Метка

Утро началось не с солнечного луча, а с едкого, пульсирующего жжения. Юдзу проснулся от того, что любая попытка сменить позу отзывалась в теле протестом. Кожа между ног и на ягодицах горела так, словно по ней долго и методично водили грубой щёткой. В ванной, повернувшись спиной к мутному зеркалу и вывернув шею, он увидел то, что чувствовал: кожу, покрывшуюся россыпью алых точек и мелких ссадин. Жёсткая щетина Рэна сработала как наждачная бумага. Прикосновение ткани штанов заставляло закусывать губу, чтобы не шипеть. Даже вода из-под крана, стекая по воспалённым участкам на шее и внутренней стороне бёдер, щипала, напоминая о каждом влажном, грубом прикосновении вчерашней ночи. За завтраком Рэн выглядел отдохнувшим, собранным. Он выспался. Получил всё, что хотел. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, скользнул по тому, как Юдзу, бледный, с синяками под глазами, осторожно опускается на край стула, как его тело невольно напрягается при соприкосновении с жёсткой поверхностью. — Помажь там чем-нибудь в лазарете, — бросил мужчина, придвигая к нему горячий напиток. — Если хочешь — можешь сегодня не выходить, отлежись. Вечером я побреюсь. Юдзу промолчал, спрятав взгляд в паре, поднимающемся от чашки. Он бы с радостью исчез, зарылся в одеяло и не видел этот мир еще вечность, но образ брошенного, хромого мальчишки в пустом кабинете заставил его подняться. Рэн проводил его. Зачем-то. Взял под локоть, крепко, хотя путь от спальни до лазарета ковчежский пленник проделывал сотни раз один. Этот жест, неожиданный и властный, обжёг сильнее щетины. Юдзу дёрнулся, попытался вырвать руку. — Отпусти… я сам, — процедил он сквозь зубы. — Я не калека… Слова вышли тонко, с непривычной, обидной для его собственного уха ноткой. Он никогда так не говорил с Рэном. Никогда не позволял себе этого тона — не страха, а почти что раздражённой слабости. Это вырвалось само, измученное тело протестовало против любого нового давления. — Упадешь еще, — сухо отрезал Рэн, даже не повернув головы. Его пальцы сомкнулись на локте сильнее, фактически заставляя Юдзу опираться на него всем весом. Путь до лазарета стал публичной пыткой. Встречные бойцы, отдавая честь Лидеру, не могли скрыть удивлённых, быстрых взглядов, скользивших по этой картине: грозный Лидер Третьего сектора, ведущий под локоть своего бледного, понурого медика, словно какую-то нежную, капризную барышню. Юдзу шёл, чувствуя, как горит лицо, как ненавистная влага предательски выступает в уголках глаз. Он был вещью, которую несли, демонстрируя её хрупкость всем вокруг. У дверей лазарета юноша вырвался наконец. Не глядя на Рэна, толкнул тяжёлую дверь и шагнул внутрь, почти захлопнув её. — Капризничает, — довольно хмыкнул мужчина, глядя на дверь. В лазарете Юдзу первым делом скрылся за ширмой. Дрожащими руками он нанес прохладную мазь на измученную кожу, позволяя себе несколько секунд просто стоять, уткнувшись лбом в холодную стену. Когда он открыл свой кабинет, сердце пропустило удар. Кровать была пуста. Паника — холодная и быстрая — захлестнула его. Сбежал. Не выдержал? Или его… И тут до него донёсся звук — громкий, беззаботный, совсем детский смех, доносившийся из глубин подсобки. Юдзу выдохнул, прислонившись к косяку, и почувствовал, как дрожь отступает, оставляя после себя пустую слабость. Он побрёл на звук. — Отдай, дурачок! Лира, смеясь, пыталась поймать вертлявого Арно, который, припадая на здоровую ногу, юлил между ящиками, держа в руках пустую колбочку. Тарк стоял в стороне, с каменным лицом наблюдая за этим беспорядком. — Наставник Юдзу, — ассистент первым заметил его в дверях и строго выпрямился. Арно резко обернулся. Его глаза, огромные на исхудавшем лице, загорелись странным узнаванием. — Юдзу… Так ты и есть тот самый ковчежонок? — выпалил он, не зная границ. Тарк тут же отвесил ему затрещину: — Молчи, щенок! Со старшим говоришь! Но Юдзу лишь слабо улыбнулся. В груди кольнула знакомая, тупая боль. Только Ярно называл его так. Это слово будет ещё долго отзываться эхом в памяти — с привкусом вины. — Да, это я… — сказал он тихо. Арно, не смутившись, оглядел его с ног до головы внимательным, оценивающим взглядом. — Так вот по кому мой братан сох! — заявил мальчик с пугающей непосредственностью. — Говорил, мол, вот поднимуся я, выкраду ковчежонка и женю на себе. Бледнющий ты оказацца как мертвец… Смазливый, спору нет, да вот только какой смысл держать парня? Бабу — понимаю. Она родить может, а мужик? Юдзу остолбенел, не зная, что ответить на эту детскую, жестокую прямоту Пустоши. Это была не злоба, а искреннее, практичное недоумение. Просто высказанное вслух без прикрас. Продукт этого мира. Такой же, как Рэн. Тарк уже занёс руку для второй затрещины, но пленный медик едва заметным жестом остановил его. — Арно, — тихо сказал он. — Бывают разные смыслы. Сейчас главный — привести тебя в порядок. Дальше были часы битвы с грязью, въевшейся, казалось, в самую душу. Арно орал, плевался, но в его криках было больше боевого задора, чем настоящего страха. Его волосы, казавшиеся грязно-коричневыми, были одним сплошным колтуном, в котором кишели вши. Грязь слоями покрывала кожу. Юдзу и Тарк терли его жёсткими тряпками, похожими на мешковину, сдирая слой за слоем. Ушёл почти весь брусок дегтярного мыла. Пришлось трижды менять воду. Когда, наконец, основная грязь сошла, открылось поразительное: волосы Арно были не коричневыми, а светло-рыжими, как тёплое утреннее солнце. А лицо, очищенное от вековой копоти, оказалось усыпано веснушками. Вши и гниды были повсюду. Пришлось взять бритву. — Нет! Не убивайте! — закричал Арно, когда Тарк приступил к делу с мрачной решимостью. Юдзу отвернулся, сжимая в кулаке тряпку. Он слышал жужжание бритвы, сдерживаемые всхлипы мальчика и спокойное, тяжёлое дыхание ассистента. Через полчаса перед ними стоял новый Арно. Лысый, красный от трения, но чистый. И удивительно похожий на Ярно — та же широкая кость скул, тот же разрез глаз. Но где у Ярно была грубоватая несуразность, у младшего брата проступали более тонкие, почти что… приятные черты. Грустная мысль кольнула Юдзу: в Ковчеге, с другими манерами, он мог бы сойти за своего. Одели его в форму новобранца. Футболка висела мешком, брюки приходилось подворачивать. Лира отдала свои старые штаны, и Юдзу пообещал перешить что-нибудь позже. Арно, однако, выглядел довольным. Он оказался на удивление бойким, жизнерадостным мальчишкой. Эта способность отскакивать, как мячик, после любого удара судьбы, поражала Юдзу. В его собственном детстве не было такой брони. Затем настал черед ноги. Арно рассказывал о травме странно легко, почти весело — как о какой-то глупой случайности. О том, как старший брат обычно приезжал раз в неделю с едой, но на этот раз не было его уже больше недели, и есть хотелось так, что кружилась голова. Тогда он полез на крышу старого склада — там, в гнезде, были яйца. Железо оказалось гнилым, не выдержало, и он полетел вниз метра на четыре, прямо на кучу мусора и битого бетона. Юдзу, слушая, осторожно прощупывал сустав и чувствовал, как холод расползается внутри. Картина была ясна и безжалостна. Оскольчатый перелом таранной кости. Кость «взорвалась» внутри, превратившись в острые осколки, которые три дня терзали хрящ. Инфекция. Сустав был горячей, пульсирующей опухолью синюшно-багрового цвета. Медик смотрел на эту изувеченную детскую ножку, и его тошнило. Горло саднило от вчерашнего минета. Кожа на шее и между ног горела. Он отдал Рэну всё — свою гордость, своё тело, прошёл через ту ночь, чтобы спасти этого ребёнка. И вот она, горькая правда: он спас «балласт». Как и говорил Рэн. Он спас мальчика, который никогда не станет солдатом, никогда не сможет быстро бегать и всегда будет зависеть от чьей-то защиты. От его защиты. Тарк, словно услышав его мысли, наклонился к нему, когда они одни готовили инструменты. — Наставник, вы, конечно, доброй души человек… — он говорил тихо, без осуждения, просто констатируя факт. — Но что теперь с ним делать будете? Он же калека на всю жизнь. Такого тут никто не примет. У пленника резко запершило в горле, и он отвернулся, делая вид, что перебирает бинты. Он опоздал на пару дней. Всего на пару дней. Тогда ещё ногу можно было спасти. — Док Ю, — позвал его Арно, сидя на краю стола и болтая здоровой ногой. — Ну чё, спасти можно, да? — Можно, — твёрдо сказал Юдзу, загнав подальше дрожь в голосе. — Но придётся потерпеть. Много. Перед операцией он накормил мальчика тёплым бульоном. Арно держал кружку обеими руками, как нечто драгоценное, и вдыхал пар. — Док, знаете, вы оказаца были правы, — сказал он вдруг, уже посерьёзнев. — Вчера скушал всего сухарь, а всю ночь живот болел сильно. Страшно представить, что было бы, съев я больше! Эта простая детская логика, это доверие тронули Юдзу сильнее, чем он ожидал. Он кивнул, не в силах сказать ничего. Операционная была готова. Запасы медикаментов таяли, рейды последнюю неделю почти ничего не привозили. Пришлось использовать пустошевские методы. Для обезболивания принесли бутыль самого крепкого самогона. Юдзу смотрел, как Арно наливают стакан, и ощущал, как подступает тошнота, плотной волной сжимая грудь. Поить тринадцатилетнего ребёнка алкоголем… Это было почти преступлением. Но анестезия кончилась. Другого выхода не было. Он видел, как мальчик залпом опустошает стакан, морщится, кашляет. Через несколько минут его веки стали тяжёлыми, взгляд помутнел. Его уложили на стол. Лира молча раскладывала инструменты. В её руке блеснуло маленькое зеркальце в изящной оправе — тот самый подарок Ярно. Оно должно было ловить свет. Как только алкоголь начал действовать, Юдзу сделал надрез. Из сустава хлынула багрово-серая, зловонная масса гноя. Запах разложения ударил в нос, заставив Тарка отвернуться, а Лиру — сглотнуть. Юдзу только плотнее сжал губы. Каждый вдох этой вони давался с трудом, но нужно терпеть. Лира дрожащей рукой поймала луч лампы зеркальцем, направив свет в самую глубину раны. В тусклом отражении Юдзу увидел костный песок, острые белые осколки, впившиеся в расползшуюся, воспалённую ткань. Он ввёл пинцет. Услышал тот самый, страшный для любого врача скрежет — звук кости, трущейся о кость. Он методично, с леденящим спокойствием, извлекал осколки. Каждый раз, когда Арно вскрикивал во сне, бессознательно дёргаясь, Юдзу вздрагивал всем телом. Цена ошибки была теперь невыносимо высокой. Он спасал жизнь, но не мог спасти будущее этого мальчика как воина. Он спасал калеку для мира, который калек ненавидит. Когда последний крупный осколок был извлечён, Юдзу оставил в ране узкую полоску стерильной ткани — дренаж. Без него гной снова соберётся, и нога сгниёт заживо. Вместо гипса Тарк подал обструганные дощечки. Юдзу туго забинтовал их, намертво фиксируя стопу под прямым углом. Сустав должен был срастись в монолит. Неподвижный, но целый. Прошло несколько часов томительного, звенящего ожидания. В какой-то момент, когда Юдзу уже перестал считать минуты, тишина лазарета треснула. Арно впервые за долгое время пришел в движение: он болезненно поморщился, и из его груди вырвался надрывный, сиплый хрип — что-то невнятное, застрявшее в пересохшем горле. Лицо мальчика, до этого напоминавшее неподвижную восковую маску, начало медленно теплеть, приобретая глубокий, лихорадочный румянец. Юдзу подался вперед, ловя этот звук как величайший дар. Этот слабый, измученный стон стал для него первым настоящим глотком воздуха за весь этот бесконечный день. Живой. Когда пик жара наконец миновал, Арно впал в глубокое, тяжелое забытье. Он больше не метался, лишь изредка вздрагивал, а его пальцы судорожно комкали край простыни. В тишине лазарета его прерывистый шепот звучал оглушительно: мальчик звал маму, звал Ярно, путая имена и захлебываясь в тех самых слезах, которые он так и не позволил себе выплакать в жизни. Юдзу сидел рядом, чувствуя себя выпотрошенным. Спина ныла, а воспаленная кожа протестовала против каждого движения, но он не мог заставить себя уйти. На краю тумбочки стояла крохотная баночка с остатками темного, густого мёда — подарок Ганца, который Юдзу берёг для самого крайнего случая. Он окунул чистый лоскут ткани в теплую воду, а затем зачерпнул им каплю янтарной сладости. Дрожащими пальцами он осторожно прикоснулся к губам мальчика. Те были сухими, запекшимися от лихорадки, в мелких болезненных трещинах. Юдзу медленно обводил их мокрой тканью, позволяя капле мёда смягчить кожу. Он делал это снова и снова, с такой нежностью, будто от этого простого жеста зависел исход всей операции. В какой-то момент Арно, не открывая глаз, слизнул сладость и на мгновение затих, а его лицо, искаженное болью, чуть разгладилось. Юдзу смотрел на него, и в горле снова встал горький ком. Он вспомнил, как сам когда-то, будучи ребенком, просыпался от кошмаров, и тётя точно так же сидела у его кровати, согревая его ладони своими. Теперь он был здесь, в сердце стального логова, и он был единственным, кто отделял этого осиротевшего ребенка от бездонной пустоты этого мира. Он купил эту жизнь. Купил дорого, отдав всё, что у него осталось — собственную неприкосновенность и покой. Но, глядя на веснушчатое лицо Арно, Юдзу впервые за эти дни почувствовал, что цена, какой бы чудовищной она ни была, имела смысл. Весь день он провел в этом безмолвном дежурстве, превратившись в живой памятник собственному выбору, пока закатное солнце не окрасило выбеленные стены лазарета в цвет запекшейся крови. Рэн пришел за ним в сумерках. Увидев, как Юдзу бережно поправляет одеяло ребенку, он помрачнел. — Заканчивай, — хмуро сказал Лидер. К счастью, Лира напросилась остаться с пациентом на ночь. Тарк только фыркнул на это, но Юдзу, смертельно уставший, кивнул с благодарностью. Он дал девушке чёткие, отработанные инструкции: «Каждый час протирать лоб. Смачивать губы. Следить за дыханием». Уходя из лазарета, юноша чувствовал, что бросает Арно. Оглянулся на дверной проём, видел там силуэт Лиры, склонившийся над койкой, и эта картина усилила внутреннюю боль, перемешанную с чувством долга и вины. *** Ужин прошёл в гнетущем молчании. Юдзу почти ничего не ел, пища стояла в горле комом. Рэн наблюдал за ним, его взгляд был тяжёлым, изучающим. А потом… началось. Попытка задрать халат, осмотреть кожу. Отказ Юдзу. Бросок подушки — жалкий, беспомощный жест, на который Рэн отреагировал не гневом, а… оживлением. — Нет, — отрезал Юдзу, отступая на шаг. Усталость и остатки унижения кристаллизовались в редкое, острое неповиновение. Пустошевец за два шага настиг пленника, который отступал к стене. Перехватил его запястья, скрутил за спину одним ловким движением и притянул к себе. Юдзу вырывался, но силы были слишком неравны. Рэн легко поднял его, уложил животом к себе на колени. — Отпусти! — шипел Юдзу, пытаясь выкрутиться. — Я не хочу! — А я хочу, — ровно, почти спокойно ответил Рэн. Он приподнял полы халата, обнажив покрасневшую, покрытую сыпью кожу. Взгляд его скользнул по повреждениям, будто оценивая работу. Затем он с довольным видом шлёпнул ладонью по ягодице. Удар был не сильным, но резким, и пришёлся точно по раздражённой коже. Юдзу вскрикнул от неожиданности и боли. — Ай! Что ты делаешь?! — Наказание, — так же ровно пояснил Рэн, как будто диктовал рапорт. — За то, что капризничал утром. А это, — его ладонь снова опустилась, шлёпок прозвучал чуть звонче, — за то, что на щенка смотрел так, словно он твой. И губы его трогал. И он продолжил. Несильно, но методично, с чётким, почти ритуальным промежутком. Каждый шлепок отдавался в тишине комнаты глухим, влажным хлопком и оставлял на бледной, тонкой коже алое, чёткое пятно. Это было унизительно до слёз, до спазмов в горле, до желания провалиться сквозь землю. Боль была не сильной, но настойчивой, назойливой, подчёркивающей полную беспомощность. — Больно! Хватит! — всхлипнул Юдзу, чувствуя, как предательское тепло слёз заливает глаза, застилая зрение. Он ненавидел это больше, чем грубый секс. Ненавидел это снисходительное, покровительственное обращение, это превращение в непослушного ребёнка, которого нужно проучить. Это стирало последние остатки его достоинства, его возраста, его личности. Рэн остановился. Присмотрелся к его лицу — к мокрым ресницам, к покрасневшим щекам, к губам, подрагивающим от обиды. В его глазах что-то шевельнулось — не жалость, а тёмный, глубокий интерес. Он медленно наклонился, его дыхание стало горячим на коже Юдзу. А затем — резко, без предупреждения, впился зубами в ту же самую, уже пылающую задницу. Укус был не до крови, но чувствительный, почти звериный, заявляющий право. Юдзу дёрнулся всем телом и вскрикнул, на этот раз от чистой, бессильной ярости. Он вцепился пальцами в жёсткие, короткие волосы на затылке мужчины, пытаясь оттянуть его голову, но это было как пытаться сдвинуть скалу. — А это, — Рэн облизнул место укуса, его язык, шершавый и горячий, скользнул по отметине, — чтобы запомнил. Чьё. Его руки, большие и мозолистые, скользнули по бедрам, нащупывая вход между ног. Намерения были ясны, как приговор. Он хотел повторить вчерашнее, закрепить свою метку изнутри, напомнить, кто здесь устанавливает правила. Но Юдзу, охваченный внезапным приступом отчаяния, снова вцепился ему в волосы, уже не пытаясь оттащить, а просто цепляясь, как утопающий. — Нет, Рэн, не хочу сегодня! Там всё раздражено после вчерашнего! Не трогай, пожалуйста! Он кричал это почти истерически, и в его сдавленном голосе была такая голая обида и боль, что мужчина замер. Он оторвался, посмотрел на Юдзу сверху вниз, изучая его лицо — мокрое от слёз, дышащее страхом и протестом. Молчание повисло тяжёлым, липким полотном. Потом, медленно, как бы обдумывая, Рэн снова наклонился. Его язык, всё такой же горячий и влажный, провёл по внутренней стороне бедра, где алая сыпь уже немного сходила, оставляя розовые, чувствительные полосы. Ощущение было двойным — щекочущее, почти ласковое движение и жгучее саднение от прикосновения к повреждённой коже. Язык скользнул выше, к самому корню, едва, мимолётно коснувшись напряжённого ануса. Юдзу вздрогнул всем телом и затаил дыхание, ожидая продолжения, нового вторжения. Но пустошевец отступил. Выпрямился. Дал ему прикрыться халатом, не препятствуя, когда тот съёжился в комок на краю кровати. — Ты издеваешься? — выдохнул Юдзу, всё ещё дрожа, обнимая себя за плечи. — Ревнуешь к ребёнку! Тишина в ответ была гуще любого крика. Рэн стоял над ним, глядя тяжёлым, непроницаемым взглядом, в котором читалось какое-то глубокое, сосредоточенное размышление. Он снова подошёл, сел на край кровати рядом, но не прикасаясь. Просто сидел, глядя на стену перед собой. Когда он заговорил, его голос был ровным, низким, лишённым эмоций, как чтение устава. И от этой будничности по спине Юдзу пробежал ледяной пот. — Если бы у тебя когда-нибудь родился ребёнок не от меня, я бы его при тебе убил. А того, с кем ты его зачал, — замучал бы месяцами. Он повернул голову, и их взгляды встретились в полумраке. Серые глаза были абсолютно спокойны, пусты и честны. Рэн не врал. Не угрожал для устрашения. Он просто констатировал незыблемый закон своей вселенной. Потом мужчина придвинулся медленно, неспешно, как зверь, подбирающийся к месту своей лежки. Его нос упёрся в шею Юдзу у самого основания челюсти. Сделал глубокий, шумный вдох, вбирая воздух так жадно, словно это было ритуальное поглощение. Его губы, потрескавшиеся и твёрдые, прикоснулись лёгким поцелуем. Потом они начали двигаться. Медленно, влажно скользя по тонкой, почти прозрачной коже, где под поверхностью синими тенями проступали вены. Он целовал её беззвучно, с какой-то гипнотической сосредоточенностью, а его зубы время от времени прихватывали кожу, не чтобы причинить боль, а чтобы оставить на ней лёгкий, будто бы случайный след. Затем языком пустошевец прошёлся по всей длине шеи, от линии волос до яремной впадины, и остановился там, где пульс Юдзу бился дикой, перепуганной дробью. Язык лёг в эту маленькую, трепещущую ложбинку и замер, чувствуя жизнь, которая рвалась наружу. Он давил, ласкал, впитывал солёный вкус пота и кожи. И тогда Рэн зашептал. Его губы почти не шевелились, слова выходили прямо на кожу, горячим, влажным шёпотом: — Здесь… — его язык снова провёл по впадине, — ты пахнешь сильнее всего... — он вдохнул снова, с каким-то хриплым, глубоким наслаждением.. И в этот момент, под эти тихие, влажные поцелуи, в голове Юдзу, ясной и холодной от шока, пронеслась единственная, горькая, почти кощунственная мысль облегчения: «Мне повезло. Просто повезло, что я не женщина». Мысль ударила, как обухом. Если бы он был девушкой… С Рэном, с его одержимостью, с его «правом», с этими ночами… Он бы уже носил в себе его ребёнка. Это был бы не вопрос «если», а вопрос «когда». Ужас от этой мысли был настолько всепоглощающим, глубоким и тихим, что затмил даже физическую боль и унижение. Он был благодарен своей анатомии, своей мужской непригодности для вынашивания, как никогда прежде не был благодарен ни за что. Это было его единственное, жалкое, но настоящее спасение от самой глубины ада, который Рэн для него припас. Насытившись ласками и вдоволь наглотавшись его страха, мужчина резко притянул его к себе. Он замер, пригвождая Юдзу к матрасу всей своей тяжестью, обнимая до хруста в костях. Пленник не двигался — сопротивляться этой слепой, властной воле было бесполезно. Он просто закрыл глаза, погружаясь в чёрную, беспросветную пустоту сна.