Метка

С тех пор, как его каморка превратилась в оружейный склад, а сам он — в живой придаток к личной спальне Рэна, Юдзу потерял счёт дням. Неделя? Месяц? Больше? Календарь был стёрт из памяти, остались только циклы: пробуждение под тяжёлой рукой, сдавленный завтрак в четырех стенах, долгое, звенящее ожидание, вечерний осмотр и ночь, от которой не было спасения. Единственным маркером стали перемены в самом Рэне. Незаметные, но для знающих его много лет — оглушительные. Лидер Третьего сектора, всегда встававший в 5:30 без единого звонка будильника, сам для себя заведённый как часы, теперь позволял себе лежать до шести. Юдзу, чутко дремавший рядом, слышал, как тот просыпался, чувствовал, как напряжённое тело рядом постепенно расслаблялось в ранние утренние минуты, прежде чем Рэн беззвучно поднимался и уходил в душ. Теперь он сам отдавал распоряжения на кухню, освободив Ракша от обязанности будить пленника и тащить его на завтрак. Еду приносили сюда, в спальню. На низком столике, который появился у кровати. Пленник ел молча, крошечными кусочками, чувствуя, как каждый глоток прилипает к стенкам горла. Рэн, уже одетый, часто наблюдал за ним с края стола, его взгляд был тяжёлым, изучающим. Как-то раз, в один из таких завтраков, он произнёс, не отрываясь от своего рапорта, голосом, в котором звенела странная, холодная напряжённость: — Леон говорил. Ты жаловался на пайку. Конкретно. Что не устраивает? Юдзу, сидя на краю кровати в слишком большом, чужом халате, смотрел на тарелку, и внутри всё сжималось в тугой, тошнотворный узел. Как объяснить, что дело не в поваре? Что никакой, самый искусный кулинар Пустоши не сделает эти чужеродные продукты — своими? Объяснять было бессмысленно. К его собственному изумлению, Рэн не трогал его больше недели после той первой, ломающей ночи. Не в сексуальном смысле. Но каждую ночь, прежде чем потушить свет, он проводил свой странный, методичный ритуал. Укладывал Юдзу на спину, откидывал одеяло. Его движения были лишены похоти — точные, сосредоточенные, почти клинические. Шершавые, горячие пальцы ощупывали рёбра, бока, колени — искали синяки, которые уже заживали. Потом переворачивал на живот. Раздвигал ягодицы. Осмотр ануса был самым унизительным. Не быстрым, а тщательным, внимательным, при ярком свете лампы. Рэн вглядывался, будто изучая карту местности, иногда слегка надавливая подушечкой пальца на заживающие ткани. Юдзу лежал, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь отключиться, мысленно сбежать куда угодно, только не чувствовать этот пристальный, бесстрастный взгляд на самом интимном, осквернённом месте. Ирония была горькой: тюремщик и насильник взял на себя роль медика, проверяющего свою жертву. А медик превратился в пассивный объект для осмотра. Юдзу был освобождён от всех прежних обязанностей. От планерок, от уборки кабинета и спальни, от вечерних массажей. Даже отвар какое-то время заваривал кто-то другой. Это были единственные призрачные плюсы в его новом существовании. Но главный ужас заключался в другом — он не просто перестал быть прислугой. Он потерял роль медика. Рэн не отпускал его в лазарет. Совсем. Краем уха, сквозь плотную дверь, Юдзу уловил обрывки разговора: Леон запрашивал его, настаивал. Ответ Рэна, переданный потом Ракшем, был гладким и неуязвимым: «Медика постоянно домогаются в лазарете. Здесь ему безопаснее». Какая безопасность? Юдзу, фактически запертый в двух комнатах, чувствовал на себе каждое движение, каждый вздох этого человека и ощущал себя самым одиноким, самым уязвимым существом во вселенной. Отгороженным от всего мира невидимой, но абсолютной стеной. Первые дни после того кошмара он провёл в состоянии оцепенения. Не выходил из спальни, только ел, спал, подолгу стоял под душем, пытаясь смыть с кожи не грязь, а память. Плакал беззвучно, когда Рэн уходил по делам и запирал дверь. Но неподвижность и тишина начали душить сильнее, чем страх. Разум, лишённый работы, начал гнить изнутри, порождая чёрные, пугающие мысли. К счастью, именно тогда вернулся Ганц. Его появление стало спасительной щелью в этой мрачной реальности. Мужчина ворвался в сектор, пахнущий пылью рейдов и победой. За десять лет это был первый выезд такой дальности, где он мог действовать на полную, без боли в плече. В нём чувствовалась странная, почти юношеская энергия, глаза блестели, тогда как в молодом Юдзу, наблюдающем за ним из своего угла, будто угасал последний огонёк. Может, стоило дать ему умереть? — с холодной, отстранённой жестокостью думал он иногда. — Тогда лидер прикончил бы меня там же, в кабинете, как и обещал. Скормил бы псам. И всё. Эти мысли были чужими, ледяными, они пугали его больше, чем что-либо ещё. Он никогда не думал о смерти. И тем более — глядя в сияющие, полные неподдельной благодарности глаза Ганца, — не мог желать её другому. Чувство вины смешивалось с медицинским удовлетворением: пациент здоров. И с отчаянием: цена этого здоровья оказалась им самим. Ганц не забывал благодарить. Называл его «божьим созданием», «феей-спасительницей». Привёз подарки — потрёпанные книги Старого Мира, античную трагикомедию, сборник поэзии, даже личный блокнот в кожаном переплёте и чернильную ручку. В первый день он был в эйфории, не замечая тени в глазах Юдзу. Но на второй, постучав в его бывшую каморку и увидев груды ящиков, а затем узнав от кого-то из бойцов новое место жительства пленника, Ганц окаменел. Радость слетела с его лица, сменившись молчаливым, тяжёлым шоком. Он выжидал. Не мог поймать Рэна наедине — теперь в кабинете постоянно присутствовал Юдзу, тихий призрак в углу. И тогда Ганц пошёл на хитрость. Притащил из старого лазарета жалкие остатки провианта Юдзу: пучки засохших трав, запылившуюся аптечку. Уложил всё это в пустую, холодную кухню, где раньше пленник завтракал. А затем зашёл в кабинет будто по делу, с бумагами. — Юдзу, мальчик, — бросил он беспечно, — иди-ка, приготовь старику отвар! Плечо что-то заныло, давно не пил твоего снадобья! Юдзу, сидевший с книгой (подарок Ганца, который заставил Рэна на мгновение напрячься), вздрогнул и кивнул. Это был шанс. Шанс сделать что-то полезное, вернуться хоть на минуту в роль медика, а не живого трофея. Он вскочил и выскользнул за дверь быстрее, чем Рэн успел что-то сказать. Как только дверь захлопнулась, атмосфера в кабинете сменилась с напряжённой на леденящую. Ганц подошёл к столу, отбросив личину добродушия. Его лицо, изборождённое шрамами и годами, стало жёстким, как скала. — Ты серьёзно? — его голос был низким, хриплым от сдержанной ярости. — Рэн, меня не было две недели. Всего две, блять, недели. А ты его уже в подстилку к себе определил? Рэн даже не взглянул на него, продолжая водить пальцем по карте. Будто не слышал. — А Старейшины? Остальные лидеры? — Ганц упёрся ладонями в стол, нависая. — Просочется, что ты, наш «железный» лидер, медика-ковчежца под себя подмял — что будет? Вся репутация, что годами ковал, к херам рассыпется. И нас всех в эту яму потянет. — Сам разберусь, — сквозь зубы процедил Рэн, наконец подняв на него взгляд. В его глазах не было сомнения, только холодная, отполированная сталь. — «Сам»? — Ганц хрипло усмехнулся. — Какой нахуй «сам»? Ты за сектор в ответе. За каждый твой косяк — спрос со всех. А это не косяк, Рэн, это пиздец. В сорок это ещё можно было бы назвать кризисом. А тебе, блять, всего тридцать с небольшим. Рэн молчал. Его молчание было гуще и опаснее любой брани. Ганц выдохнул, сдавливая переносицу пальцами. Когда он заговорил снова, в его голосе проступила странная, почти отеческая горечь. — Выпускай его хоть иногда. На воздух. На работу, — Ганц говорил глухо. — Был бы он пустошевский — я бы и слова не сказал. У нас всё просто: слабый ложится под сильного. Так здесь выживают. Он мотнул головой в сторону двери. — Но он из Ковчега. В их мире такого нет. Не ломай его под наши законы, Рэн. Он не выдержит… В тишине кабинета эти слова прозвучали как надгробная речь. Их прервал скрип двери. Юдзу вошёл, неся дымящийся чайник и две кружки. Даже тут, мысленно с горечью отметил Ганц, он подумал о своём тюремщике. Принёс кружку и ему, хотя никто не просил. Натянув обратно маску добродушного дядьки, зам. принял отвар с шумной благодарностью. Он еще долго вспоминал этот день. Ковырял эту мысль в голове, как старую, плохо зажившую болячку. В душе он Рэна не оправдывал. Ему было тошно смотреть, как тот просто пришел и присвоил парня, словно вещь, превратив живого человека в забитую тень. Но под этой правильной злостью, в самой глубине, ворочалось кое-что другое — липкое и паскудное. Обычное мужское лицемерие. Он спрашивал себя честно: а будь я моложе? Лет на десять-пятнадцать? Когда тело еще не ныло по утрам, а в жилах была кровь, а не пустая усталость? Потерял бы я голову, встретив такое чудо среди всей нашей ржавчины и песка? Девчонку такую встретить в Пустоши — и то чудо, а тут… пацан. Весь какой-то неправильный для этого места. Слишком мягкий, спокойный, пахнущий чем-то нормальным, а не гарью и дешевым табаком. Ганц иногда замирал, наблюдая, как Юдзу перелистывает страницы своей книги — осторожно, почти трепетно, будто боялся их поранить. Видел, как тот тушуется и краснеет, когда Ганц пытался сказать ему что-то доброе. И мужчина понимал с горькой ясностью: Да, я бы тоже не устоял. Будь я моложе — я бы просто перегрыз Рэну глотку и забрал этот свет себе. И плевать на верность, на Псов и на Бога. Его спасало только то, что он выгорел. Смертельная вымотанность стала его границей, его предохранителем. Всё, что зам. лидера мог себе позволить — это вот так стоять в стороне и присматривать. Просто беречь это хрупкое создание, пока оно еще хоть как-то светилось в их общем дерьме. Это было его искупление. И его черта. Выпив в тот день отвар, Ганц встал резво, оттолкнув мрачные думы, и рявкнул с нарочитой бодростью: — А теперь идём-ка, малец, прогуляемся! Покажешь, что тут у нас за две недели нового выросло! Он хлопнул в ладони, грубо, но беззлобно вытянул Юдзу из-за стола и вытолкал к двери, спиной чувствуя тот самый взгляд — напряжённый, прожигающий, полный немого предостережения со стороны Рэна. Ганц игнорировал его, но на пороге обернулся. Его лицо стало вдруг серьёзным, изрезанным глубокими складками. — Никуда я его не украду, — бросил он тихо, но отчётливо, глядя прямо на Рэна. — Просто воздухом подышит. Полчаса. А то атмосфера тут у вас… — он не договорил, лишь многозначительно окинул взглядом кабинет, полный тяжёлого молчания и невысказанных угроз. Вышел, притворив дверь. С тех пор Рэн, нехотя, скрипя зубами, стал выпускать Юдзу на прогулки по сектору с Ганцом. Потому что видел: пленник оживает. Сам Юдзу ловил этот час как глоток воздуха. Ганц водил его даже в спортзал, в отдельный, тихий уголок. Под предлогом «лечебной физкультуры для плеча» они делали простые упражнения. Для Ганца это была игра, для Юдзу — спасение. Бег на месте, прыжки, броски тяжёлого мяча — всё, что заставляло мышцы гореть, а разум на время забыться. Он ловил момент, когда тело, а не ум, диктовало ему существование, и был благодарен Ганцу за эту иллюзию свободы. Пока раны от первой ночи заживали, Рэн не переходил определённой границы. Но как только кожа сгладилась, а синяки сошли, прикосновения стали чаще, настойчивее. Вечером, в спальне, его рука могла задержаться на талии Юдзу, скользнуть под рубашку, ущипнуть за сосок, заставив того вздрогнуть и затаить дыхание. В кабинете, проходя мимо, он мог шлёпнуть его по заднице — коротко, властно, как хозяин, отмечающий свою собственность. Юдзу внутренне сжимался в комок, пытаясь отгородиться, сделать вид, что этого не происходит. И вот однажды вечером, после ужина, Рэн, казалось, был особенно разгорячён. Воздух в спальне стал густым, тяжёлым. Он начал расстёгивать рубашку на Юдзу, его движения были нетерпеливыми. — Нет… — вырвалось у Юдзу, тонко, почти трогательно. Он отшатнулся, прижимая ладони к груди. — Там… ещё болит. Ещё не время. — Прошло десять дней, — голос Рэна прозвучал хрипло, в нём слышалось напряжение. — Всё зажило. Я проверял. Но Юдзу, чувствуя, как его трясёт, лишь мотал головой, на глазах выступили слёзы. Это была жалкая, отчаянная попытка отсрочки. Рэн замер. Его взгляд, горячий и тяжёлый, скользнул по лицу Юдзу, по дрожащим губам. Потом он резко притянул его к себе, так что тот вскрикнул. Лицо Юдзу оказалось прижатым к паху мужчины, к твёрдому, пульсирующему выпячиванию под грубой тканью брюк. Жар и напряжение передавались даже через материал. — Ладно, — прошипел Рэн. — Тогда сегодня отсосёшь. Мир для Юдзу сузился до ледяной точки в груди. Отсосать. Заложить в рот этот… чужой, отвратительный орган. Его тошнило ещё до того, как всё началось. Рэн усадил его на колени между своих расставленных ног. Движения были методичными, без спешки. Расстёгнул ширинку, освободил член. Он был большим, возбуждённым, с натянутой, тёмной кожей. Головка, влажная от предэякулята, блестела в тусклом свете лампы. От него исходил резкий, животный, чуждый запах — смесь чистого тела, мыла и чего-то первозданно-мужского, что перехватывало дыхание. — Открой глаза, — приказал Рэн тихо. — Смотри. Юдзу, повинуясь, поднял взгляд, полный слёз и ужаса. Он видел каждую прожилку, каждое движение плоти. Рэн взял его за подбородок, направил. Первое прикосновение горячей, упругой головки к губам заставило Юдзу задрожать. Вкус был солёным, отталкивающим. Он приоткрыл рот, пытаясь дышать, и Рэн медленно, но неотвратимо ввёл ему в рот первые несколько сантиметров. Текстура была гладкой и жёсткой одновременно. Юдзу зажмурился, подавив рвотный позыв. — Глаза, — снова раздался голос над ним, твёрдый, но без злобы. Тёплые, шершавые пальцы коснулись его век, заставили открыть. — Смотри на меня. Пришлось поднять взгляд. Смотреть в эти серые, абсолютно трезвые, изучающие глаза, пока рот был занят его плотью. Унижение было тотальным. Рэн не торопился, не делал резких движений. Он давал привыкнуть, направляя голову Юдзу лёгкими нажатиями. Иногда член касался нёба или заходил глубже, вызывая новый спазм гортани. Юдзу давился, слёзы текли по щекам, но он продолжал, механически, движимый одним страхом — за Лукаса. — Зубы, — тихо предупредил Рэн, когда тот, сжавшись от очередного позыва, невольно сомкнул челюсти. Наконец, ритм изменился. Рэн начал двигать бёдрами, неглубоко, но уверенно, используя его рот. Боль в коленях от жёсткого пола, ноющая челюсть, солоноватый вкус на языке, предательское тепло, разливающееся по его собственному телу от этой чудовищной близости — всё смешалось в клубок муки. И тогда Рэн резко вынул член. — Открой рот. Язык. Юдзу, почти в полуобмороке, повиновался. Высунул кончик языка, дрожащий, влажный. Рэн издал низкий, гортанный звук, почти рык удовлетворения, и кончил горячими, густыми толчками. Часть спермы попала в рот, часть — на подбородок и щёку. Вкус был горьким и резким. Запах ударил в нос — густой, терпкий. — Проглоти, — прозвучал приговор. Юдзу сглотнул, чувствуя, как липкая, тёплая масса проходит по горлу, оставляя за собой жгучий след. Тошнота подкатила волной, но он подавил её, зажмурившись. — Покажи. Пришлось снова открыть рот, высунуть язык. Унижение было полным. — Умница, — выдохнул Рэн, и в его голосе прозвучало странное, почти нежное удовлетворение. Он резко притянул Юдзу, усадил к себе на колени. Аккуратной ладонью вытер сперму с одной щеки. А со второй — нарочито медленно облизал влажную дорожку слёз, пробуя на вкус его отчаяние. — Ты молодец. Затем он отпустил его, разрешил уйти в душ одному. Маленькая, жалкая милость. Юдзу стоял под ледяными струями, трясясь, пытаясь пальцами вызвать рвоту, чтобы извергнуть из себя это осквернение. Безуспешно. Даже его тело теперь отказывалось слушаться, принимая навязанное ему насилие. В ту ночь он уснул в тихих, бесконечных слезах, чувствуя, как желудок прожигает чужеродная жидкость, а тяжёлая рука на талии и горячее дыхание на шее напоминают о его роли. Рэн больше не просыпался от каждого шороха. Годами он спал вполуха, чувствуя ладонью ребристую рукоять ножа. Теперь оружие лежало на тумбочке. Место холодной стали заняло чужое тепло — ровное дыхание, податливый вес, биение пульса под пальцами. Это давало странное, глухое чувство покоя. Такого, которое не могла дать ни одна сталь в Пустоши. *** Время тянулось. Шёл уже четвёртый месяц плена. Юдзу терял ощущение реальности. Лица тёти, Лукаса, Леона начинали расплываться в памяти, как образы из далёкого, несуществующего сна. От окончательного распада его психику спасали только две нити. Первая — звание медика, вбитое в подкорку годами учёбы. Вторая — мысль о том, что где-то там всё ещё существует родной Ковчег с его незыблемыми законами. А тренировки с Ганцем давали кроху сил, чтобы просто подниматься по утрам. Он набрался смелости. Однажды, после совместного ужина, когда тишина в спальне стала невыносимой, сказал, глядя в свою тарелку: — Господин Рэн. Я медик. Я должен работать. В вашем секторе есть бойцы, которые нуждаются в лечении. Вы и сами это понимаете. Мне нужно в лазарет. Рэн смотрел на него долго, молча. Его лицо не выражало ничего. — Потерпи немного, — наконец произнёс он. — Скоро всё будет. Что «скоро»? Что «будет»? Юдзу не понимал, но принял это как отсрочку. Через неделю терпение лопнуло. Он подошёл к Рэну в кабинете, голос его дрожал, но в нём звучала решимость: — Я не могу больше ждать. Я хочу выполнять свой долг. Я хочу в лазарет. Рэн, отложив ручку, медленно кивнул. — Хорошо. И повёл его. Через нейтральные коридоры. Радость, вспыхнувшая в сердце пленника на мгновение, притупилась, когда он понял, что его ведут не в старый, давно ставший привычным лазарет, а вглубь Третьего сектора. Рэн привёл его в ранее пустовавшее помещение, где только-только закончили ремонт. Стены были выбелены, пахло свежей краской и цементом. Оборудование — не новое, но добротное, даже лучше, чем в старом лазарете. Было просторно, чисто, пусто. — Проходи, — Рэн пропустил его вперёд, рука легла на поясницу. Юдзу замер на пороге, сердце упало. — Что это? — выдохнул он. — Лазарет. Теперь твой. Здесь будешь принимать бойцов Третьего сектора. Без всякой швали со стороны. У Юдзу закружилась голова. Это не было освобождением. Это была новая, более красивая клетка. Он не хотел работать один. Он хотел к Леону, к Хэину, к общему горю и общим шуткам. — Я не смогу один… Я не хочу один… — прошептал он, пятясь, пока спина не упёрлась в холодную, свежевыбеленную стену. — Не будешь один. Ракш или Ганц будут присматривать. Ассистентов выделю — двое, они у Леона учились, — голос Рэна не оставлял пространства для возражений. Пришлось принять. Первые дни в новом лазарете были тихими и пустыми. Словно Лидер приказал не тревожить его, давая освоиться. Юдзу ходил между стерильными столами, прикасался к инструментам, расставленным на полках с почти параноидальной аккуратностью, и чувствовал себя призраком в слишком чистой, слишком новой клетке. Он был один. Совершенно один. Ракш стоял у двери, безликая тень. Ганц заглядывал, но ненадолго — дела сектора не ждали. Потом пришли первые пациенты, раненные в рейдах или стычках. Сначала — с мелкими проблемами. Порезы, ушибы, воспаления. Юдзу работал молча, автоматически, движения его были точны, но безжизненны. Он был не медиком, а функцией. Механизмом, который чинит другие механизмы. Отчаяние тихо кристаллизовалось внутри, превращаясь в ледяную, неподвижную глыбу. Всё изменилось, когда появились они. Ассистенты. Двое. Парень и девушка. Лет семнадцати-восемнадцати, не больше. Пустошевские, загорелые, с грубыми руками, но глаза… В глазах у них горел тот самый огонь. Любопытство, энтузиазм и жадное желание понять, как устроено это хрупкое чудо — исцеление. В их взглядах отражалось почти детское благоговение перед ковчежским наставником. Парня звали Тарк. Коренастый, молчаливый, с умными, цепкими глазами. Девушку — Лира. Худая, быстрая, как ящерица, с острым, внимательным взглядом. Они были «практикантами» Леона, прошедшими базовый курс. И теперь их передали ему. Юдзу. Впервые за долгие недели ему пришлось не просто делать, а направлять. Объяснять. Учить. — Лира, подай, пожалуйста, скальпель номер три. Не тот, другой. Видишь, край закруглён. — Тарк, держи рану раскрытой. Сильнее. Не бойся, он не чувствует. — Дезинфекцию. Всё, каждый раз. Даже если кажется, что чисто. Его голос, сначала тихий и неуверенный, набирал твёрдость. Он ловил себя на том, что повторяет интонации Леона, его точные, бескомпромиссные формулировки. Ассистенты слушались. Не просто подчинялись — впитывали. И в этой странной, искажённой реальности родилось нечто новое. Он был старшим. Наставником. Пусть в крошечном, замкнутом мирке этого лазарета, пусть для двух пустошевских подростков, но он был тем, кто знал, как спасать. Это давало опору. Хрупкую, но опору. Когда пальцы, державшие пинцет, переставали дрожать. Когда его объяснение, как наложить шов, чтобы минимизировать шрам, заставляло Лиру широко раскрывать глаза. В эти минуты он ненадолго переставал быть пленником, вещью, игрушкой. Он снова становился Юдзу, студентом-медиком с отличием, который знал своё дело. Но вместе с этой странной гордостью росло и другое чувство — горькое, ядовитое. Глядя на их горящие, полные веры в будущее глаза, он видел в них себя. Себя из прошлого. Того, кто верил в миссию, в науку, в гуманизм. Того, кто ещё не знал, что такое грубые пальцы на своей коже, вкус чужой спермы и леденящий ужас полной беспомощности. Разрыв между тем, кем он был здесь и сейчас — начальником над двумя подопечными в медицинском кабинете тюрьмы — и тем, кем он был на самом деле — сексуальной собственностью в соседней комнате, — разрывал его на части. Он улыбался Лире, одобрительно кивал Тарку, а внутри чувствовал, как что-то гниёт и осыпается в прах. Сложные случаи начались через неделю. Гнойный абсцесс, который Тарк в ужасе принял за «чёрную гниль». Сложный перелом со смещением. Юдзу справлялся, но каждый раз на грани. Страх сделать ошибку, страх, что не хватит знаний, смешивался с животным страхом последствий этой ошибки для него лично. Однажды, после особенно тяжёлой операции, когда пациент был уже вне опасности, а руки Юдзу всё ещё дрожали от напряжения, он подошёл к Рэну, зашедшему проведать его. — Нужен профессор Леон. Или Хэин. Следующий случай… я не уверен, что справлюсь один. Рэн, не меняя выражения, кивнул. Ответ пришёл через несколько часов. Ракш зашёл в лазарет, окинул взглядом чистые столы, Юдзу, перебирающего инструменты. — Запросили помощь, — констатировал он ровно. — Завтра пришлют медика Хэина. На час. Не «профессора», а Хэина. Более управляемого. Менее статусного. Расчёт был ясен. Но для Юдзу это было всё. На следующий день, когда дверь открылась и в проёме показалась знакомая фигура в белом халате, с аккуратной, сияющей чёрной кожей аптечки в руке, у Юдзу перехватило дыхание. Хэин вошёл, и в его глазах, за стёклами очков, вспыхнула такая яркая, такая искренняя радость, что у Юдзу к горлу подкатил горячий, болезненный ком. Он едва удержался, чтобы не броситься вперёд, не вцепиться в него, как испуганный ребёнок. Но он видел, как из глубины комнаты, от дивана, поднялась тень. Рэн. Он не уходил. Он просто стоял там, прислонившись к стене, и его серые глаза, холодные и оценивающие, скользнули с лица Хэина на его аптечку, подаренную лидером Сефелиусом. На миг взгляд задержался на изящной работе по коже, на серебристой застёжке. — Юдзу! — голос Хэина прозвучал слишком громко в давящей тишине. Он пересёк комнату и обхватил младшего коллегу за плечи, коротко, по-братски обняв. Это было стремительно, естественно, но для Юдзу это прикосновение стало одновременно пыткой и бальзамом. Пыткой — потому что он чувствовал на себе тяжёлый взгляд со стороны дивана. Бальзамом — потому что это прикосновение было человеческим. Не собственническим, не похабным, не осматривающим. Простым. Дружеским. Он замер, позволив обнять себя на долю секунды, а затем осторожно высвободился. — Как ты? — спросил Хэин, отступив, но не отпуская его взгляда. Глаза его были полны беспокойства. — Мы слышали… что до тебя в старом лазарете сильно домогались. Лукас говорил, ты приходил к нему тогда, плакал и сказал, что тебя кто-то обидел. За спиной у Юдзу воздух, казалось, сгустился и похолодел. Он не оборачивался, но знал — Рэн услышал. Знает. И где-то в подсознании щёлкнул жёсткий, безжалостный механизм оценки угрозы. — Всё в порядке, — выдавил Юдзу, и его голос прозвучал почти уверенно. — Сейчас… сейчас уже всё нормально. Он взял Хэина за локоть, уводя вглубь лазарета, подальше от того угла, подальше от этого молчаливого присутствия. Это не его зона, — отчаянно думал он. — Здесь я хоть что-то решаю. — Нам так жаль, — продолжал Хэин, уже тише, инстинктивно понижая голос. — Профессор и я… мы чувствуем себя такими виноватыми. Прости, что не уберегли тебя. А потом нам передали, что лидеру Рэну пришлось даже… метку поставить. Чтобы другие отстали. Юдзу кивнул, глядя на свои руки, сжимающие край стола. Он чувствовал, как под воротником рубашки старый засос, давно побледневший, будто снова начинает жечь. — Да. Он это сделал. — И… помогло? — в голосе Хэина звучала искренняя надежда. Ещё как, — ядовито подумал Юдзу. — Теперь домогается только один. Самый главный. — Помогло, — сказал он вслух, и слова показались ему чужими, липкими. — Это хорошо, — Хэин выдохнул с явным облегчением. Он оглядел помещение — выбеленные стены, новое, пусть и собранное из старья, оборудование, хорошее освещение. — Он, кажется, действительно заботится о твоей безопасности. Лазарет… даже лучше нашего. Я рад, что ты в надёжном месте. В груди у Юдзу что-то оборвалось. Горячая, горькая волна поднялась к горлу. Он сжал зубы так, что челюсти заболели, и отвернулся, делая вид, что ищет нужную склянку. Над ним нависла тишина — тяжёлая, неловкая. Хэин почувствовал её и замолчал, не беспокоя лишний раз коллегу. И Юдзу, внезапно осознав, что своим молчанием он причиняет боль единственному человеку, который пришёл к нему с чистым участием, заставил себя заговорить. — А у вас? — голос его был тихим, но уже более владеющим собой. — Что за месяц произошло? Расскажи. И Хэин оживился. Глаза снова засветились. Он рассказывал о нелепых случаях в лазарете, о выходках практикантов, о том, как профессор Леон чуть не подрался с одним из старейшин из-за норм антисептики. Он говорил, и Юдзу слушал, и на его губах даже появилась слабая, болезненная улыбка. Он смеялся тихим, беззвучным смешком над абсурдностью их общей, чужой жизни. А внутри плакал. Потому что они — там. Вместе. В общем горе, в общих шутках, в общем сопротивлении. А он — здесь. В идеальной, одинокой клетке, где тишину нарушал только звук его собственного, медленно ломающегося сердца. Так и пошли дни. Хэин, а иногда и Леон, приходили на сложные случаи. Это были островки почти нормальности в море кошмара. Юдзу научился ценить их, выжимать из каждого визита каплю профессионализма, каплю человеческого тепла, чтобы потом, в тишине спальни Рэна, медленно, как целебный яд, растягивать эти капли на долгие часы одиночества. А потом, в один из таких дней, когда Юдзу сверял с Рэном список медикаментов для предстоящего рейда, стоя за ширмой в своём маленьком «уголке отдыха», дверь лазарета открылась. Вошел Хэин. И за ним, нерешительно, озираясь, словно дикий зверь на неизвестной территории, шагнул Лукас. Юдзу замер. Сердце в груди ударило один раз, с такой силой, что в глазах потемнело. Радость — острая, слепая, животная. И сразу же — ледяной, парализующий страх. Он даже не обернулся к Рэну. Просто почувствовал, как воздух за его спиной стал гуще, тяжелее, как будто в комнату вошла невидимая, свинцовая туча. — Юдзу, привет! — помахал рукой Хэин, но в его голосе прозвучала лёгкая, искусственная бодрость. — Заскочил, принёс тебе тот набор расширителей для ран, что ты просил у профессора. А взамен пару ваших жгутов заберу к нам — у нас как раз не хватает. И… — он кивнул на Лукаса, — напросился провести. У нас там аврал, так что я уже бегу! Он почти швырнул на ближайший стол потрёпанный металлический футляр, кивнул им обоим и стремительно ретировался, захлопнув дверь. В лазарете воцарилась тишина. Густая, звенящая, наэлектризованная. Лукас стоял у входа, застывший. Его карие глаза, такие тёплые и живые, были прикованы к Юдзу. В них читалось столько — недоумение, тревога, та самая, неистребимая надежда. Юдзу видел, как взгляд друга скользнул по его лицу, по фигуре, будто ища следы, подтверждающие худшие опасения. И тогда сзади, из-за ширмы, раздался голос. Низкий, ровный, лишённый интонации. Словно стальной резец, прочерчивающий линию по стеклу. — Иди. Поздоровайся с ним. Юдзу вздрогнул. Инстинктивно, всем телом. — Нет… — прошептал он, даже не осознавая, что говорит. За спиной послышался тихий звук — Рэн откинулся на спинку дивана. Его следующая фраза была произнесена чуть тише, но от этого в ней стало больше веса, больше неотвратимости. — Я ничего ему не сделаю. От простого разговора. Иди. И покажи ему, что у тебя всё хорошо. Это был не приказ. Это была инструкция. Чёткая, не терпящая отклонений. И в ней таилась тень той самой, давней угрозы: «Или с Лукасом что-то случится». Юдзу сделал шаг. Потом другой. Он вышел из-за ширмы, и его взгляд встретился с взглядом Лукаса. В глазах друга мелькнуло облегчение, тут же сменившееся новой волной тревоги. Юдзу подошёл ближе. Он чувствовал на спине тяжесть чужого взгляда, будто физическое давление между лопаток. К счастью, Лукас не заметил Рэна и не почувствовал его давящего присутствия: медицинская ширма надёжно скрывала его из поля зрения. Юдзу, тем временем, остановился в двух шагах от долгожданного гостя. Поднял глаза. И, собрав в кулак всё своё мужество, всё своё актёрское мастерство, натянул на лицо слабую, дрожащую улыбку. — Привет, — прошептал он, и его голос прозвучал тихо, но ясно в гробовой тишине лазарета.