременно. Юдзу закричал — на этот раз громко, отчаянно, и этот крик, полный абсолютной агонии и унижения, разорвал тишину комнаты. Его тело дернулось в последней судорожной попытке сопротивления, но было пригвождено к месту. Рэн замер, давая ему, а возможно, и себе, привыкнуть к этой невыносимой тесноте, к этой боли. Его дыхание было тяжелым и горячим на шее Юдзу, прямо на том месте, где алел засос-метка. Потом он начал двигаться. Сначала медленно, почти осторожно, каждый толчок отдавался во всем теле Юдзу глухой, отвратительной волной. Пленник лежал под ним, безвольный, его взгляд был пуст, слезы текли по вискам и капали на подушку, растворяясь в ткани. Он больше не чувствовал себя человеком. Он был вещью. Местом. Дырой, которую используют. Ритм ускорился. Осторожность исчезла. Теперь это были жесткие, глубокие толчки, каждый из которых вгонял Юдзу в матрас, заставляя его безвольное тело подпрыгивать. Боль стала фоном, слилась с гулом в ушах, с мерцанием света перед глазами. Рэн уже не сдерживал звуков — его дыхание превратилось в хриплые, короткие выдохи, между которыми прорывалось низкое, животное ворчание. Последние толчки были особенно яростными, глубокими, будто он хотел вбить себя в Юдзу навсегда, оставить там часть своей сущности. Он издал короткий, сдавленный рык, впился зубами в ту же самую, уже уязвимую и чувствительную часть шеи Юдзу, прямо поверх засоса, и замер, весь напрягшись. Юдзу почувствовал внутри себя горячий, отвратительный всплеск, наполняющий его чужим, враждебным семенем. Потом наступила тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием Рэна. Он медленно вынул себя, и Юдзу, не открывая глаз, почувствовал, как что-то теплое и липкое вытекает из него на простыню. Он лежал, разбитый, опустошенный, мыслями витая где-то далеко, в родных стерильных коридорах Ковчега, которых он казалось больше никогда не увидит. Боль была везде — внутри, снаружи, в душе, которая только что была растоптана и осквернена. Но пытка не закончилась. Рэн не ушел. Он лег рядом, тяжело дыша, и через мгновение его рука легла на бок Юдзу. Его пальцы, все еще липкие, медленно, почти задумчиво, поводили по ребрам, по линии талии, по выступающим костям лопаток. Он ощупывал его, как будто закрепляя в памяти каждый изгиб, каждый сантиметр кожи, которая теперь принадлежала ему не только формально. Он провел так почти час, молча, а Юдзу лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его душа медленно угасает под этими шершавыми, присваивающими прикосновениями.