Метка

Небо над базой висело низко — тяжелое, серое, набрякшее влагой, которая так и не пролилась дождем. Ветер гнал по земле сухую пыль, забираясь под воротники курток. Хоронили на закрытом заднем дворе штабного сектора — на небольшом клочке каменистой земли, где покоились только «свои». Старейшины, Лидеры, их семьи. Смерть и жизнь в Пустоши всегда шли рука об руку: через пару часов после того, как тело Айрин вынули из петли, у Амалии начались схватки. На свет появилась здоровая, крепкая девочка. А еще через сутки не выдержало сердце Мирны. Женщина, пережившая десятилетия войн и крови, сломалась, увидев мертвую внучку — обширный инсульт убил её быстро. Следом за ней почил и Старейшина Седрик. На похоронах собралась вся верхушка Стальных Псов. Варг с мрачным, осунувшимся лицом глухо зачитывал прощальную речь, пока бойцы на толстых веревках медленно опускали брезентовые свертки на дно. Ганц стоял позади основного круга. Его выпустили из-под ареста всего пару дней назад специально ради этой церемонии. Одетый в простую одежду без знаков отличия, он держался чуть в стороне, оказавшись прямо за спинами женщин Пятого сектора. Варра стояла неподвижно, наблюдая. Рядом, кутаясь в накидку, переминалась её супруга — бледная, с тёмными кругами, ещё не оправившаяся после родов. — Так жаль девочку, — прошептала Амалия, глядя в яму. — Совсем молодая была. Никому ведь не делала зла… Варра даже не повернула головы. — В Пустоши не обязательно делать зло, чтобы сдохнуть. Достаточно быть слабой, — сухо ответила Лидер Пятого. — Мирна расслабилась — и поплатилась. А этого ковчежца надо было пустить в расход в тот же день, когда внучка с ним спуталась. — Как Мирна могла не заметить? Она же всё время следила за ней. — Всё она замечала. Амалия замерла. — Тогда почему... — Дала ей нагуляться. — Но база... Как никто не проболтался за столько месяцев? Варра чуть усмехнулась. — А ты подумай, кто мог заткнуть всем рты. Амалия молчала. Потом выдохнула: — Рэн. — И Мирна. Вдвоём. — Ты тоже? — Это меня не касалось. Ганц стоял в паре шагов от них. Слух у него всегда был отменный. Ничего нового не услышал — он и тогда знал, что Рэн отсекает лишние языки. Знал и не понимал: какое ему дело до того, с кем спит внучка Старейшины? Пазл сложился позже — когда увидел, как он давит на профессоришку. Бывший зам. меланхолично скользнул взглядом по присутствующим Лидерам. Они стояли вокруг могил, не сводя друг с друга настороженных взглядов. Стая, почувствовавшая запах крови у пустых кресел. По правую руку от Старейшины стоял Барка — Лидер Первого сектора. Смуглый, седеющий, с выправкой матёрого вояки. Левый глаз пересекал старый ножевой шрам — тусклая белая полоса. Он молча курил, тяжело глядя на выкопанную землю. Рядом переминался с ноги на ногу его сын, Борис. Русый, молодой, с еще не загрубевшим лицом. На покойную невесту он взирал с подобающей грустью. Ганц сильно сомневался, что скорбь эта настоящая, но сам подход одобрял: уметь вовремя надеть нужную маску — полезный навык. Чуть поодаль замер Сефелиус — худая, мрачная тень. Длинные темные волосы стянуты в хвост, кожа нездорово бледная на фоне загорелых псов, орлиный нос. На днях он совершил Последнее милосердие — собственными руками придушил обезумевшего отца. После этого Лидер Второго стал казаться еще более отстраненным, словно окончательно выпал из реальности. Затем взгляд Ганца переместился на Хаго. Лидер Третьего и Четвёртого секторов был на голову выше остальных — рыжебородый, грузный. Он переступал с ноги на ногу, и по этому движению было видно: ждёт не дождётся, когда всё закончится. А за его спиной, спрятавшись в тени, покорно стоял раб. Тёмные волосы, тонкая кость, знакомый изгиб плеч — у Ганца на секунду сдавило под рёбрами. Вылитый Юдзу. Только этот был с синяком на скуле и багровыми следами от наручников на запястьях. У Хаго такие долго не жили. Ганц отвёл глаза. Жаль пацана. В центре стоял Варг. Лицо серое, глаза воспалённые — не спал, кажется, вторые сутки. Рядом — рыжеволосая жена, бывшая рабыня, теперь законная супруга и мать его наследника. Стояла как всегда — на полшага позади, не поднимая головы. Старик сцепил руки за спиной и медленно обвёл взглядом присутствующих. — Закапывайте, — глухо бросил он. Бойцы взялись за лопаты. Сухой песок пополам с камнями полетел вниз. Пока Ганц смотрел, как серая пыль покрывает тело Айрин — поймал себя на мысли о дочке. Ей почти пять. Когда-нибудь она тоже вырастет — в этом же грязном мире, среди этих же людей. И кто-то неизбежно попытается её сломать. Да что там — Пустошь уже до неё дотянулась. Вчера Гретта весь день проревела, размазывая сопли по щекам. Первое столкновение с бессмысленной, будничной жестокостью. Это произошло на днях, когда Хаго обходил владения Третьего сектора, смотрел, чем дышат бойцы. В котельной общих бараков наткнулся на Жужу — лохматую дворнягу, за которой присматривал Яр, прыщавый пацан. Собака ощенилась, четверо щенков уже бегали по коридорам. Кто-то из парней доложил: целые мясные обрезки с кухни уходят на выводок. Лидер выслушал и распорядился: псину на цепь, щенков в расход. Яр вмешался и с криком-ором пытался остановить казнь. За нарушение субординации его выволокли на центральную площадку. Жестко высекли кабелем на глазах у всего построения, а затем заковали в деревянную колодку, зажав шею и запястья. Оставили стоять так под палящим солнцем на весь день. Ганц тогда стоял в строю под конвоем, без права голоса. Щенков он не спас. Мальчишку с позорного столба не снял. Не смог защитить даже дочь от первого в её жизни разочарования. Глухой удар земли о брезент вырвал его из мыслей. Ганц сглотнул, глядя на растущие холмики земли. Мирна держала базу в кулаке — и не справилась. А у него даже кулака не осталось. Горизонт затягивало дымом. Он заметил это раньше остальных — старый глазомер, привычка. Через сутки база уже знала: два конвоя уничтожены. Медикаменты. Топливо. Ни одного случайного нападения — только точные, просчитанные удары. Штаб гудел, как растревоженный улей. Варг ударил кулаком по столу. Тяжёлый удар прокатился по комнате, заставив всех замереть. — Где он?! — рявкнул он. — Тащите сюда! Ганца ввели под руки. Не сопротивлялся, но и не спешил кланяться. Встал у карты, расправил плечи. Красные отметки горели вдоль трактов: конвой с медикаментами, тяжеловоз с топливом, группа снабжения. Всё — за последние двое суток. — Это были «Ястребы», — сказал Варг. — Шваль, которая раньше только обозы щипала. А тут — засада идеальная. Перекрыли каньон, сняли охрану, увели груз. Барка поскрёб шрам на скуле: — Наводка. Точная. Кто-то знал расписание, маршрут, квадраты, где связи нет. Это не чужие. Это кто-то из наших. Варра затушила сигарету, раздавила окурок в пепельнице. — Рэн, — сказала она. — Только он мог. Варг повернулся к Ганцу. Он смотрел на него с тяжёлой смесью подозрения и нужды. — Ты ему башку набивал тактикой. Что дальше? Куда ударит? Ганц глянул на карту, на красные отметки, и покачал головой. — У него нет шаблона. Сегодня каньон, завтра перевал, послезавтра — чистое поле. Он знает каждую тропу. Сам их топтал. — И что делать? — Ломать график. Гонять караваны вразнобой — по времени, по маршрутам, без предупреждений. Варг скривился: — Это не спасёт. — Спасёт, — сказал Ганц. — На время. А большего нам сейчас и не надо. Старейшина не ответил. Смотрел на карту и думал о том, сколько людей уже потеряно в попытках выследить Рэна. Награда висела без ответа. Патрули возвращались пустыми. Рэн был тенью. Преследовать тень — бессмысленно. К вечеру это имя снова ползло по базе — из барака в барак, с поста на пост, от одного костра к другому. Рэн. Оно звучало тихо, почти благоговейно — как имя покойника, который отказался лежать в земле. Совет ещё делал вид, что контролируют ситуацию. Но Псы уже чуяли: стая без вожака. Хищники стали добычей. Давление на Варга росло с каждым часом. Срочно нужны были два новых Старейшины — без них соседи переставали воспринимать их всерьёз. Варг заперся в кабинете. Третьи сутки без сна превратили его лицо в серую, обтянутую кожей маску. Налил себе дешёвого пойла и думал. Многие были уверены: Варра возьмёт кресло. Это было очевидно — Пятый сектор держал торговлю, разведку, информацию. Но Варг не собирался отдавать ей это кресло. Кто имеет доступ ко всем? Варра. Кто мог втайне держать связь с Рэном? Она. Что, если этот саботаж — их совместная игра? Рэн бьет снаружи, Ганц сидит внутри, а Варра ждет своего часа. Барка? Варг перевёл воспалённый взгляд на его досье. Лидер Первого. Его сын должен был взять Айрин, а сам Барка готовился въехать в Совет на правах родственника. Но девка спуталась с ковчежцем. Позор. Пятно на репутации. Стал бы Барка брать такую в семью? Нет. Но от амбиций не отказался бы. Варг скрипнул зубами. Инсульт Мирны — это слишком удобно. Слишком вовремя. Что, если Айрин «помогли» залезть в петлю, чтобы смыть позор, а старуху тихо отравили под видом инсульта? Нет. Он тоже кресла не получит. Сефелиус. Мальчишка-аристократ. Удушил отца. Старый Седрик, конечно, гадил под себя и путал имена, но пожил бы ещё. А Сефелиус сжал ему горло аккурат перед тем, как Рэн начал жечь караваны. Слишком вовремя. Знал ли он что-то? Расчищал себе дорогу? Оставался Хаго. Он не плёл интриг. Ему нужны были власть и ресурсы, чтобы тратить их здесь и сейчас — жрать, пить, трахать баб. Два сектора под ним это обеспечивали, и лезть выше он не собирался. Единственный, с кем ещё можно было иметь дело. Варг не стал откладывать. Тем же вечером объявил: новыми Старейшинами назначены Сефелиус и Хаго. Всё. Решение принято, обсуждению не подлежит. Позже Варра и Барка пытались давить, но Варг отрезал: у неё караваны горят, у Барки границы трещат — пусть сначала разберутся с этим. А потом приходят с разговорами. Развернулся и ушёл. Слухи расползались, как трещины по стеклу, — не остановить. К концу месяца уже вся Пустошь гудела: «Стальные Псы» идут ко дну. И каждый начинал прикидывать, чем это пахнет для него. Первыми отреагировали дальние поселения. Они просто перестали платить дань. За ними зашевелились те, что покрупнее. Более крупные посёлки и фермы начали закрывать ворота перед патрулями, ссылаясь на карантин, прятать зерно, занижать урожаи. Ещё не бунтовали открыто — просто перестали бояться. А затем начались нападения... Соседние группировки, годами не рисковавшие соваться на территорию Псов, почуяли слабину и принялись пробовать границы на зуб. Удары шли уже не только по наводке Рэна — теперь били все, у кого было оружие и амбиции. Караваны горели каждый день. Варг отвечал карательными отрядами и казнями, но это не помогало. Власть утекала сквозь пальцы. Когда бунт перекинулся на шахты, стало ясно: налоги не собрать. Нужна была показательная резня. Хаго вызвался сам. Ему нужно было доказать, что он не зря занял кресло Старейшины. Хаго проснулся затемно, по привычке. В углу, на куче тряпья, сидел раб — не спал, ждал. Одеяло прижимал к груди, как щит. На скуле набухал свежий синяк. Хаго глянул на него, пытаясь вспомнить, за что вчера отвесил. Не вспомнил. Да и какая разница. Он подозвал его кивком, схватил за шкирку и резко уткнул в постель. Без слов, без лишнего взял сзади. Сбросил напряжение — и хватит. Через несколько минут уже застёгивал бронежилет — старый, но надёжный, с затёртыми пластинами. Проверил винтовку — затвор ходил мягко, магазин полный. Пистолет сунул в кобуру на бедре, запасной магазин — в карман разгрузки. Шахтёры. Самопалы и кирки. Пару месяцев назад он вытряс из их старшины дань подчистую. Они кланялись в пыль. Теперь перекрыли жилу. Соседние дыры смотрят. Если не пустить им кровь сегодня, к весне платить перестанут все. Значит, надо давить. Три машины. Головной броневик, битком набитый грузовик с двадцатью бойцами и замыкающий бронированный внедорожник Хаго. Тридцать рыл, почти все свои, проверенные. Он сидел, расставив колени, и глядел в окно. Выбрал Ущелье Стоун, потому что южные тракты простреливались конкурентами, а обход через Солончаки занял бы двое суток. Ущелье было кратчайшим путём к шахтам и казалось безопасным: его патрулировали годами. Хаго знал здесь каждый поворот. Узкий проход, камни с двух сторон, дорога петляет. Рация, как всегда, сдохла — связь здесь не держалась. Он уже привычно ударил по панели кулаком и выругался. Впереди головной броневик вдруг дёрнулся и замер. Тормоза взвизгнули, пыль взметнулась. — Чего там? — Хаго подался вперёд. — Камни, — водитель всматривался в дорогу. — Осыпь. Много. — Дави. Чего встал. Водитель тронул, но медленно, осторожно. Хаго снова откинулся на сиденье, но внутри что-то шевельнулось. Смутное, незнакомое. Скалы стояли как обычно, тени лежали как обычно, но ему вдруг захотелось поскорее отсюда. Он сунул в рот сигарету, чиркнул зажигалкой — и тут грохнуло. Машину тряхнуло так, что он влетел плечом в дверь. Водитель заматерился, руль вырвался из рук. Хаго резко обернулся — и не увидел грузовика. Только пыль, камни и серый дым. Затем всё стихло. Рация молчала. Пахло гарью. Пахло засадой. — Что за хуйня! Где грузовик?! Водитель не ответил. Он смотрел вперёд, и Хаго проследил за его взглядом. Скала над дорогой треснула и рухнула. Прямо перед капотом головного броневика. Тот вильнул, но поздно. — Из машины! — Хаго толкнул дверь, вывалился наружу, пригнулся. Винтовка в руках. Вокруг уже били — одиночными, прицельными, с двух сторон, сверху. Он вскинул голову. На гребне никого. Только камни и небо. А пули шли. — Снайперы! На скалах! — Рассредоточиться! — рявкнул Хаго. — Огонь по гребню! Люди метались, орали, падали. Один из бойцов вскинул винтовку, дал три выстрела. Четвёртый не успел — пуля сверху. Он обмяк и сполз по колесу. Хаго перезарядил, дал ещё очередь. Мимо. Он не видел целей. Только вспышки на скалах. Грохнуло ещё раз, и тут же повалил дым. Белый, едкий — явно шашка. Хаго вдохнул и закашлялся, глаза залило слезами. Он прикрыл лицо воротником, отступил, нащупал камень и засел за ним. Дым был плотный, как молоко. Вокруг орали, стреляли, но он видел только силуэты — мечущиеся, падающие. Крики стали тише. Потом стихли. Ветер сдёрнул завесу. Головной броневик горел. Грузовик лежал на боку. Его люди — кто где. Четверо ещё отстреливались у дальней скалы, но и они замолкали один за другим. Хаго хотел подняться — нога не держала. Он опустил взгляд. Штанина набухла кровью. Когда? Не помнил. Боли не было — только холод, как от металла. Он зажал рану, перекатился за камень. Винтовка. Четыре патрона. Пистолет. Всё. Выстрелы стихли. Тишина. Раздались шаги по осыпи. Хаго поднял голову. Из дыма вышел человек. Грязная куртка, спутанные волосы, черная борода. Лицо — обветренное, жёсткое, чужое. Но глаза — серые, пустые — он узнал сразу. — Рэн, — выдохнул он. — Ты... Блядь. Ты. Хаго дёрнулся к кобуре, успел выхватить ствол. Рэн выстрелил первым. В правое плечо. Ствол улетел в пыль. Хаго заорал, схватился за рану, кровь хлынула между пальцев. Попытался приподняться — простреленная нога не держала, он рухнул на бок, заскрёб пальцами по камням. Рэн подошёл. Остановился в двух шагах. Направил оружие в голову. Хаго дышал часто, загнанно. Плечо горело, нога не слушалась, но страх ушёл — вытек вместе с кровью. Осталась только злость. Чистая, горячая, почти приятная. Он смотрел на Рэна снизу вверх и чувствовал, как в груди закипает. — Ради чего? — прохрипел он. — Ты всё это... базу, людей, всё к херам... — Забрали его у меня. Теперь вы сдохнете. Хаго замер. Моргнул. Переспросил — медленно, не веря: — Ты серьёзно? — Он даже дышать перестал. — Погоди. Ты... из-за ковчежца? Из-за этого тощего пацана? Всю эту хуйню? Рэн молчал. И Хаго вдруг захохотал. Смех рванулся из горла прежде, чем он успел его остановить, — хриплый, надсадный, до спазма в простреленном плече. Боль прошила насквозь, но он только засмеялся громче. Абсурд. Грёбаный абсурд. Он смеялся и не мог остановиться. — Я-то думал, ты башкой живёшь, — выплюнул он сквозь смех. — А ты, сука, кретин. Ради одной дырки всё это... Рэн выстрелил. В голову. Короткий хлопок. Затылок разлетелся веером крови по серому камню. Тело Хаго обмякло. Пальцы разжались, пистолет остался лежать. Рэн опустил ствол. Не смотрел на тело. Развернулся и ушёл к своим. Двое уже ждали у скалы. Один держал за шкирку пацана — чумазого, трясущегося. — Лидер, — доложил боец, подталкивая парня вперёд, — убивать его? Этот был наш. Сорн. Из Третьего. Тот стоял на коленях, вжав голову в плечи, ожидая выстрела. Выстрела не было. Сорн медленно поднял глаза. Сначала увидел берцы — грязные, стоптанные. Затем штаны в засохшей крови. Поднял взгляд выше и затрясся. Лидер Рэн. Заросшее лицо, волосы, грязная куртка. От него пахло потом, пылью и гарью. Сорн смотрел и понимал: этот человек его не узнаёт. Смотрит сквозь. — Лидер Рэн, — выдавил Сорн. — Я... я не стрелял. Я не стрелял в ваших. Я не хотел с Хаго. Я... — Встань, — приказал Рэн. Голос был сухой, ровный, без интонации. Сорн подчинился. Ноги дрожали, но он встал. — Пойдёшь на базу. Передашь: Хаго мёртв. Его убил я. Следующим будет Варг. Пока он жив — я не остановлюсь. Вырежу всех. Сорн открыл рот, но слов не было. Он только кивнул — быстро, судорожно. — Повтори. Сорн сглотнул. Голос дрожал, но он выговорил слово в слово: — Хаго мёртв. Его убили вы. Пока Варг жив... вы не остановитесь. Вырежете всех. — Иди. Сорн попятился, споткнулся, развернулся и побежал. Не оглядывался. За спиной молчали. Только ветер гудел в скалах, и где-то ещё потрескивал огонь. Он бежал, пока хватало сил. Солнце поднялось и начало жечь спину. Язык распух, во рту пересохло. Пару раз он падал, обдирал колени, но поднимался и шёл дальше. Ему повезло: через несколько часов он наткнулся на дальний блокпост Псов — тот самый, что прикрывал восточные подступы. Дозорные сначала вскинули стволы, но узнали нашивку Третьего сектора. Его втащили внутрь, дали воды, задали пару вопросов. Ответы заставили старшего поста побледнеть. Сорна погрузили в машину и повезли на базу. К вечеру он уже стоял на коленях в центре зала Советов. Варг, Варра, Барка и Сефелиус смотрели на трясущегося пацана. — Говори, — глухо приказал Варг. Старик вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Парень сглотнул и начал сбивчиво, запинаясь, рассказывать: про каньон, про завалы спереди и сзади, про снайперов на скалах. Как их заперли в каменном мешке и расстреливали сверху. Как Хаго пытался отбиваться, но пули не доставали стрелков. Как потом спустился Рэн. — Сколько их было? — перебил Варг. — Я не знаю... Я не видел. Человек десять. Может, двенадцать. — Двенадцать, — повторил Варг. — Двенадцать человек положили тридцать. В зале повисла мертвая тишина. Парень замолчал. Варг шагнул к нему, нависнув черной тенью. — Почему жив ты?! — Лидер Рэн... — парень зажмурился. — Он сказал передать: «Хаго мёртв. Пока Варг жив — я не остановлюсь. Вырежу всех». Воздух в комнате словно выкачали. Варг замер. Он медленно поднял глаза и посмотрел на остальных Лидеров. Барка сидел, неподвижно глядя на столешницу, и в его единственном глазу уже крутились шестеренки сухого расчета. Варра стояла у окна, её лицо оставалось бесстрастной маской, но старик нутром почуял, как она оценивает услышанное. Сефелиус лишь слегка склонил голову, пряча взгляд. — В темницу его, — прохрипел Варг, указывая на парня трясущимся пальцем. — На рассвете — повесить за дезертирство. Охрана уволокла кричащего пацана, но Варг уже не слышал его. Стоял, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри что-то сжимается — туго, до боли. Паника. Глухая, липкая, поднимающаяся откуда-то из живота. Он вдруг ясно осознал: если не Рэн, то кто-то из них. Рано или поздно. Теперь это был только вопрос времени. *** Первые сеансы тянулись медленно и пусто. Сара оказалась другой во всём — светловолосая, голубоглазая, с прохладным, оценивающим взглядом. Там, где Лин создавала тепло, Сара держала дистанцию. Юдзу приходил, садился в кресло и отвечал ровно то, что от него ждали — ничего лишнего. «Да, чувствую себя нормально». «Нет, кошмары больше не снятся». «Всё хорошо». Она слушала, иногда кивала, иногда что-то помечала в планшете, а он просто ждал, когда закончится время. Выходил из кабинета с пустой головой и возвращался домой, где тётя Хана встречала его тёплым ужином. Сначала Юдзу искал Лин. Он знал, что она работает в этом же центре, и пару раз замечал её — в коридоре, у лифта, на выходе. Но она лишь вежливо здоровалась и проходила мимо, будто они не провели вместе несколько недель, будто он не рассказывал ей то, чего не рассказывал никому. Однажды он набрался смелости и спросил у администратора, можно ли вернуться к ней. Ему ответили: «Вашим специалистом теперь назначена Сара. Лин больше не ведёт ваш случай». И всё. Ни объяснений, ни причин. Он перестал спрашивать. После этого даже пару раз написал запрос на отмену терапии — коротко, сухо, без объяснений. Ему отказали. Прислали стандартный ответ: курс обязателен, прерывание невозможно, решение принято на основании рекомендаций комиссии. Юдзу прочитал, закрыл сообщение и больше к этому не возвращался. Просто смирился. В тот день — кажется, это была третья сессия — включили дождь. По расписанию — в этом сезоне техники давали неделю осадков, и дождевальные установки над куполом мерно гудели с рассвета. Вода стучала по стеклу тонко, монотонно, и этот звук наполнял кабинет странной тоской. Юдзу смотрел на мокрое стекло, на расплывающиеся огни улицы, и чувствовал, как внутри тяжелеет. — То, что вы в себе тащите, — оно не рассосётся само, если вы будете молчать, — сказала вдруг Сара. — С этим нужно работать. Юдзу повернул голову. — А если я не хочу работать? — Тогда оно будет работать за вас, — ответила она. — И уже работает. Кошмары, бессонница, апатия. Это не пройдёт, если вы будете просто приходить для вида. Он отвёл взгляд. Капли стекали по стеклу, искажая очертания улицы. — Вы хотели вернуться к Лин. Я понимаю. Но сейчас ваш случай веду я. И я буду делать то, что считаю нужным. Позвольте мне хотя бы попробовать. Юдзу ничего не ответил. Но на следующий сеанс пришёл без привычной тяжести в груди. Сара начала его без предисловий: — В вашей анкете с карантина указан принудительный сексуальный контакт. Систематический. С применением силы. Вы это заполнили сами. Он замер. Она смотрела прямо. — Я не прошу вас пересказывать всё сейчас. Но если мы будем эту тему обходить — всё остальное бессмысленно. Вы согласны? Он молчал. Потом кивнул. Сара начала с общих вопросов. Не «как он вас насиловал», а «как это начиналось». Юдзу рассказывал медленно, с паузами. Про начало плена. Про первую ночь. Сара слушала, не перебивая. Когда он замолчал, она спросила: — Вы упоминали приступ астмы. Когда это случилось? Юдзу рассказал. Про тот вечер, когда Рэн «наказал» его и он перестал дышать. Сара выслушала, отложила планшет. — Это было покушение на убийство. Не просто насилие. Он перекрыл вам дыхание так, что начался приступ. Если бы не наши врачи — вы бы не выжили. Юдзу смотрел в пол. Он знал это. Но услышать от кого-то другого — совсем другое. — А потом? — спросила Сара. — Что было после того, как вас вылечили? Юдзу пожал плечами. — Меня вернули обратно. В Третий сектор. К нему. Сара замерла. На секунду — всего на секунду — её лицо утратило профессиональную непроницаемость. — Вас вылечили после приступа, — медленно проговорила она, — и отправили обратно? К человеку, который этот приступ вызвал? — Да. — Кто принял это решение? — Профессор Леон, — сказал Юдзу. — Он сказал, что так будет лучше. Что если Совет узнает про изнасилование, переговоры затянутся и нас не вернут. А он договорился со Старейшиной Мирной о быстром обмене. Условием было то, что я вернусь. Сара долго смотрела на него. Потом взяла планшет и что-то записала — коротко, быстро. — После возвращения контакт продолжился? Юдзу кивнул. — И в какой-то момент поведение пустошевца изменилось? Он стал больше давать, чем требовать? — Откуда вы знаете? — Я знаю, как работает этот паттерн, Юдзу. После эпизода насилия, который чуть не закончился вашей смертью, он испугался. Не за вас — за себя. За то, что может потерять вас. И он начал компенсировать. — Но там было не только плохое! — неуверенно возразил Юдзу. — Он защищал меня и заботился. По-своему. Он не был просто чудовищем. — Я верю вам, — ответила Сара. — Но есть модель, которая это объясняет. Травматическая связь. Жертва привязывается к тому, кто причиняет боль, потому что он же даёт облегчение. Это результат манипуляции. Он заботился о вас как об объекте контроля, а не как о человеке. Вы нуждались в нём — он это использовал. Ваша психика адаптировалась. Это не слабость. Теперь вы в безопасности и должны увидеть эту конструкцию со стороны. Юдзу нахмурился. Что-то в её тоне — ровном, слишком уверенном — заставило его напрячься. — Рэн не манипулировал! Он не сидел и не думал: «Сейчас я его задобрю, а потом...» Он просто брал, что хотел, и давал, что считал нужным. Я чувствовал это. Он был таким. Искренне. — Вы уверены? — Сара посмотрела на него. Голубые глаза изучали его лицо с цепким, почти осязаемым интересом. — То, что вы описываете, очень похоже на классический груминг. Юдзу поднял глаза. — Груминг — это же растление ребёнка... — Не только. Это про уязвимость. А вы были уязвимы: пленник, без поддержки, без возможности уйти. Он был Лидером. У него — власть, у вас — ничего. Он создал условия, в которых вы зависели от него полностью. Забота, подарки, лазарет — это не доброта. Это этапы контроля. — Даже если так... Там, в Пустоши, всё по-другому. У них другие понятия отношений. Он вырос в этом. Он с шести лет... — Юдзу, — перебила Сара. — Я знаю про его детство. Вы рассказывали. Сирота, убийство, рабство. Это ужасно. Но это не оправдывает то, что он делал с вами. — Я не оправдываю! — Юдзу вскрикнул. Голос прозвучал громче, чем он сам ожидал. — Я объясняю! Он был продуктом своей среды. Он не умел иначе! Он осёкся. — Вот так. Вы наконец разозлились. Это хорошо, — Сара смотрела на него — и на её губах мелькнула лёгкая улыбка. Не насмешливая. Скорее удовлетворённая. Она откинулась в кресле, давая ему остыть, и после паузы продолжила — уже ровно: — А теперь давайте посмотрим на ситуацию трезво. Вы говорите, что были самым уязвимым и поэтому стали жертвой. Но в плену были ещё восемь наших граждан... Почему Хэин, Лукас — молодые, симпатичные парни — не подверглись насилию? Почему профессор Леон, физически слабый человек не столкнулся с этим? Они ведь тоже были в Пустоши. Среди тех же дикарей. С такими же «другими понятиями». Почему принудили только вас? Юдзу молчал. Сара дала ему несколько секунд и продолжила — голос стал ниже, но в нём появилась сталь. — Этот человек. Рэн. Внушил вам, что это было неизбежно. Что вы были обречены стать жертвой просто потому, что вы такой. Юный, заметный, слабый. Это удобная конструкция. Вы принимаете её — и тогда он уже не насильник, а почти спаситель. «Я защитил тебя от других». Но это ложь, Юдзу. Насильником был только он. И только он виноват. Не среда. Не Пустошь. Не ваша внешность. Он. Юдзу смотрел в пол. — Среди жертв насилия нет определённого типажа, — продолжала Сара, поправив светлую прядь за ухо. — Молодые, старые, красивые, некрасивые, в короткой юбке или в длинной, девушки, парни, взрослые, дети. Насилуют всех. Это не зависит от внешних факторов. Это болезнь в голове конкретного человека, который решил так поступить. В вашем случае этим человеком был Рэн. Она замолчала. Юдзу сидел, глядя в пол. Тишина стояла густая, почти осязаемая. Он просто переваривал. *** Он выдержал ещё два сеанса. Сара методично, до мельчайших деталей препарировала его связь с Рэном, и Юдзу выходил из кабинета с чувством тошноты. Он считал себя ненормальным. Ведь он вернулся с плена, сохранив внутри теплые, почти приятные воспоминания. А теперь они покрылись грязью. Юдзу даже перестал прикасаться к спрятанному под одеждой кулону. Он злился на Сару. Огрызался, защищая то, что было в Пустоши. Она всё упрощала, судила со стороны, не понимая сути их связи. Но когда наступала ночь и Юдзу оставался один, сопротивление падало. Прокручивал в голове диалоги из кабинета и понимал, что её правота перевешивает. Накануне следующего сеанса тело деревенело, а слова застревали в горле. Утром он сидел над тарелкой, бессмысленно гоняя вилкой остывшую еду. Тётя Хана пыталась его утешить, готовила любимые блюда, отвлекала. Лукас заметил изменения быстро: Юдзу стал избегать зрительного контакта, сутулился, говорил всё тише. Как-то вечером на парковой скамейке он спросил прямо: — Что происходит? — Завтра на терапию... Не хочу... — Так не ходи. Юдзу замер, неверяще глядя на него. — В смысле? Но это же приказ Совета... — Совет — не тюрьма. Мы свое уже отсидели, помнишь? — Лукас слабо улыбнулся. — Ничего они тебе не сделают. Максимум — упадет пара писем на почту. Я вот давно забил, и мир не рухнул. Юдзу посмотрел на него. Грудная клетка, до этого постоянно сжатая напряжением, вдруг расслабилась. Мысль о том, что терапию можно просто проигнорировать, раньше даже не появлялась в голове. В день следующего сеанса он просто остался в кровати. Сара присылала стандартные уведомления. Экран коммуникатора мигал, Юдзу смахивал их не открывая, хотя внутри горел стыд. Отпустило его позже — когда Лукас между делом упомянул, что Ниллу назначили другого терапевта. И Хэину тоже. Юдзу вдруг понял: дело не в нём. Значит, это не он «плохой пациент», а что-то другое. Вспомнились те взгляды в закусочной, застывшие фигуры за перегородкой. Может, показалось. А может, и нет. Но стыд точно прошёл. А потом навалилась пустота. Раньше его жизнь была расписана по минутам: учёба, практика, дежурства, экзамены. Сейчас он просыпался и не знал, что делать. Просто лежал. Потом вставал. Машинально жевал что-то на кухне. Долго смотрел на пылинки в луче света. Выходил во двор, брался за грабли, но стоило сделать пару движений, как его накрывала усталость. Хватало десяти минут, чтобы выдохнуться окончательно. Он опускался на ближайшую скамейку. Тело было тяжелым, голова — пустой. Из университета начали приходить письма об окончании академа. Юдзу долго игнорировал их, а когда прочитал, понял: он не хочет возвращаться. Медицина больше не была его призванием. Она стала напоминанием о каждом дне, проведенном в плену. Он сказал об этом Лукасу и тёте в один из вечеров, когда они вместе ужинали на веранде. Сначала они пытались отговорить — подбирали слова, мягко убеждали подождать, не рубить сплеча. Но увидели его лицо и замолчали. Тётя взяла его за руку. Лукас кивнул. И они приняли. Университет встретил его беззаботным гулом голосов. Журчал фонтан, студенты на лужайках смеялись, обсуждая зачеты. Этот мир был таким нормальным, таким правильным, что Юдзу почувствовал себя здесь лишним. Вспомнил, как он сам шёл по этим аллеям несколько лет назад. В главном холле на доске почёта даже висела его фотография с четвертого курса. Тогда он знал, зачем живёт. Теперь — не знал. В деканате администратор, услышав причину его появления, засуетилась, позвонила, и через несколько минут подтянулись профессора. Они уговаривали его — каждый по-своему. «Юдзу, вы же лучший студент на потоке», «Мы понимаем, вы пережили плен, но не рубите с плеча», «У вас редкий талант, такие, как вы нужны Ковчегу». Декан предложил компромисс: не отчислять, а продлить академический отпуск ещё на год. «Постстресс после плена — это серьёзно, — сказал он. — Никто не вправе вас торопить. Пусть пройдёт время, а там решите». Юдзу согласился. Просто чтобы закончить этот разговор. Он подписал бумаги и ушёл. Вечером в дверь неожиданно постучали. Услышав из прихожей тихий, сбивающийся голос Юдзу напрягся. Это оказался профессор Леон. — Добрый вечер, Хана. Я могу войти? Если не вовремя — я зайду в другой раз. Тётя посторонилась. Леон вошёл, и Юдзу увидел его из коридора — похудевшего, в мятом пиджаке, с какой-то папкой в руках. Он замер на пороге гостиной. Они не виделись с тех пор, как вернулись. Между ними повисла неловкость — густая, почти осязаемая. — Здравствуй, Юдзу, — Леон неловко переступил с ноги на ногу. — Мне сказали, что ты сегодня был в университете... хотел отчислиться. Леон прошёл и сел напротив. — Я понимаю, что не имею права тебя отговаривать, — начал он осторожно. — Но ты талантливый врач. Очень талантливый. Я просто хочу, чтобы ты знал: если ты когда-нибудь решишь вернуться — я помогу. Юдзу молчал. — Я должен тебе сказать кое-что ещё, — продолжил он. — Та поездка. В Пустошь. Ты не должен был там быть. Ты был студентом. Я включил тебя в список, потому что... я думал, это будет полезно. Хотел дать тебе шанс. А вместо этого... — Он запнулся. — Я виноват. Я отвечал за тебя. И мне так жаль, Юдзу. Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь это простить. Тётя Хана, присевшая на подлокотник его кресла, мягко добавила: — Вы не могли знать. Никто не мог. Юдзу немного подался вперед, заставляя Леона поднять глаза: — Профессор... я правда не виню вас. Не корите себя за моё отчисление. Спасибо, что пришли. Эти слова не исцелили Леона мгновенно, но его плечи едва заметно опустились. Он снял очки, долго протирал их дрожащими руками, пряча влажные глаза. Посидев ещё немного в неловкой тишине, он поднялся, оставив свою папку на журнальном столике. Когда за ним закрылась дверь, Юдзу опустил взгляд на стол. Из-под картонной обложки выглядывали учебные планы и пожелтевшая характеристика, написанная Леоном год назад: «Исключительно способный студент. Рекомендую для участия в выездных миссиях». Чуть позже пришёл Лукас. Он принёс с собой пиво — себе обычное, Юдзу безалкогольное. Ночь под куполом Ковчега была тёплой и тихой. Позже они перебрались на ступеньки веранды. Юдзу молча отдирал краску с жестяного бортика своей банки. Лукас щёлкнул ключом, сделал большой глоток и вытер губы тыльной стороной ладони. — Я тоже решился и забрал рапорт, — ровно сказал он, глядя куда-то в сторону светящихся магистралей центра. — Совсем ушёл. Из армии, из академии. Юдзу перестал ковырять банку и поднял на него глаза. — Будем искать себя вместе, — улыбнулся Лукас. Он протянул свою банку. Юдзу молча потянулся навстречу. Жестянки глухо стукнулись друг о друга. Они ничего больше не обсуждали. Просто сидели в темноте и пили. Зато на следующее утро друг заявился в девять. Спортивная сумка на плече, в руках — запасная пара кроссовок. Никакие отговорки не сработали: через час Юдзу уже стоял перед турникетами того самого нового спорткомплекса. Вблизи здание казалось ещё массивнее, чем тогда, с балкона. Огромный фасад из стекла и матового металла. Внутри было прохладно и приятно пахло: свежей побелкой и новыми резиновыми матами. Жизнь здесь кипела. За панорамным стеклом слева виднелся бассейн с идеально голубой, подсвеченной водой — там кто-то ритмично рассекал дорожки. В центре зала, уходя под самый свод комплекса, высился скалодром с яркими цветными зацепами. Откуда-то сверху доносился ритмичный, глухой стук: кто-то бросал тяжёлую штангу на прорезиненный пол. Юдзу замер у стойки администратора. Яркий свет резал глаза. Вокруг ходили стройные люди в спортивных костюмах — громко разговаривали, смеялись, пили из шейкеров. Эта суета оглушала. — Так, — Лукас бесцеремонно пихнул его локтем в бок и всучил магнитный браслет от шкафчика. — Начнём с беговых дорожек. Пошли, пока я не передумал искать себя в спорте. Девять месяцев, проведённых по большей части в лазаретах и тесных помещениях без нормального движения, не прошли даром. На беговой дорожке Юдзу начал задыхаться уже через несколько минут бега. Мышечная масса, которой и раньше было немного, растаяла окончательно. В выданной комплексом просторной футболке он чувствовал себя угловатым и тощим. Лукас же, бежавший на соседней дорожке, даже не сбил дыхание. Пустошь изменила его. За те месяцы плена, когда он начал тренироваться вместе с Псами, друг стал гораздо выносливее. — Хватит с тебя кардио для первого раза, — Лукас нажал кнопку остановки на панели тренажёра Юдзу. Полотно плавно замедлилось. — Теперь к железу. Попробуем подтягивания. Посмотрим, что у тебя осталось от прежней хватки. Они подошли к зоне свободных весов. Вдоль зеркальной стены тянулся ряд турников разной высоты. Юдзу встал под самым высоким. Металлическая перекладина тускло поблескивала в свете ламп. Он запрокинул голову, прикинув расстояние. До плена он был одним из лучших в упражнениях на хват — лёгкий, цепкий. Сейчас же собственное тело казалось чужим и неповоротливым. Он сделал короткий вдох, чуть присел и резко оттолкнулся от пола, вытягивая руки вверх. Пальцы лишь вскользь мазнули по холодному металлу. В памяти вдруг вспыхнул тот грубый, рывок вверх, пальцы Рэна, глубоко вдавившиеся в кожу, и его тяжёлое, влажное дыхание, опаляющее обнажённую поясницу. В ушах тихо, почти интимно, прошелестел его голос: «Ну? Держишься?». Юдзу жёстко приземлился на носки, едва не потеряв равновесие. Сердце колотилось так, словно хотело проломить рёбра. — Эй, ты чего завис? — голос Лукаса прозвучал громко, возвращая в реальность. — Помочь? Юдзу вздрогнул. Резко одёрнул футболку вниз, словно защищаясь, и сглотнул вставший в горле ком. Яркий свет ламп снова ударил по глазам, возвращая запахи свежего пластика и резины. — Нет, — Юдзу быстро отвёл взгляд и шагнул к турнику пониже. — Я сам. Просто... мышцы отвыкли. Он взялся за перекладину среднего турника, чувствуя, как холодный металл немного остужает горящие ладони. Сосредоточился на дыхании, отгоняя от себя пугающие мысли о Рэне как можно дальше, и с усилием потянул своё тело вверх. Спортзал оказался лучшим лекарством. Движение разгоняло апатию, возвращая Юдзу контроль над собственным телом. Лукас тоже был в своей стихии. Высокий, фактурный, вечно улыбающийся — он легко собирал на себе восхищенные взгляды посетителей комплекса. Лукас составил две программы. Себе — жёсткую, боевую: скорость, координация, взрывные серии. Юдзу — мягкую, восстановительную: растяжка, дыхание, плавные движения. Он признался, что многое взял из тренировок Псов. Никаких сложных тренажёров — только тело и задача стать быстрее, выносливее. Лукас адаптировал это под зал, и результат был заметен сразу. Его техника привлекала внимание. Люди останавливались, смотрели, потом подходили с вопросами, а позже — просили помочь с программой. Уже через пару недель вокруг него собралась небольшая группа. Он весело отшучивался, что открывает свой фитнес-клан, но было видно: ему это доставляло удовольствие. Юдзу сидел на скамье, вытирал пот с лица и смотрел, как Лукас показывает кому-то технику подтягивания. «Вот так, — думал Юдзу. — Мы выжили. Мы дома. Мы пробуем». Он не знал, что будет завтра. Но сегодня он пришёл в зал. Сегодня он проснулся. Сегодня он двигался. И это уже было больше, чем он мог ожидать от себя пару недель назад.