Метка

Дверь в лазарет закрылась за ним с глухим, окончательным щелчком. Юдзу остановился на пороге, опёрся ладонью о косяк и закрыл глаза. Перед веками плясали багровые пятна: лужа крови на полированном полу, сгорбленная фигура, окровавленные костяшки пальцев. Он заставил себя дышать. Открыл глаза. Лазарет был почти пуст. Лишь в дальнем углу двое пациентов, бойцы с перевязанными руками, негромко переговаривались у окна. Юдзу двинулся к своему столу. Ноги были ватными, но держали. Потом подошёл к стеллажам с лекарствами. Начал перебирать склянки. Механически, бездумно проверял сроки годности, уровни жидкостей, протирал пыль с крышек. Медик выключил чувства, превратившись в отлаженный механизм, стараясь не позволять образу жестоко избитого мужчины пробиться сквозь ментальный щит. Краем уха уловил обрывки разговора у окна. «…три человека. Жаль парней». «Особенно Ярно. Весёлый был пацан. И в драке крепкий». «Да уж… Не повезло». Юдзу замер. Склянка с настойкой валерианы чуть не выскользнула из пальцев. Он медленно, очень медленно поставил её на полку. Развернулся. Пациенты не заметили его приближения. Сидели, отвернувшись, курили самокрутки, выпуская сизые клубы в луч света от окна. Юдзу подошёл так близко, что его тень упала на них. Мужики вздрогнули, обернулись, на их лицах мелькнуло удивление, а следом — настороженность. Прикосновение к ковчежцу после публичной метки было чревато. — Что с Ярно? — спросил он. Голос был ровным, без интонации. Бойцы переглянулись. Один сглотнул, потупил взгляд. — Так… помер он сегодня. На миссию ездили. Он, Ракш, Кисс. Машина в пропасть. Тормоза, говорят, отказали. Слова прозвучали приглушённо, будто из-под толщи воды. Юдзу не шелохнулся. Не дрогнул. Просто стоял, впитывая информацию. Ярно. Ракш. Два его охранника. Первый и последний. Шумный, грубоватый союзник и тихая, безмолвная тень. Он ничего не сказал. Просто развернулся и ушёл обратно за стеллажи, оставив мужиков в лёгком оцепенении. Его движения снова стали механическими, но теперь в них не было цели. Просто брал склянки, переставлял их, протирал пыль, которой не было. Пальцы невольно скользнули в карман халата и нащупали холодный металл. Маленькое зеркальце в изящной оправе, которое Ярно когда-то подарил, сияя от благодарности. Подарок от матери и младшего брата. За то, что «спас» его от гнева Рэна. Юдзу не считал это спасением. Он считал это кошмаром, унижением, своей виной. Но для них — это была жизнь. Возможность продолжать жить без клейма вора. В голове гудел белый шум, сквозь который прорывались обрывки… Вспомнилось, как неделю назад дверь лазарета скрипнула, и на пороге появился Ярно. Ассистенты были на обеде. Юдзу как раз вносил данные в отчёты, а услышав скрип, повернулся. И увидел его. Парень выглядел иначе: плечи стали шире. Лысая прежде голова обросла короткими, жёсткими медно-рыжими волосами, а во взгляде появилось что-то тяжелое, взрослое. — Доктор, здравия желаю, — буркнул он, заминаясь. Юдзу привстал со стула, и его лицо на миг осветилось искренней радостью. — Здравствуй, Ярно. Как ты? — Да што мне сделаецца… — парень смущенно почесал затылок, и пленник заметил, что его скулы пошли пятнами под цвет волос. — Ты красный весь. Заболел? — Та не… — Ярно оттянул губу, обнажая кровоточащую десну. — Зуб в драке расшатал. Жевать больно, аж искры из глаз. Пособишь… то есть пособите? Речь его осталась грубой, но из нее исчезла былая задиристость. Юдзу попросил его открыть рот, но в полумраке лазарета было не разглядеть глубину повреждения. Тогда он вытащил из кармана то самое зеркальце. Ярно замер. В светлых глазах отразилось что-то похожее на шок, смешанный с болезненным неверием. Он смотрел на это зеркальце так, словно увидел в руках ковчежца священную реликвию. Жесткое лицо дрогнуло — и стена, которую он пытался выстроить в начале разговора, рассыпалась в одно мгновение. — Неужто оно... — его голос сорвался на хрип. — До сих пор при себе держите? А я ж гадал, в какой кювет вы этот хлам определили... Думал, Доктору такая дешёвка и даром не сдалась. — И совсем это не хлам, Ярно, — Юдзу бережно погладил оправу. — Оно мне очень помогло. Я каждый день им пользуюсь. Спасибо тебе за него. И это не было ложью. Зеркальце стало его главным инструментом. В мире, где не знали ни отоскопов, ни фарингоскопов, пленный медик научился ловить им солнечный луч или свет фонарика и заглядывать туда, куда иначе было не добраться: в тёмные пазухи, глубину ушей, в рваные складки ран. Оно заменяло ему ассистента, позволяя видеть рану под углом, не заслоняя себе свет. Даже Леон и Хэин, поначалу удивленно качавшие головами, позже переняли эту практику, признав находчивость младшего коллеги. Этот простой факт — то, что его копеечный дар стал частью врачебного искусства — пробил броню Ярно. Он вдруг подался вперед, сокращая дистанцию до опасного предела. Юдзу кожей почувствовал исходящий от него жар и резкий запах табака. — Я так… рад… Ты не представляешь, как я рад, — шептал он, и его глаза лихорадочно блестели. — Так скучал по тебе, ковчежонок… Каждую ночь, сука, вспоминал. Места себе не находил. Все месяцы эти я ж тебя издаля пас, каждую прогулку твою выжидал, штоб хоть макушку твою чёрную увидеть. Он потянулся к Юдзу, словно хотел коснуться его тёмных прядей, но вовремя одернул руку, сжимая кулаки. — Винил себя, што кретин, тогда поддался и жрать твоё стал... Кабы не я, идиот, я б сейчас тут, у дверей стоял. Костьми бы лёг, а оберегал бы, штоб ни одна мразь пальцем не тронула. Завидую им... так завидую тем, кто может с тобой просто рядом дышать. Не то што этот... — он яростно, со скрытой ненавистью кивнул на закрытую дверь, за которой стоял Ракш. Юдзу замер с зеркальцем в руке, не в силах пошевелиться. Признательность Ярно была такой лихорадочной и надломленной, что слышать это было не просто неловко, а по-настоящему жутко. В сознании Юдзу не укладывался этот извращенный абсурд: как можно искренне мечтать о том, чтобы снова стать чьим-то тюремщиком? И видеть в этом праве — высшую привилегию? — Ярно, тише... — Юдзу испуганно покосился на дверь, чувствуя, как по спине поползли мурашки. — Я... я тоже скучаю по тем временам, — выдавил он, но его взгляд невольно скользнул к двери. Беспокойство сжало желудок. Если Ракш увидит, если доложит… Он резко, почти грубо, перебил нарастающую неловкость: — Открой рот. Шире. Ярно повиновался. Юдзу снова поднял зеркало, поймал свет. Внимательно изучил тёмный, повреждённый коренной зуб в глубине рта. Взял хирургический пинцет. Тупой стороной браншей аккуратно, но уверенно постучал по коронке. Парень не сдержал сдавленный стон. — Гноится уже, — констатировал Юдзу без эмоций. Он сменил хватку, обхватил коронку браншами и попытался раскачать. Зуб легко подался вверх; из десны выступила алая, густая капля. Юдзу отпустил пинцет, посмотрел пациенту прямо в глаза. Голос его был тихим и абсолютно твёрдым: — Или я удаляю его сейчас, чисто. Или он вывалится у тебя в походе, когда ты будешь жевать сухарь. А потом может начаться заражение кости. Выбирай. Пустошевец поднял глаза, буквально прикипев к нему взглядом — в них плескалось столько немого, тягучего обожания. У Юдзу возникло жуткое ощущение, прикажи он сейчас вырвать вообще все зубы до единого, Ярно бы и глазом не повёл. — Рви, лекарь. Тока быстро, — криво усмехнулся он. Юдзу кивнул. Руки сами совершали отточенные движения: дезинфекция, установка щипцов под нужным углом, аккуратное извлечение зуба. Сухой, короткий хруст. Всё заняло не больше пяти минут. Тёмный, неровный зуб упал на металлический лоток. Медик заложил лунку марлей, пропитанной травами, и стал вслух давать инструкции, помня, что Ярно не умеет читать. Когда пришло время расходиться, парень внезапно подался вперед и вдруг схватил Юдзу за запястье. Хватка была твёрдой, но не грубой. Почти нежной. — Ковчежонок, я… ежели вернусь с задания… — Ярно зашептал это быстро, лихорадочно, его глаза стали непривычно глубокими и тоскливыми. В воздухе повисла какая-то прощальная нотка. Как будто уже тогда он что-то чувствовал. Предвидел. Юдзу, застигнутый врасплох и этим прикосновением, слишком поздно заметил движение в дверном проёме. Тень. Ракш. Сердце упало. Резко вырвал руку, отступил, суетливо начал протирать уже чистые инструменты. Щёки горели. Он чувствовал себя пойманным на чём-то постыдном, хотя не сделал ничего дурного. Ярно обернулся, увидел Ракша. Его лицо на мгновение окаменело, в глазах вспыхнуло что-то тёмное, почти враждебное. Он кивнул Ракшу — не приветственно, а как бы бросая вызов. Затем повернулся к Юдзу, и взгляд его снова смягчился. — Берегите себя, док, — хрипло бросил он и вышел, не оглядываясь. Ракш стоял в дверях. Его обычный, безжизненный взгляд был теперь пристальным, изучающим. Посмотрел на Юдзу, потом на дверь, за которой скрылся Ярно. Ничего не сказал. Просто вышел, занял свой обычный пост у стены, растворившись в ней, как обычно. Весь тот день Юдзу трясло изнутри. Он ждал, что вечером, когда придёт в спальню Рэна, разразится буря. Что его начнут допрашивать, требовать ответа, почему он позволил прикоснуться к себе. Что бедного Ярно найдут и жестоко накажут. Но… ничего не произошло. Ни в тот вечер, ни на следующий день, ни через день. Юдзу не понимал. Но с тех пор он стал замечать в Ракше мелкие изменения. После совместных, почти ежедневных прогулок в спортзал, после того как тот попробовал клубнику, после месяцев молчаливого присутствия — в нём что-то сдвинулось. Кажется, он перестал докладывать каждую мелочь Рэну. Пустошевец всё также оставался верен своей скупости на слова, но из ответов исчезла прежняя ледяная отчужденность. Он не стал другом. Не стал теплее. Просто его безликая тень обрела лёгкие, едва заметные контуры человека. И теперь его не стало. И Ярно тоже. Пустота в груди Юдзу стала абсолютной. Он медленно убрал зеркальце в карман. Боль была слишком острой. Пустошь вырвала из его жизни последние крупицы тепла. Больше ни к кому он не привяжется в этом проклятом мире. Никаких друзей, никаких союзников. Он останется один, пока Ковчег не заберет его обратно. Если вообще заберет. *** Он работал до тех пор, пока пальцы сами не перестали слушаться, а перед глазами не поплыли зелёные круги от усталости. Лазарет опустел. Последних пациентов, сонных и зевающих, Лира и Тарк проводили ещё час назад. Они, заметив отчужденность наставника, не решались беспокоить, лишь изредка бросая на него тревожные взгляды. Юдзу был благодарен им за это молчание. Раскладывал и снова складывал бинты, проверял запасы, выводил ровные, бездушные строчки в отчёте. Рэн не присылал за ним. Ракш больше не стоял за дверью безмолвной, привычной тенью, не напоминал сухим кивком, что пора идти. Его отсутствие ощущалось как фантомная боль. Когда дверь наконец скрипнула, Юдзу даже вздрогнул от неожиданности. В проёме стоял фигура. Не Ракша. Это был Ганц. С лицом, осунувшимся за день, с тенью глубокой усталости в уголках глаз. В холоде, сковавшем грудь Юдзу, шевельнулось предательское тепло. Знакомое лицо. Почти родное. А затем — острый, болезненный укол осознания: все, к кому он хоть немного пригрел душу, в конце концов оставляли его. Лукас — за решёткой нейтральной зоны. Леон и Хэин — в своём лазарете. Ярно и Ракш… Их больше не было. Ганц оставался последним. И этот факт наполнял не благодарностью, а леденящим предчувствием новой потери. — Заработался ты что-то, малец, — негромко сказал мужчина. Ганц не стал срезать путь, а повел его в обход, по длинному коридору. Это молчаливое предложение продлить их прогулку было подарком, который Юдзу принял без слов. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас переступать порог комнаты, где его ждал Рэн. Шли медленно. Шаги отдавались эхом в пустых, холодных переходах. — Что сегодня случилось? — наконец спросил пленник, хотя уже догадывался. Ему нужны были детали. Нужно было услышать это вслух, чтобы картина сложилась окончательно, превратилась из кошмара в неоспоримый факт. Ганц тяжело вздохнул, достал самокрутку, прикурил. Оранжевый огонёк на миг осветил его шрамистое лицо. — Да Скиф, технарь, — прохрипел он, выпуская струйку дыма. — В карты проиграл тормозную жидкость Хаговским, а чтобы скрыть — поставил нам подделку. Дешёвку, которая в горах закипает. Из-за этой сволочи трое наших на тот свет отправились. В том числе Ярно с Ракшом. Он сделал паузу, затягиваясь так, что тлеющий кончик ярко вспыхнул. — Рэн этого Скифа… ну, ты сам видел. А потом, когда тот уже едва дышал, его вывезли в пески и бросили крапчатым псам на съедение. Заживо. Ганц выпустил струю дыма с каким-то мрачным, глубоким удовлетворением. — Так ему и надо, суке. Таких по-другому не учат. Порядок — он на крови держится. Иначе завтра все начнут воровать и предавать. Жаль только бабу его и девчонку… неприкаянные теперь. Но закон есть закон. Юдзу остановился. Слова Ганца ударили его сильнее, чем новость о смерти Ярно. Он вспомнил, как Рэн когда-то душил его, обещая ту же самую казнь — съедение заживо псами. Оказалось, это не было пустой угрозой. Это была их реальность. Но страшнее всего было видеть Ганца таким. Мужчина, который казался ему здесь самым гуманным, описывал подробности чужой агонии с каким-то особым удовлетворением. Юдзу не питал иллюзий и понимал: за предательство здесь платят жизнью. Но одно дело — сухая расправа, и совсем другое — этот блеск в глазах при рассказе о том, как человека заживо рвут звери. Вспомнилось вдруг, как Рэн стоял над провинившимся подчинённым в кабинете. На его лице не было ни злости, ни удовольствия. Юдзу не знал, что было страшнее: эта ровная пустота Лидера или мрачное удовлетворение зама? — Этот техник… Скиф, — начал он, собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Конечно, совершил непростительное. Но быть заживо съеденным псами… Такого не заслуживает никакой человек. Даже самый плохой. Ганц усмехнулся. Коротко, беззлобно, как взрослый снисходительно усмехается над ребёнком, не понимающим простых вещей. — Очнись, мальчик, — сказал он, и в его голосе зазвучала не обычная доброта, а некая покровительственность. — Здесь так принято. Он получил по заслугам. Нечего его жалеть. Лёд. Толстый, прозрачный, непреодолимый слой льда медленно нарастал где-то внутри Юдзу, отделяя его от этого человека, от этих слов, от всего этого мира. Это был не срыв иллюзии о Рэне. С Рэном всё было ясно с самого начала. Это был крах последнего моста. Ганц, казавшийся островком здравомыслия и почти человечности в этом аду, на самом деле был его частью. Он создавал для Юдзу кокон, смягчал удары, но не для того, чтобы спасти его от этого мира, а для того, чтобы аккуратно, постепенно втянуть в него. Привить «здравую», пустошевскую мораль. Сделать своим. И Юдзу понял с холодной, беспощадной ясностью: он не хочет этого. Не хочет быть своим. Не хочет понимать эту «логику». Ему всё здесь осточертело до тошноты. Он холодно замолчал. Перестал смотреть на Ганца. Просто пошёл вперёд, ускорив шаг. Больше ни слова. Вошёл внутрь и захлопнул дверь, не оглядываясь. Комната была погружена в полумрак. Горел одинокий светильник на прикроватной тумбе, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Рэн сидел в кресле у стола. Чистил оружие. Методично, монотонно. Разбирал, протирал ветошью, смазывал части механизма густым маслом. На столе перед ним лежали патроны, и он перебирал их, проверяя гильзы, складывая в обоймы. Он никогда не делал этого здесь. Это была работа для оружейной или караульного помещения — не для спальни. Рэн не поднял головы. Не спросил, где он был. — Поешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Еда стынет. Юдзу дёрнул плечом. Опять. Эта странная давящая одержимость его питанием. Сел. Взял ложку. Проглотил первый кусок, совершенно не чувствуя вкуса. Рэн не садился с ним. Не смотрел на него. Продолжал своё монотонное, ритуальное занятие с оружием. Доев, пленник молча переоделся и лёг на край кровати — спиной к мужчине. Прошло время. Светильник погас, и комната погрузилась в глухую тьму. Юдзу слышал лишь тихие звуки движения рядом, прежде чем всё стихло. Рэн не прикоснулся к Юдзу. Не стал, как обычно, настаивать на том, чтобы тот спал голым. Не потянул к себе. Просто лёг рядом. Молчание между ними было плотным, почти осязаемым. Юноша уже засыпал, проваливаясь в тяжелое забытье, когда почувствовал прикосновение. Рэн придвинулся почти незаметно. Рука легла на талию, мягко притянув его к себе. Пустошевец дождался, пока дыхание пленника стало ровным, и только тогда уткнулся носом в затылок, глубоко вдыхая его волосы. Юдзу, сквозь сон, ощутил не облегчение, а ещё более глубокое одиночество. Он был один в этой тьме. Даже в объятиях, которые держали его крепко. *** Утро пришло беззвучно, без привычного толчка в бок или низкого голоса, произносящего «Подъём». Юдзу открыл глаза в тишине просторной комнаты. Другая сторона кровати была пуста — холодные простыни ясно давали понять: Рэн ушёл давно, не потревожив его. Это было нарушением ритуала. С тех пор, как начались эти их «отношения», Рэн сам вставал в 6:00, уходил умываться, отдавал тихие распоряжения на кухне, курил в коридоре, а к 7:30 будил Юдзу, и они завтракали вместе, под тяжёлым, неотрывным взглядом лидера. Сегодня ритм сбился. Сломался. Юдзу лежал неподвижно, глядя в потолок, где трещины складывались в знакомые, бессмысленные узоры. Внутри была та же ледяная пустота, что и вчера. Юноша поднялся только когда солнечный луч, пробившийся сквозь запылённое стекло, упал ему прямо на лицо. Он принял душ. Стоял под струями горячей воды почти полчаса, пока кожа не покраснела. Вернувшись в спальню, увидел на столе завтрак. Дымящаяся тарелка овсяной каши с ягодами и кружка чая. Еды не было, пока он был в душе. Юдзу сел и начал есть. Медленно, неторопливо, не испытывая ни голода, ни отвращения. Просто потому что так надо. Потому что не поесть — значит вызвать лишнее внимание, которого он сейчас не хотел больше всего на свете. Дверь неожиданно приоткрылась. В проёме показался Ганц. — А ты оказывается у нас спящая красавица? — на его лице мелькнуло что-то вроде облегчения. — Рэн уже дважды спрашивал про тебя. Парней пришлось посылать к двери, а завтрак держали наготове, пока не проснешься. Юдзу не ответил. Ганц заметил, как его плечи слегка напряглись, и только кивнул: — Как доешь — выходи. А то все уже заждались. Когда пленник вышел в коридор, мужчина ждал, прислонившись к стене. Резко кивнул бойцу: «Зови лидера». Потом схватил Юдзу за локоть — твёрдо, но не грубо — и повёл в центральную зону сектора, на то место, где когда-то наказали Ярно. Там уже собралась вся основная сила сектора — бойцы, технари, снабженцы. Не было суеты, разговоров, смешков. Некоторые стояли в относительно чистой форме, у других на рукавах были повязаны чёрные полосы ткани. Юноша замер, с запоздалой ясностью осознав: церемония памяти погибших — Ярно, Ракша, Кисса. Обычно её проводили на рассвете, около шести, но сегодня перенесли на десять. Юдзу обдало холодком неловкости, а следом навалилось уже привычное, гнетущее осознание своего положения. Он был причиной задержки. Ритуал скорби целого сектора отложили из-за того, что пленный медик не проснулся. Это было абсурдно. Ганц мягко подтолкнул его вперёд, к краю толпы. Юдзу занял место, стараясь стать как можно меньше, слиться с тенью у стены. Он стоял, опустив глаза, чувствуя на себе взгляды бойцов. Через несколько минут толпа расступилась, Рэн прошёл по проходу. Лицо его было холодным, лишь тень глубокой усталости под глазами выдавала бессонную ночь. Когда Лидер встал на помост, его взгляд сразу нашёл Юдзу. В серых глазах на миг мелькнуло молчаливое подтверждение. Юдзу смотрел на свои руки — кожа на костяшках пересохла от антисептиков и начала трескаться. Хотелось исчезнуть, раствориться в полу, стать невидимым. Наступила тишина, которую Рэн не нарушал несколько секунд, давая собранию осознать повод. — Ярно, Ракш, Кисс — мертвы. Причина — предательство технаря. Его скормили псам заживо. Запомните это. В воздухе повисло молчание, густое и зловещее. — С этой минуты в Третьем секторе вводится режим изоляции. В чужие мастерские и лазареты — ни ногой. Никаких общих сборищ. Кто не понял приказа и покинет территорию без согласования — назад не вернется. Он выдержал паузу, давая словам осесть, вжаться в сознание. — Все вопросы — через меня. С другими секторами говорим только по плану рейдов. Разойтись. Церемония закончилась, не успев начаться. Никаких речей о доблести, никаких воспоминаний. Только холодный анализ урона и жёсткие меры по предотвращению будущего. Люди начали расходиться быстро, без обычного шумного гомона. Рэн, не глядя больше ни на кого, скрылся в направлении своего кабинета. *** Церемония в честь погибших оставила после себя горькое послевкусие. Вернувшись в пустой лазарет, Юдзу ощутил, как стены снова начинают на него давить. Пациентов в этот день практически не было: койки пустовали, и никто не заглядывал даже за мазями. Пугающее затишье, лишившее медика привычных хлопот, заставляло мысли раз за разом проваливаться в тяжелые воспоминания. Работа стала единственным якорем. Юдзу поручил Лире и Тарку стерилизовать весь хирургический инструментарий. Он сам занялся приготовлением новых партий антисептика и обезболивающих мазей, рецепты которых теперь знал наизусть. Они работали втроём в небольшой подсобке, где стояли печь, котлы и полки с травами. Воздух был густым от пара и горьковатых запахов. Лира и Тарк, обычно болтливые, сначала молчали, посматривая на наставника с опаской. Его бледное, замкнутое лицо и движения, лишённые привычной лёгкости, не располагали к разговорам. Но тишина вскоре стала для них невыносимой. Лира, опуская в кипяток очередную партию скальпелей, тяжело вздохнула. — Скучно теперь-то будет, — протянула она, и в её голосе звучала неподдельная досада. — В старом лазарете хоть народ был, из других секторов. Веселее. Тарк, растирая в ступке кору ивы, мрачно кивнул. — Это точно. Ребята с Первого заходили, с Пятого… Да, и пациентов было много. Теперь что? Сиди тут в этой тишине. Юдзу, отмеряя капли эфирного масла в будущую мазь, не поднял головы. Но внутри него что-то ёкнуло — коротко, холодно. Они не говорили о Ярно. О Ракше. О Киссе. Смерть троих соратников, ещё вчера дышавших с ними одним воздухом, превратилась для них в досадную причину, по которой ввели дурацкие запреты. Их по-настоящему задевало лишь то, что теперь нельзя бегать в соседний лазарет за шумом и сплетнями. Лёд в его груди, тот самый, что образовался после разговора с Ганцом, стал ещё толще, острее. Он поймал себя на чудовищной мысли: «А ведь Рэн, может, и прав. Такую недисциплинированность нужно рубить под корень». Пленник тут же отогнал эту мысль с внутренним содроганием. Не его дело. Не его мир. Он просто должен молча работать. Лира, не замечая его леденящего молчания, продолжала, понизив голос: — Жаль, конечно, Ярновского брата младшего. Теперь совсем сирота. Юдзу замер. Шпатель в его руке остановился на полпути. — Как так? У него же мать была, — произнёс он, и его собственный голос показался ему чужим, доносящимся издалека. Тарк пожал плечами, его молодое, ещё не огрубевшее лицо было бесстрастным. — Так она ещё до Ярно померла. Месяц назад. Болела сильно. Ярно один за ним смотрел. А теперь… вообще никто. Холод, сковавший Юдзу изнутри, вдруг стал абсолютным, пронизывающим до костей. Он вспомнил смущённую ухмылку Ярно и его подарки: зеркальце и те невзрачные, отполированные временем камни, что его младший брат собрал на свалке специально для него. Юдзу почти каждый день перекатывал их в ладони, пытаясь в их гладкости найти способ унять дрожь, даже не подозревая тогда, что за этим жестом стоит живой, уже почти обречённый ребёнок. И теперь в памяти, как набатом, отозвались слова самого Ярно, когда-то брошенные им вскользь: — Поселение у нас нищее, ковчежонок, родни у меня никакой нет. Только мамка да малец. Тогда Юдзу не придал этому значения. Теперь эти слова звучали как приговор. Перед глазами всплыли кадры из собственного прошлого, которые он старательно прятал в самый дальний угол памяти. Ему было шесть, когда родители погибли во время разведывательной миссии в старых шахтах: произошёл обвал. Он не помнил ни страха, ни горя — только пустоту, холод и ощущение, что мир исчез. Тогда пришла тётя. Она окружила его такой искренней заботой и нежностью, что ледяная пустота внутри начала понемногу отступать. И Ковчег, его родная цивилизация, не бросил их. Тёте, как единственному опекуну, помогли подняться; ему — дали грант на обучение. Они вырастили его, дали профессию и смысл. Лёд внутри треснул. Из трещины хлестнула ярость. Горячая, ослепляющая. — Но неужели никто не может взять Арно к себе? — он поднял глаза на Лиру и Тарка. Его голос стал низким и резким, без тени прежней мягкости. — Хотя бы временно? Они удивлённо переглянулись, сбитые с толку этой вспышкой. — Да кому он нужен, наставник? —беззлобно спросил Тарк. — Жаль пацана, да. Но жизнь такая. Каждый сам за себя. Жизнь такая. Эти два слова, произнесённые с такой простой, покорной безнадёжностью, стали последней каплей. Ярость выплеснулась наружу холодным, отточенным лезвием. — Жизнь такая, потому что вы её такой оставляете, — сухо бросил Юдзу. Он отложил ступку. Снял пропитанный запахами трав халат. И вышел, не оглядываясь, оставив за спиной гулкое, ошеломлённое молчание. Его шаги по коридору были быстрыми, твёрдыми. Он не думал о последствиях. Не думал о страхе. Его вёл тот самый стержень, что был выкован в Ковчеге — стержень долга, ответственности старшего перед младшим. И ярость против мира, где такая ответственность считалась слабостью. *** Шаги Юдзу гулко отдавались от бетонных стен. Охранники у дверей кабинета Рэна шевельнулись, преграждая путь, но, взглянув в лицо медика — бледное, с лихорадочно блестящими глазами и плотно сжатыми губами — инстинктивно помедлили. Он не просил войти. Он просто толкнул тяжелую дверь. В кабинете было несколько людей. Лидер Третьего что-то обсуждал с командирами, но стоило Юдзу переступить порог, как разговоры смолкли. Рэн вскинул голову. Его пальцы, прижимавшие край карты к столу, на мгновение замерли — ковчежский пленник никогда не приходил сам. Это секундное замешательство тут же исчезло. — Свободны, — коротко бросил он подчиненным. Когда дверь закрылась, Рэн выжидательно посмотрел на юношу, всё так же опираясь ладонями о стол. — Что-то случилось? — в его голосе проскользнуло едва уловимое, острое ожидание. — У Ярно остался младший брат, — Юдзу начал без предисловий. — Мальчику тринадцать лет. Он один в нищем поселении, его мать умерла. Если его не забрать прямо сейчас, он может умереть. Его нужно проведать и привезти сюда. Рэн помрачнел. Живой интерес, вспыхнувший в его взгляде секунду назад, сменился тяжелой, глухой тенью. — Тринадцать? В Пустоши это уже не ребёнок. Если он до сих пор не сдох, значит, как-то справляется. — Я тоже сирота! — голос Юдзу сорвался, в нём зазвенели стальные нотки. Он выпалил это на одном дыхании и тут же почувствовал, как колени предательски задрожали. Чтобы не упасть и не показать свою слабость, он судорожно сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли. — И ты сирота! Меня вырастил Ковчег и тётя, которые не бросили. Тебя — Ганц и его банда. Мы живы, потому что взрослые не оставили нас одних! Выжили бы мы с тобой, если бы не они? Рэн замолчал. Он долго смотрел на Юдзу. Наступила тяжелая, давящая тишина. — Посмотрим… — наконец выдохнул мужчина. Обычно, это значило его «да», замаскированное под неопределенность. Пленник коротко кивнул и уже развернулся, чтобы уйти, чувствуя, как его трясет от этой внезапной вспышки смелости. — Больше ничего не нужно? — голос догнал его у самой двери. — Ганц передавал, что в лазарете чего-то не хватает. Пленник остановился, но не обернулся. Он кожей чувствовал этот выжидательный взгляд, направленный ему в спину. — Списки отдам позже, — сухо бросил он. — У меня всё. Я зашёл только из-за Арно. Затем вышел, плотно закрыв за собой дверь. *** Часы тянулись, сливаясь в один долгий, томительный день. Юдзу переставлял склянки в лазарете, движения его были механическими, а мысли вихрем кружились где-то за стенами, в серой пустоши, где, возможно, умирал ребёнок. Каждый отдалённый гул, каждый окрик за окном заставлял его замирать, впиваясь в тишину. Когда в сгущающихся сумерках наконец донёсся рёв мотора, сердце пленника сначала остановилось, а потом забилось где-то в висках, гулко и неровно. Рэн вызвал его почти сразу. В кабинете было душно. Двое бойцов громко докладывали о вылазке. Юдзу замер у порога, не смея переступить черту, боясь дыханием спугнуть хрупкую надежду или обрушить на себя приговор. — Ну? — коротко бросил Рэн. — Нашли, лидер. Пацан, как в донесении. По помойкам шляется, худой, грязный. Как зверёк. Сухарь ему кинули — так набросился, будто не ел неделю. Внутри у Юдзу всё оборвалось. Юноша ясно увидел эту картину: тощий мальчик, впившийся в грязь за коркой хлеба. — И… в каком состоянии? — тихо спросил он. Боец покосился на него, дожидаясь кивка лидера, и только потом ответил: — Хромает, видно. Нога, говорит, болит. Долго так не протянет, даже если не с голоду сдохнет. В тех местах, хоть и тихо, но… могильщики в этом году лютуют. Юдзу почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Могильщики». Из лекций по полевой медицине всплыли образы: голые, сморщенные шеи, костяные клювы, привычка начинать трапезу с ещё дышащей жертвы. Не смерть, а медленное, шумное, кровавое расчленение заживо. Он поднял глаза на Рэна. Взгляд был немой мольбой, последним жестом отчаяния. Лидер жестом отпустил людей. Когда дверь захлопнулась, в кабинете повисла тишина — густая, давящая, звонкая от напряжения. Рэн медленно подошёл. Пленник казался смертельно бледным, почти прозрачным в тусклом свете ламп. — Юдзу, пустая трата ресурсов, — произнёс Рэн. — Калека. В Пустоши это балласт. Ты это знаешь. Голос его был ровным, беззлобным и оттого беспощадным. — Ганц вложился в тебя, — упрямо, сквозь ком в горле, повторил Юдзу. — Ты был таким же. — Инвестиция, — поправил его пустошевец. — Ганц купил солдата. Я получу обузу. Разница. — Но… Голова Юдзу бессильно опустилась. Плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Все аргументы, вся решимость вытекли из него, оставив после себя только тяжёлую, свинцовую пустоту. Юноша молча развернулся, чтобы уйти, чувствуя себя абсолютно выпотрошенным. Не успел он сделать и шага, как Рэн рванул его назад за запястье. Юдзу не успел даже вскрикнуть, как его впечатали лопатками в широкую, твердую грудь, лишая любой возможности отступить. — Я не закончил, — голос Рэна прозвучал прямо над ухом, низко и тихо. — Что? — вырвался у Юдзу сдавленный шёпот. — Будет тебе твой щенок, — наконец выдохнул мужчина. — Завтра, с первым светом. Юдзу наконец поднял на него глаза. В янтарных глубинах вспыхнула крошечная, хрупкая искра надежды. — Правда? — Сказал — сделаю. Жди до завтра. — А сегодня? — голос сорвался, стал тонким, умоляющим. — Сегодня нельзя? Он может не дожить… эти птицы… Рэн медленно, почти лениво, повернул его лицо к себе. Большой палец с тяжёлым нажимом, провёл по нижней губе пленника, дразняще касаясь края зубов. — Ночной выезд, — произнёс он так же тихо, изучающе. — Риск. Дополнительная нагрузка на технику. За всё сверх нормы… — его губы прикоснулись к виску Юдзу, а рука на талии сползла ниже, тяжёлой ладонью прижимая его к себе, — …плата сверх нормы. — Чего ты хочешь? — глухо спросил Юдзу, уже зная ответ. Рэн отстранился, чтобы видеть его лицо. В его глазах, тёмных в полумраке, не было похоти в привычном смысле. Был холодный, хищный расчёт и… интерес. — Сегодня ночью будешь моим полностью, — сказал он, и каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Сверху и снизу. Пока я не решу, что цена уплачена. Согласен? Его пальцы снова сомкнулись на подбородке Юдзу, заставляя встретить этот безжалостный взгляд. Вопрос был риторическим. Выбора не было. Юдзу сглотнул, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки. Он кивнул. Коротко, почти незаметно. — Да, — прошептал он. — Только привези его. Сегодня. *** Мальчика привезли ближе к десяти ночи. Его доставили прямо в лазарет. Юдзу, ждавший в нервном полумраке, увидел его и почувствовал, как сердце сжимается в ледяных тисках. Подросток был не просто худым. Он был иссушенным, будто веточка, обтянутая грязной кожей. Глаза, огромные на исхудавшем личике, дико блестели, метались по сторонам, как у загнанного зверька. Длинные, спутанные волосы, одежда — лохмотья. Он выглядел не на тринадцать, а лет на девять, от силы. Продукт хронического, высасывающего всё недоедания. Рэн зашёл на секунду, бросил один равнодушный взгляд на него, и тут же развернулся к Юдзу. — Полчаса. Не больше. Он не сказал ни слова больше, только развернулся и вышел, оставив их одних в тишине лазарета. Юдзу, загнав внутрь все собственные эмоции, перешёл в режим медика. Первым делом — не еда, а тёплый, некрепкий, слегка подсоленный бульон. Минимальная нагрузка на истощённый организм, восстановление водно-солевого баланса. Арно набросился на чашку, выпил её залпом, меньше чем за минуту, и тут же уставился на Юдзу жалобным, голодным взглядом. — Ещё… — просипел он. — Нельзя, — твёрдо сказал Юдзу. — Сейчас нельзя. — Но я не наелся! — голосок дрогнул, в глазах заплескались слёзы обидной, животной жадности. Юдзу вздохнул и взял со стола пустую резиновую перчатку. Надул её — совсем немного, чтобы она стала похожа на сморщенный шар. — Видишь? Твой желудок сейчас — как этот пузырь. Тонкий и хрупкий. Он резко дунул сильнее, растягивая резину до предела, пока та не лопнула с резким хлопком. Арно вздрогнул. — Если ввалишь в себя много еды сразу — он порвётся. Всё, что съел, выльется внутрь. Начнётся жар, гниение. Умрёшь за день. Мучительнее, чем мама или Ярно. Хочешь так? Мальчик замотал головой, вжавшись в стул. Юдзу отбросил ошмётки резины и протянул ему полбулки — чёрствой, серой. — Я не мучаю тебя, — смягчил тон Юдзу, но лицо его оставалось серьёзным. — Правило простое: сегодня только бульон и это. Съешь булочку медленно. Завтра дам чуть больше. Потом будет каша. Договорились? Арно кивнул, судорожно сглотнув. В булочку он вцепился и всё равно съел её быстро, маленькими, жадными укусами, но хлеба было так мало, что опасности это не представляло. Потом встал вопрос о ночлеге. Оставить его в общем бараке было нельзя. Не из-за жестокости бойцов — дисциплина в секторе Рэна была строгой. Опасность была в самом Арно. Голодный, оказавшись рядом с запасами еды, он не удержался и набил бы желудок, а к утру его ждала бы та самая мучительная смерть от заворота кишок. Юдзу уже видел такое в первые месяцы плена. Зрелище было не для слабонервных. Поэтому, скрепя сердце, он повёл Арно в свой маленький кабинет в лазарете, где стояла койка для дежурного. Застелил её чистой простынёй. Юдзу заметил, как мальчик подволакивает правую ногу, стараясь не наступать на пятку, но на полноценный осмотр времени не было. Стрелка часов в коридоре неумолимо приближалась к отметке, назначенной Рэном. "Завтра", — шепнул он самому себе. — Ногой займусь завтра". — Будешь спать тут. Мальчик, уже клевавший носом от сытости и стресса, испуганно ухватился за его руку. — Ты куда? А я? Мне страшно. Юдзу посмотрел на него, и в его груди что-то болезненно дрогнуло. Но Рэн ждал. Полчаса уже истекли. — Ты будешь в безопасности. Я закрою дверь снаружи, а утром приду и накормлю. Хорошо? В глазах Арно мелькнуло непонимание, детский, животный страх перед замкнутым пространством, но усталость была сильнее. Он кивнул, покорно забрался на койку и свернулся калачиком. Ковчежец вышел. Повернул ключ в замке снаружи. Звук щелчка был громким и окончательным в тихом коридоре. Он прислонился лбом к холодной двери, на миг закрыв глаза. Потом глубоко вдохнул и пошёл по тёмному коридору туда, где его ждала другая цена, которую он согласился заплатить. *** Рэн рванул его на себя, едва за спиной лязгнул замок. — Рэн, стой, — Юдзу упёрся ладонями в его грудь, чувствуя под пальцами тяжёлый, бешеный ритм сердца. — Если ты хочешь сегодня и сверху, и снизу, — мне необходимо время. Мужчина замер, обжигая его шею неровным дыханием. Он не отстранился, лишь чуть ослабил хватку, вглядываясь в лицо юноши. В его глазах — тёмных, с расширенными зрачками — боролись глухое нетерпение и тяжёлое, жадное одобрение этой прямоты. — Мне нужно подготовиться, — Юдзу старался, чтобы голос не дрожал. — Тридцать минут, — выдохнул Рэн, наконец отпуская его. — Если через тридцать минут ты не выйдешь… сам тебя вытащу. В ванной было холодно. Клизма, прохладная вода, лубрикант. Руки двигались чётко, как при подготовке операционного поля. Это было унизительно, но необходимо — Юдзу слишком хорошо знал, что гигиена сводила к минимуму риск микротравм и воспалений. Растягивая себя пальцами, юноша не думал о стыде; всё его внимание было сосредоточено на податливости мышц. Он заставлял их расслабляться слой за слоем, постепенно приучая к давлению, чтобы позже принять чужой член максимально мягко и глубоко. Когда он вышел — бледный, чистый, пахнущий мылом, с мокрыми прядями, прилипшими к шее, — Рэн сидел на краю кровати, глядя в одну точку на двери. Он выглядел взвинченным, как пружина под прессом. Его взгляд медленно прополз по фигуре медика, задержавшись на покрасневших от горячей воды и плитки коленях. — Отлично, — негромко произнёс лидер. В его голосе прозвучало тяжёлое, глухое одобрение. — Иди сюда. Поцелуй был глубоким и затяжным — Рэн явно навёрстывал упущенное за вчерашний день. Пустошевец помог ему избавиться от халата, отбросив ткань в сторону, и откинулся на кровать. Он смотрел на Юдзу прямо и тяжело, фиксируя каждую деталь его фигуры. — Давай. Ко мне, — просто сказал он. Юдзу подошёл к кровати и опустился на колени между его ног. Почувствовал, как пальцы снова задрожали. Но как только он опустился на пол и потянулся к грубой ткани штанов Рэна, страх начал отступать. Расстёгивая пуговицы и освобождая член, юноша поймал себя на мысли, что этот орган перестал быть для него воплощением кошмара. Теперь это был просто биологический механизм. Мышца, сосуды, нервные окончания. Юдзу коснулся горячей, натянутой кожи. Рэн был возбуждён настолько, что вена под пальцами пульсировала. Он наклонился, плюнул на головку, намеренно размазывая влагу по всей длине, наблюдая, как от этого жеста судорожно вздрагивает пресс мужчины. Размер не позволял взять его полностью, поэтому Юдзу сосредоточился на тактике. Язык находил уздечку и область уретры — зоны с наивысшей концентрацией рецепторов. Он посасывал кончик, ловя ответные реакции. Одновременно с этим Юдзу мягко обхватил ладонью мошонку, иногда лаская её языком. Рэн тут же издал низкий, вибрирующий стон. Его пальцы с силой впились в мокрые волосы Юдзу, наматывая пряди на кулак и заставляя его поднять голову. — Смотри на меня, — прохрипел он. Юдзу послушно поднял взгляд. Серые глаза были совсем тёмными, зрачки расширились так, что радужки почти не было видно. Юноша почти сразу отвёл глаза, не выдержав этого давления. Хватка на волосах внезапно стала крепче. — Да… вот так… — прохрипел Рэн и, не выпуская пряди из кулака, сильнее вдавил его голову вперёд. Мокрый от слюны член, толстый и негнущийся, упёрся в мягкое нёбо, заставив Юдзу подавиться. Но давление не ослабевало. Головка протолкнулась глубже, в самую глотку. Он не просто надавил — он вбил Юдзу лицом в свой пах, насаживая его на себя до самого корня. Юдзу почувствовал, как горло судорожно сжалось, пытаясь оттолкнуть инородное тело, но Рэн продолжал давить, заставляя мышцы гортани растягиваться до предела. Рэн не останавливался. Он задал ритм — тяжёлый, упорный, вколачиваясь в его рот с влажным, чавкающим звуком. Каждый толчок отдавался в ушах Юдзу глухими ударами сердца. Он чувствовал, как твердая плоть давит на корень языка, вызывая новые и новые спазмы. Юноша начал бить Рэна по бёдрам ладонями. Рвотный рефлекс выгнул его спину дугой, из глаз непроизвольно брызнули слёзы, застилая зрение. По подбородку потекла густая, вязкая струйка слюны, смешанная с солоноватым предэякулятом — она пенилась в углах рта, которые натянулись до болезненного покраснения. Он забился, панически вскидывая руки, пытаясь отстраниться, но железная хватка в волосах не давала сдвинуться ни на миллиметр. В голосе Рэна послышалось тяжёлое удовлетворение: — Видишь? Привыкаешь. Глотай его. Только когда лицо Юдзу стало пугающе багровым, а хрипы — совсем бессвязными, мужчина отпустил его. Юноша рухнул назад, заходясь в надрывном хрипе. Изо рта выплеснулось всё сразу: скопившаяся слюна, слизь, слезы. Всё это липкими нитями тянулось к полу. Юдзу кашлял, хватал воздух ртом, чувствуя, как саднит растянутое горло. Рэн смотрел на него — на слёзы, слюну и покраснение на его лице — и его взгляд был неподвижным и тяжёлым, будто впитывал эту картину, чтобы сохранить в мельчайших деталях. Рэн взял край сброшенного ранее халата. Мягкой частью ткани, без спешки, начал вытирать бледное лицо. Сначала слёзы со щёк, затем — смесь спермы и слюны с губ, подбородка, уголков рта. Он вытер ему даже нос, аккуратно смахнув последние капли. Юдзу не сопротивлялся, его взгляд был мутным, несфокусированным от пережитого шока. — Всё, — негромко произнес Рэн, глядя в его очищенное лицо. — Отдышись. Пленник замер, глядя на него снизу вверх широко раскрытыми, покрасневшими глазами. Этот переход от насилия к такой интимной чистке пугал больше, чем сами толчки. Рэн не стал сразу продолжать, откинулся на подушки, потянув Юдзу за собой. Уложил пленника боком, прижимая его лицом к своей груди, и одна его тяжелая ладонь легла Юдзу на шею, по-хозяйски накрывая пульсирующую вену. Юноша лежал неподвижно, чувствуя, как саднит растянутое горло при каждом глотке. Он слышал мерный, ровный стук сердца Рэна. Лидер медленно, почти лениво поглаживал его плечо и бок, давая легким Юдзу снова наполниться воздухом. Через некоторое время Рэн лениво отстранился и кивнул на свой пах, глядя Юдзу прямо в глаза. — Сядь мне на лицо, — прохрипел он. — Развернись. Юдзу замер. Воздух застрял в горле, которое и так саднило после минета. Он смотрел на Рэна, не веря ушам. Они этого никогда не делали. Это было слишком… открыто. Слишком грязно. Сознание, которое он так долго пытался держать в узде, дало трещину. — Нет… — выдохнул он, и его голос сорвался. — Рэн, нет… пожалуйста… только не так. В глазах Юдзу мгновенно скопились слезы. Они не катились, а просто стояли в покрасневших веках, делая его взгляд мутным и отчаянным. Он начал медленно качать головой, пытаясь отодвинуться, но рука Рэна на его талии напряглась, не давая сбежать. Лицо осталось спокойным. — Забыл? Ты хотел, чтобы щенка привезли сегодня. Сам согласился на сверх норму. Это был удар под дых. Напоминание о спасенном ребенке подействовало как ледяной душ. Слезы все-таки сорвались, прочертив мокрые дорожки по чистым щекам. Юдзу всхлипнул — коротко, судорожно — и, подавляя тошноту от собственного бессилия, начал разворачиваться. Дрожащими руками он упёрся в матрас, перекидывая ногу через голову Рэна и опускаясь над его лицом. Теперь Юдзу стоял на коленях, нависая над ним: его задница оказалась прямо перед глазами мужчины, а лицо — напротив его паха. Рэн не стал ждать. Его большие, мозолистые ладони уверенно обхватили ягодицы, с силой раздвигая их в стороны. Юдзу почувствовал холодный воздух на анусе, а в следующую секунду — обжигающее, влажное тепло дыхания. — Чисто. Гладко, — выдохнул он прямо в промежность, и от этого жаркого потока воздуха у Юдзу по коже пробежали колючие мурашки. А затем последовал первый толчок языка. Юдзу судорожно выдохнул, его пальцы с силой впились в бедра Рэна, ища опору. Он лизал глубоко и мощно, со звучным, грязным причмокиванием, заставляя сфинктер непроизвольно подергиваться и сокращаться вокруг языка. Рэн не стеснялся звуков: в тишине комнаты раздавалось влажное хлюпанье и чавканье. Юдзу чувствовал каждое движение: как шершавая поверхность задевает нервные окончания, как чужая слюна стекает по промежности к его собственным яйцам. Внизу живота заныло от этого бесстыдного, мокрого звука лизания. Юдзу захлебнулся стоном, когда Рэн начал вылизывать его мошонку, захватывая нежную кожу губами, аккуратно натягивая её. В нос бил тяжелый, мускусный запах пота и возбуждения, исходящий от паха прямо перед его лицом. Юдзу попытался сосредоточиться на своей работе, надрачивая член Рэна, но этот двойной натиск выбивал почву из-под ног. Он только начал привыкать к этому влажному давлению, как Рэн вжался лицом в раскрытую задницу. Колючая щетина, небритая со вчерашнего дня, впилась в чувствительную кожу вокруг ануса и внутреннюю сторону бёдер. Боль была мгновенной — резкой, царапающей, такой, что Юдзу дёрнулся. — Щетина… — он тихо шепнул, повернув голову. — Колется… — Забыл побриться. Потерпи. Юдзу старался. Он продолжал сосать, плевал на член, размазывая слюну по стволу. Но трение щетины становилось невыносимым. С каждым движением головы Рэна кожа Юдзу будто снималась слоями. Он чувствовал, как там, внизу, всё горит. В какой-то момент он не выдержал и оторвался от члена с влажным звуком, делая судорожный вдох. — Рэн, правда… очень колется… я не могу… Прекращение трения принесло секундное облегчение. Рэн, тяжело дыша, раздвинул его ягодицы пальцами ещё шире. Его взгляд, острый и сфокусированный, впился в повреждение. Кожа вокруг ануса и на яйцах пылала ярко-красным, местами проступила мелкая кровавая сыпь. — Разодрал, — бросил он спокойно, осторожно коснувшись пальцем воспаленного места, проверяя реакцию. Юдзу вздрогнул. Рэн добавил почти задумчиво: — В следующий раз побреюсь. Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы констатировать ущерб и отложить его исправление на потом. Одним резким рывком Рэн перевернул его лицом вниз, буквально впечатывая грудью в матрас и придавливая своим весом. Юдзу не успел даже выдохнуть, как почувствовал, что Рэн навис сверху. Он не стал медлить — вошёл одним длинным, давящим движением. Благодаря маслу член почти без сопротивления скользнул внутрь — так глубоко и тяжело, что Юдзу на мгновение забыл, как дышать, ощущая, как его собственные мышцы судорожно сжимаются вокруг него. Его до предела заполнило чужое, раскалённое тепло, упёршееся в самое нутро. Пленник только глухо всхлипнул в подушку. Рэн не стал ждать. Он начал двигаться сразу — тяжёлые толчки, от которых тело Юдзу дёргалось вперёд. В тишине комнаты застучали влажные шлепки кожи, прерываемые хрипом мужчины и приглушёнными всхлипами в подушку. Каждым движением Рэн вбивал себя в него с такой силой, что Юдзу казалось, будто его насквозь прошивают. Лидер с силой вцепился пальцами в его бёдра, фиксируя пленного под собой и не давая соскользнуть вперед. Его хватка была такой крепкой, что пальцы наверняка оставляли багровые пятна на коже. Хрип мужчины становился всё более прерывистым, он дышал Юдзу прямо в затылок, обжигая мокрую шею горячим, влажным воздухом. Юдзу чувствовал каждый сантиметр того, как плоть Рэна растягивает его внутри, упираясь в самое нутро. При каждом глубоком толчке его внутренности будто сдвигались, а живот напрягался до боли. Он перестал понимать, сколько времени это длится. Мир сузился до трения кожи, запаха пота и ощущения того, что его распирает изнутри. Он кусал край подушки, глотая слёзы и собственную слюну, пока его тело методично принимало удар за ударом. Темп нарастал. Шлепки стали чаще и резче, превращаясь в один монотонный, тяжелый ритм. Рэн вбивался до упора, с каждым разом всё жестче, уже не заботясь о том, успевает ли Юдзу выдохнуть. Мужчина кончил внезапно — с коротким, сорванным рыком он вжался в него на последнем, глубоком толчке, и Юдзу почувствовал, как внутри разливается горячая, густая пульсация. Рэн не стал сразу выходить. Он ещё несколько секунд лежал на Юдзу, вжимая его лицом в подушку и тяжело, со свистом дыша в затылок. Потом медленно отстранился — звук выходящего из него члена был влажным и хлюпающим в тишине комнаты. Не давая Юдзу передохнуть, Рэн перехватил его за плечи и перевернул на спину. — Хочу видеть лицо, — хрипло бросил он, упираясь локтями по обе стороны от его головы. Юдзу выглядел разбитым: щеки в красных пятнах, губы распухли, по лицу размазаны слезы и слюна. Его грудь судорожно вздымалась от поверхностных вдохов. Рэн долго впитывал этот образ, пока, наконец, не отвел глаза, тяжело отпустив голову. Его язык — горячий и шершавый — прошелся по щеке Юдзу, слизывая соленую влагу. Затем переместился к углам рта, вылизывая слюну, которая успела там подсохнуть. Это была его странная привычка: проявлять такую звериную нежность всякий раз, когда он доводил пленника до предела. Юдзу дернулся, когда Рэн спустился ниже и припал к его соску. Мужчина захватил его губами, настойчиво посасывая и прикусывая зубами. Юноша выгнулся, судорожно хватая воздух ртом. Тело, измученное близостью, отзывалось острой, почти болезненной чувствительностью на каждое касание. Рэн лизал его грудь, оставляя мокрые, блестящие круги, пока Юдзу беспомощно комкал простыни под собой. Дав эту короткую передышку, Рэн снова приставил себя к входу. В этот раз он не стал вбиваться с силой. Он вошел медленно, с тягучим, давящим нажимом, словно втискиваясь в него. Внутри всё было липким и скользким от масла и семени, и плоть заходила с вязким, хлюпающим звуком. Юдзу закрыл глаза, но Рэн сжал его щёку, приподнимая лицо. — Смотри на меня, — приказал он. После чего начал двигаться размашисто, живот к животу. С каждым глубоким толчком слышались влажные шлепки и тяжелое, сбитое дыхание. Юдзу чувствовал себя заполненным до краев и бесконечно уставшим, но взгляд — неподвижный и тяжелый — не давал ему закрыть глаза. Мужчина продолжал ритмично вбиваться, пока не кончил внутрь во второй раз, тяжело навалившись на него всем своим весом. Когда он начал в третий раз, была уже глубокая ночь. Юдзу едва держался на грани сознания от изнеможения и жжения внутри. Чувствуя, что Рэн снова близок к финалу, он из последних сил упёрся ладонями в его плечи. — Нет… — голос сорвался на шёпот. — Только не внутрь… больше не могу… вытащи. Рэн, тяжело дыша над ним, остановился. — Тогда проглотишь, — хрипло предложил он. — Нет, — выдавил Юдзу, и в его глазах, наконец, выступили предательские слезы. Он был слишком измотан, чтобы даже сдержать их. Рэн посмотрел на его дрожащие губы, на покрасневшую от щетины кожу шеи и живота. И неожиданно уступил. Остаток ночи он входил в него медленно, почти лениво, но в самый последний момент выдергивал себя и кончал на белый живот, горячими пятнами заливая его кожу. А затем, не давая Юдзу опомниться, снова погружался в него, доводя акт до конца в судорожных толчках. Когда всё закончилось в последний раз, Рэн ещё несколько секунд лежал на нём, тяжело дыша в ухо, а потом скатился в сторону. Юдзу не пошевелился. У него не было сил даже на то, чтобы свернуться калачиком или натянуть на себя одеяло. В тот момент, когда физическое давление прекратилось, его сознание просто погасло, провалившись в чёрный, глубокий сон, рождённый предельным истощением. Он не чувствовал ни плеска воды в тазу, ни того, как Рэн влажной тряпкой стирал следы их близости с его кожи. Мужчина закончил с ним, быстро прошелся той же ветошью по собственной груди и паху, а после — по-хозяйски притянул обмякшее, липкое тело Юдзу к себе, устраивая его поудобнее под боком. Пустошевец приподнялся на локте, вглядываясь в бледное лицо. Юдзу спал глубоко, без сновидений, его дыхание было едва слышным. Рэн убрал мокрую от пота прядь волос с его лба. Наклонился и коротким, твердым движением прижался сухими губами к закрытому веку. — Мой. — едва слышно прохрипел он в самую кожу.