Метка

Солнечный свет мягко пробивался сквозь жалюзи, заливая комнату тёплым золотистым сиянием. Юдзу приоткрыл глаза, ощущая непривычную лёгкость. Сон ещё удерживал его в своих объятиях, когда он почувствовал прикосновение к бедру. Он вздрогнул, ещё не открывая глаз, и сонно пробормотал: — Рэн… Тишина. Пальцы сжали что-то мягкое, плюшевое. Юдзу открыл глаза и увидел старого медведя — выцветшего, с оторванным ухом, с которым любил играть в детстве. Тётя, должно быть, положила его сюда, пока он спал. Или он сам в забытьи прижал его к себе. С кухни доносился тихий звон посуды и шкворчание масла. Он полежал ещё минуту, прижимая медведя к себе, потом встал и босиком прошёл на кухню. Хана стояла у плиты. Увидев его, она обернулась и с улыбкой сказала: — Доброе утро, соня. Садись скорее, всё уже готово. Завтрак прошёл тихо и удивительно уютно. Они сидели за маленьким кухонным столом, пили чай, ели блинчики с вареньем, и разговаривали. О том, что розы в саду зацвели. О том, что соседка родила тройню. О том, что в городе открылся новый парк, и туда стоит как-нибудь сходить. Ни слова о плене. Ни слова о Пустоши. Юдзу не хотел поднимать эту тему. Тётя не настаивала. Служба безопасности настоятельно рекомендовала не показываться на улицах в светлое время суток, чтобы не привлекать внимание репортёров и избежать лишнего ажиотажа. Они с тётей возились в их собственном дворике, готовили вместе ужин, смотрели комедии и просто заново учились быть вместе. В один из вечеров Хана достала с верхней полки старый альбом — потрёпанный, с выцветшей обложкой. Они сидели на диване, прижавшись плечом к плечу, и перелистывали страницы. Вот они вдвоём на празднике урожая — Хана смеётся, а он держит в руках тыкву размером с себя. Вот Юдзу в шесть лет — с огромным ранцем за спиной, в школьной форме на вырост. — Ты всегда был таким умным, — сказала она, проведя пальцем по старому снимку. — Даже в детстве. Как маленький профессор. Юдзу ничего не ответил. Просто прижался щекой к её макушке и вздохнул — тихо, почти неслышно. Хана закрыла альбом и отложила в сторону. Через минуту он уже спал, уронив голову ей на плечо. Днём было почти хорошо. Но по ночам приходило другое. Стоило ему закрыть глаза, безопасный мир Ковчега растворялся. Ему снились липкие, удушающие поцелуи, пугающая тяжесть чужого тела и жёсткие ладони, медленно поднимающиеся по бёдрам. Он просыпался посреди ночи со сбитым дыханием, чувствуя мучительный, постыдный стояк и влагу между ног. Серебряный кулон от Рэна, спрятанный под подушкой, холодил пальцы — и он сжимал его, сам не зная зачем. Может быть, чтобы убедиться, что это всё было на самом деле. Может быть — чтобы убедиться, что оно закончилось. Иногда он подносил кулон к губам. А утром ненавидел себя за это. Через несколько таких ночей пришло осознание: сам он не справится. Ему нужна помощь. Он связался со службой безопасности через коммуникатор — коротко, сухо: «Я хотел бы возобновить сеансы с психотерапевтом». На том конце не задавали лишних вопросов. Через час у ворот уже ждала машина. Центр, куда его привезли, находился в административном районе — светлое, высокое здание с панорамными окнами и длинными коридорами. Никаких вывесок, только номер на пропуске. На входе его встретила администратор — женщина с приятной улыбкой — и проводила в кабинет на третьем этаже. Когда Юдзу вошёл, Лин уже сидела в кресле — с планшетом на коленях, спокойная, как и в прошлый раз. Она не изменилась: та же манера слушать, чуть склонив голову набок, тот же мягкий, успокаивающий тон. Первый сеанс Юдзу просидел, сцепив руки в замок и пряча глаза. Отвечал коротко, иногда односложно. Психотерапевт не давила. На второй сеанс он решился. — Мне снятся сны, — выдавил глухо, глядя в пол. — Какого рода сны? — спросила Лин аккуратно. Юдзу сжал пальцы на коленях так, что побелели костяшки. Молчал минуту. Другую. — Сексуальные, — выдавил он наконец. — С ним. Лин не стала уточнять, кто такой «он». Она уже знала. Вместо этого спросила: — Вы просыпаетесь с чувством страха? Или с чем-то другим? Юдзу поднял глаза — впервые за весь сеанс. — Со стыдом, — сказал он. — Мне стыдно. Потому что во сне я... не сопротивляюсь. — Юдзу, сны — это не команда вашему сознанию. Это работа вашей психики, которая пытается переработать полученный опыт. То, что вам снится, не делает вас плохим или грязным. Это просто сны. В другой раз она спросила: — Что вы чувствуете к человеку, который сделал это с вами? Юдзу долго молчал, разглядывая свои пальцы. — Я не знаю, — сказал он наконец, и голос его упал до шёпота. — Я... я не могу ненавидеть его. Самого Рэна. Лин молчала, но в этом её молчании не было давления. — Я ненавижу то, что он делал, — продолжал Юдзу тихо, почти себе. — Ненавижу, как он трогал меня, как заставлял, угрожал, как контролировал каждый мой шаг. Он замолкал. Собирал слова, которые всё время разбегались. — Но самого Рэна… не знаю… Мне кажется, я никогда не испытывал к нему ненависть. Когда я думаю о нём самом... у меня в голове всё путается. — Что именно путается? — мягко спросила Лин. — В нём была такая сила, — Юдзу нахмурился. — Не только физическая. Он никогда не сомневался. Никогда не колебался. Просто шёл и делал. А я всю жизнь всего боюсь. И когда ты рядом с кем-то таким... Я уважал его за это. Он нервно перебрал ткань брюк на колене и опустил глаза. — С одной стороны, я всё понимаю. Я понимаю, зачем он меня держал. Это была похоть. Ему просто хотелось брать меня, использовать моё тело, потому что я не мог дать отпор. Юдзу поднял на Лин растерянный взгляд. — Но вне этого... он никогда не притворялся хорошим. Если он давал что-то — подарки, еду, защиту — он никогда этим не попрекал. За всё время он ни разу не сказал: «Я столько для тебя сделал, а ты неблагодарный». Он перевёл дыхание, словно собираясь с мыслями. — Я пытаюсь связать это в голове. То, как он меня контролировал. Ему ведь часто было абсолютно плевать, чего я хочу. Он не спрашивал моего мнения. Распоряжался мной, как собственностью. Но иногда... он вёл себя так, будто я — его смысл жизни. Будто он готов пойти на что угодно ради меня. Как можно относиться к человеку как к бесправной вещи и одновременно — как к самому ценному, что у тебя есть? Я не понимаю, как это уживается в одном человеке. Лин смотрела на него долгим, внимательным взглядом. — Юдзу, вспомните, что вы рассказывали о его детстве. Сирота. Убийство в шесть лет. Рабство. Как, по-вашему, человек с таким опытом может строить отношения? Она чуть подалась вперёд. — Он мог ценить вас. Но чужая потребность не оправдывает насилия. То что вы ему нравились — не значит, что он имел право распоряжаться вашей жизнью. Юдзу поднял на неё измученный, блестящий от подступающих слёз взгляд: — Я должен ненавидеть его? — Вы ничего не должны, — твёрдо сказала Лин. — Есть только то, что вы чувствуете на самом деле. — А если я сам не понимаю, что я чувствую? — Тогда мы разберёмся вместе. Постепенно. Без спешки. Столько, сколько вам потребуется. Юдзу выдохнул. Впервые за долгое время — свободно. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не за что, — психотерапевт улыбнулась. — Мы ещё вернёмся к этому. Много раз. Исцеление не терпит спешки, Юдзу. Сегодня вы сделали очень важный шаг. Юдзу вышел из центра с непривычным чувством — будто внутри чуть-чуть разжалось то, что было сжато в кулак все эти недели. Вечер прошёл тихо. Они с тётей даже посмотрели ещё одну серию комедии, и он поймал себя на том, что смеётся. После ужина он помог вымыть посуду и лёг спать без привычного страха перед тем, что приснится. А через день пришло приглашение на ужин от Лукаса. Машина ждала у ворот ровно в шесть — чёрный электрокар с тонированными стёклами и личным водителем. Тётя Хана поправила Юдзу воротник, и они сели в салон. Дом семьи Лукаса стоял за городом — большой, двухэтажный, с ухоженным садом и широкой террасой. Когда-то, сразу после переезда из Форта, они жили по соседству, в скромной квартире в их районе. Там они провели года два, не больше, а затем перебрались сюда, в богатый пригород. Но даже когда их финансовое положение изменилось, Лукас и его родители никогда не смотрели на них свысока. Напротив — помогали, чем могли, и дружба между семьями только крепла. На крыльце их встретил сам Лукас — радостный, сияющий, в безупречно отутюженной рубашке. Он крепко, до хруста рёбер обнял Юдзу, галантно поцеловал руку Хане, а затем провёл гостей внутрь. В гостиной, залитой тёплым светом, на диване сидели его родители. Карла — высокая, смуглая, с той же красивой улыбкой, что у сына, — подскочила первой. Она обняла Юдзу тепло, по-матерински, и отстранилась, вглядываясь в лицо. — Осунулся! Бедный мальчик. Ничего, сегодня я тебя откормлю. Следом из кресла поднялся отец Тео — седой, грузный, с выправкой старого военного, который даже на пенсии не разучился держать спину. Он протянул руку, и Юдзу почувствовал знакомый крепкий хват. — Рад видеть, сынок. Наслышан. Не каждый бы выдержал. — Спасибо, господин Тео. — Брось ты этого «господина». Зови дядя Тео. Мы ж не в строю. Ужин был великолепным. Хозяйка дома расстаралась на славу: запечённая птица, гарниры, несколько видов салатов, свежий хлеб, графины с соком и вином. Ели, смеялись, болтали о пустяках. Лукас вспоминал про то, как он в детстве лазил через забор к пожилому соседу за яблоками. Карла вспоминала, как Хана учила её печь морковный пирог. Тео подливал вино и добродушно травил байки. Мужчина долго молчал, глядя на Юдзу поверх очков, пока остальные болтали о своём. Когда за столом на секунду стало тише, он заговорил — без обычной своей командирской громкости: — Юдзу, всё хотел сказать. Лукас мне докладывал. Как ты работал, как людей вытаскивал, медицину на базе поднимал. У тебя настоящий внутренний стержень. Горжусь. Юдзу смутился и опустил глаза к тарелке. — Пап, ты его сейчас до смерти засмущаешь, — хмыкнул Лукас. — Я называю вещи своими именами, — Тео добродушно усмехнулся. — Знаешь, Юдзу, будь ты девушкой, мы бы уже планировали свадьбу. Ты единственный человек в Ковчеге, чьё влияние на нашего оболтуса идёт ему исключительно на пользу. Лукас не стал спорить. Просто откинулся на стуле и сказал уже тише, без улыбки: — Между прочим, вы бы знали, сколько народу там, в Пустоши, вокруг него крутилось. Я серьёзно. Иногда реально за него боялся — среди этих дикарей. Юдзу вспыхнул: — Неправда. Ты больше привлекал внимания. У Лукаса там целый фан-клуб был. Его даже чуть не подстрелили из-за ревности! Карла, которая как раз подносила бокал ко рту, замерла: — Стоп. Что значит «чуть не подстрелили»? — Долгая история, мам. Не бери в голову. — Ничего себе «не бери в голову»! В тебя стреляли? — Мимо, — успокоил её Лукас. — Всё живы. Тео шумно выдохнул и вернулся к своей мысли: — Вот о чём я и говорю. Куча девиц, стрельба, драмы — а невестку нам когда приведёшь? Тебе уже двадцать пять. — Я женюсь, как только Юдзу женится, — лениво отозвался Лукас. Карла подняла бровь: — Юдзу всего двадцать три, и он медик. Ему ещё карьеру строить, а не о свадьбе думать. — Вот! — Лукас развёл руками с видом победителя. — Так что ждите. После ужина Карла повела Хану в сад — показывать новые клумбы. Юдзу знал, что за эти месяцы они особенно сблизились: вместе ухаживали за розами, вместе держались, когда новостей не было слишком долго. Сад стал их общим убежищем. Тео утащил парней в бильярдную. Лукас с отцом тут же затеяли партию, а Юдзу сидел в сторонке, наблюдая за их игрой. Когда гости засобирались домой, Лукас вышел проводить их к машине. Уже у двери он придержал Юдзу за локоть и негромко сказал: — Ты как? Нормально? Юдзу кивнул. — Большое спасибо за приглашение. Всё было очень вкусно. Лукас кивнул и вдруг добавил: — Слушай, через пару дней бои без правил. Наши против Капитолия. Я уже взял нам билеты. Пойдём? Юдзу замер. — Но нам же запретили выходить? — Не запретили, а рекомендовали не светиться днём, — усмехнулся Лукас. — Пойдём вечером, в тёмное время. Никто и не заметит. Юдзу помедлил секунду, потом кивнул. — Ладно. Давай. Лукас посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом просто обнял — крепко, по-братски — и отпустил. *** Всю следующую неделю Юдзу продолжал ходить к Лин. Сеансы стали для него чем-то вроде островка — местом, где можно было говорить то, что он сам от себя прятал. Всё шло ровно, пока однажды он не сорвался. — Я злюсь на него, — сказал он вдруг, глядя в пол. — Не просто злюсь. Обижен. Сильно. Лин чуть подалась вперёд. — На Рэна? — На него. — Юдзу сжал кулаки на коленях. — Он заставил меня к нему привыкнуть. Понимаете? Он сделал так, что я не мог без него. Он был всем — защитой, угрозой, единственным, кто рядом. Он привязал меня к себе, а потом… когда я ответил ему, он просто исчез. Как будто выбросил. Наигрался и бросил. Он замолчал, часто дыша. Лин не перебивала. — Я не должен хотеть, чтобы он попрощался, — тихо добавил он. — После всего, что он сделал… это же глупо. Но я всё равно чувствую это. Мне обидно. Будто меня использовали и выкинули. Лин помолчала, потом сказала: — Это не глупо. Прощание — это завершение. Ты не получил завершения. Имеешь право злиться. Имеешь право хотеть, чтобы тебя не просто отпустили, а отпустили по-человечески. Даже от того, кто был с тобой жесток. Юдзу выдохнул — и впервые позволил себе эту злость, не пытаясь её оправдать. Через пару дней они с Лукасом пошли на бои. Это был частный клуб на окраине города — не подполье, но и не официальная арена. В основном среди зрителей были военные, много молодых парней. Они взяли по стакану и сели в третьем ряду. Бойцы вышли на ринг. Ковчежец — высокий, сухой, с идеальной техникой. Капитолиец — мощный, ниже ростом, действовал грязнее, но напористо. — Я раньше думал, что это лучшие бойцы, которых я видел, — негромко сказал Лукас, когда объявили перерыв. — До Пустоши, — добавил он. Юдзу покосился на него. — Там даже простые ребята двигались иначе, — продолжил друг, глядя на ринг, но явно не видя его. — Не знаю, как объяснить. Здесь красиво — стойки, блоки, финты. А там… по-настоящему. Будто каждая драка может быть последней. Он замолчал. — Знаешь, я как-то сцепился с одним из Псов на базе. Думал — я же занимался, я не слабак. — Лукас хмыкнул. — Он меня положил за минуту. Даже не запыхался. Юдзу помолчал, потом тихо сказал: — Минуту против пустошевца, который с детства дерётся. Лукас, это не стыдно. Это на самом деле впечатляет. Лукас покосился на него. — Думаешь? — Конечно. Лукас хмыкнул, но было видно, что ему приятно. Они снова повернулись к рингу. Капитолиец как раз провёл удачный захват, толпа взревела. После боя, когда они уже пробирались к выходу, в толпе мелькнули знакомые лица. Нилл — он размахивал руками и что-то громко доказывал. Рядом стояли инженеры Хан и Роко. — О, гляди, наши, — Лукас махнул им рукой. Нилл обернулся, узнал их и расплылся в улыбке. — Вы тоже на бои? Ну как вам? Я вот говорю — столичный грязно работает, но наш ему всё равно наваляет. — Уже навалял, — хмыкнул Хан, кивая на табло. Разговорились. Решили, что просто так расходиться глупо, и Нилл предложил посидеть где-нибудь. В этом районе все заведения были забиты — бои собрали толпу. Поэтому ушли в соседний квартал, где было потише. В закусочной пахло жареным мясом и свежим хлебом. Народу было немного. И первым, кого они заметили, оказался Хэин — он стоял у стойки, уткнувшись в смартфон, и явно ждал свой заказ. У его ног на поводке сидел пушистый щенок — светло-рыжий, с закрученным хвостом и чёрной мордочкой. — Хэин! — окликнул его Нилл. Тот поднял голову, и на его лице мелькнуло искреннее удивление, сменившееся радостью. — О, вы тоже здесь? — он убрал телефон в карман. — Вот так встреча. Все по очереди поздоровались с ним за руку. Юдзу тем временем присел на корточки и тут же растаял. — Это акита-ину, — пояснил Хэин, заметив его реакцию. — Сестра подарила в честь возвращения. Щенок немедленно лизнул Юдзу в нос, и все засмеялись. Хэина уговорили остаться, и вскоре вся компания устроилась за длинным столом в углу. Заказали пиво и закуски. Юдзу удивлённо заметил: — А с каких пор в закусочных алкоголь продают? Раньше же только в специализированных магазинах можно было. — Да тут много что изменилось, — отозвался Нилл. — Пока нас не было, состав Совета сменился. Новые, видимо, решили, что народу надо расслабляться. Алкоголь теперь в половине заведений. Юдзу покрутил бутылку в руках, понюхал и осторожно сделал глоток. Неприятный вкус тут же опалил язык. Перед глазами на секунду вспыхнула комната Рэна и лёгкое, сладкое вино. Юдзу сильно закашлялся, прижимая ладонь к губам. Лукас, сидевший рядом, хмыкнул и несколько раз прохлопал его по спине: — Не заходит? — Нет, — выдавил Юдзу. В итоге заказал себе сок. Остальные пили пиво — кружка за кружкой, быстро хмелея и расслабляясь. Юдзу слушал их разговоры о том, как жил город эти девять месяцев, гладил пушистого щенка, который уснул прямо у него на коленях, и чувствовал, как внутри постепенно отпускает натянутая струна. К ночи пива на столе заметно убавилось, кружек становилось всё больше, а голоса парней — громче. Нилл развалился на стуле, лениво крутя в пальцах пустой бокал, и вдруг задумчиво протянул: — Слушайте... а вот честно. Никто не скучает? — По чему? — Лукас поднял бровь. — По Пустоши, — сказал Нилл, и за столом стало тихо. Лукас нахмурился: — Ты серьёзно? Там же жрали баланду, спали на нарах. Чего там скучать? — Брось, Лукас. Нары — фигня, к этому привыкаешь. Я по их честности скучаю. В Пустоши если ты нравишься — тебе в глаза это говорят. Если не нравишься — прямо шлют лесом. А женщины их — это же чистый порох! Наши по сравнению с ними — пресные. Вам честно скажу — я таких, как пустошевки, нигде вообще не встречал. — Есть такое... — Хан глубоко вздохнул, подпирая подбородок ладонью, и согласно кивнул. — Была у меня там одна... Ната звали... Редкая женщина, до сих пор из головы не идет. А ещё у меня сама Лидер Варра материал взяла. Пришла и прямо сказала: «Мне нужен наследник». Понятно, ребёнка я не увижу. Но моя кровь теперь будет Пятым сектором рулить. Я там наследие оставил. А тут вернулся — и снова обычный винтик на заводе. — Там наш интеллектуальный ресурс был на вес золота, — подхватил Хэин. — А тут — рядовые граждане. Да ещё и отставшие на девять месяцев. Я открываю свежие протоколы и понимаю, что стандарты полностью обновились. Чувствую себя абсолютно профнепригодным. — Он перевёл взгляд на Юдзу. — Тебе-то, повезло, ты ещё студент, в университете профессора всё заново разжуют и на пальцах покажут. Юдзу почувствовал, как внутри всё болезненно сжалось. Он опустил взгляд на спящую собаку, боясь выдать себя. В университете ему ничего не разжуют, потому что он сам... он больше не был готов быть медиком, но сказать об этом вслух не мог. Тёплый комок вдруг исчез с колен — щенок спрыгнул и бесшумно потрусил вглубь зала. Юдзу поднялся вслед за ним, просто чтобы сбежать от удушливых мыслей. Шаг, другой. Он обогнул плетёную ширму и застыл. Звуки за его спиной — хохот Нилла, болтовня Хана — словно отрезало глухой стеной. В общем зале царила тишина. За ближайшим столом сидели несколько человек. Мужчина замер с поднесённым к губам бокалом, женщина — с вилкой у самого рта. И все, как один, смотрели в сторону их стола. Застывшие. Беззвучные. Щенок тявкнул — и наваждение исчезло. Люди снова заговорили, задвигались, один подозвал официантку. Обычный вечер в закусочной. Ничего особенного. Юдзу медленно попятился, прижал щенка к себе и на негнущихся ногах пошёл к столу. Он мог поклясться: ещё секунду назад они сидели иначе. Молча. Глядя в одну точку. Изучая. Слушая. И от этого стало не по себе. Он вернулся к столу и сел, всё ещё прижимая щенка к груди. Голос прозвучал громче, чем он хотел: — Там люди, им всё слышно. Нилл, уже пьяный, отмахнулся: — Да и что? Мы ничего такого не говорим. Обычный разговор. — Я знаю, — поёжился Юдзу. — Просто... пожалуйста, потише. Он оставил свою часть оплаты на стол и стал собираться. — Я, наверное, пойду. Лукас сразу поднялся. Нилл и остальные попытались возразить, но он уже накидывал куртку. Через минуту они с Лукасом стояли на пустой улице, и Юдзу только там выдохнул по-настоящему. На следующий день он пришёл в центр к назначенному времени, но за стойкой администратора его встретили неожиданной новостью: Лин больше не сможет вести его сессии. Причины не объяснили — просто сообщили, что ему назначен другой специалист. В кабинете сидела женщина, которую он раньше не видел. Светлые волосы, светлые глаза, сдержанная улыбка. Она встала и протянула руку: — Здравствуйте, Юдзу. Я Сара. Теперь я буду с вами работать. Юдзу пожал её ладонь. Рука была холодной. Сара жестом указала на кресло: — Присаживайтесь. Давайте начнём. *** Месяц. Ровно месяц горизонт оставался пустым. Совет объявил награду за поимку Рэна. Охотники перерыли каждую канаву от северных хребтов до южных солончаков. Ничего. Он растворился в сухом воздухе, словно его никогда не было. И тогда Псы начали шептаться. — Лидер был на пике. Власть, люди, ресурсы. Кто добровольно от такого уходит? — Никто. — Вот и я о чём. Его убрали. А награда — это цирк для дураков. — Кому выгодно, чтобы он исчез? — А сама подумай. — Мирна? — Тсс. В курилках, в очередях к раздаче, в общих бараках после отбоя — везде звучало одно имя. Сначала тихо, с оглядкой на патруль. Потом громче. — Помните Айка? Зять Мирны. Тот что женат был на её дочери. Тоже Лидер. Тоже умер. — Его ж вроде в стычке... — Ага. И тело опознали только по шрамам. Удобно, да? — Старая ведьма. — Двоих сгубила. Сначала зятя, потом Рэна. Две женщины у раздачи переглянулись: — Говорят, Лидер Рэн с Айрин помолвлен был. А она, значит, с профессором ковчежским спуталась. — Да ты что? С этим, старым? — С ним. Говорят, понесла даже. — Ой, не может быть... — А ты у Ирмы спроси. Она медсестрой работала. — А где сейчас Ирма? Тишина. — Вот именно. Бойцы у оружейной стены: — Да, залетела она от старика. А Рэн про невестушку узнал — и помолвку отменил. — А кому порченая нужна? — Вот Мирна и взбесилась. Сначала внучку свою не уберегла, а как Рэн её отверг — так и его не стало. — Слышь, а ты знаешь, что Лидер на этого ковчежца, ну, медика бледного, говорят, целое состояние просадил? — Да ладно? — Серьёзно. Жрачку ему лучшую, дары, лазарет отдельный. Мужики говорят, совсем башню снесло. Как приворожённый ходил. Может, девчонка поэтому и повелась на старика — от обиды. А Мирна за это его... — Да какая разница. Итог один. Старая ведьма. И внучка её — шалава. Айрин не слышала этих слов. Она слышала только тишину, которая обрывалась при её появлении. Шла по коридору к столовой. Бойцы у распределителя воды — она ещё издалека слышала их голоса — при её приближении замолкали. Она проходила — и за спиной разговоры возобновлялись, но тише. В столовой она поставила поднос на стол, где сидели девушки. Те переглянулись. Одна пробормотала что-то про дела. Вторая поднялась молча. Третья даже не посмотрела — просто взяла свою тарелку и пересела за другой стол. Айрин осталась одна. Кап. Где-то капала вода. Или это просто тишина так звенела. Шлюха. Она вздрогнула. Нет, никто не говорил. Просто показалось. Она ела, глядя в тарелку, и чувствовала, как воздух в столовой становится гуще. Кто-то за соседним столом слишком долго смотрел. Кто-то у выхода обернулся. Она не поднимала глаз, но кожей ощущала каждый взгляд — липкий, изучающий, брезгливый. Кап. Шлюха. Она вышла. Коридор был пуст, но тишина давила сильнее. Айрин казалось, что само пространство сжимается вокруг неё, что лампы под потолком гудят это слово, что стены повторяют его. Кап. Кап. Кап. Шлюха. Шлюха. Шлюха. Она ускорила шаг. Коридор сворачивал к жилым блокам. Здесь никого не было, но шёпот стал громче. «Сразу ноги раздвинула перед стариком». Она побежала. Ноги несли её сами, а в ушах стоял звон, и стены мелькали мимо, и шёпот нарастал, превращаясь в многоголосый хор. Шлюха. Шлюха. Шлюха. Шлюха. Шлюха. Шлюха. ШЛЮХА. Она вбежала в комнату, захлопнула дверь, прижалась к ней спиной и зажала уши ладонями. Тишина. Сползла по двери на пол и долго сидела так, приходя в себя. Поднялась и подошла к столу. В ящике лежали письма. Она писала их Леону каждую неделю, с того самого дня, как его увезли. Знала, что не сможет отправить. Но всё равно писала. «Забери меня отсюда. Ты обещал. Сказал подождать месяц. Ты говорил, что разведён, что давно не живёшь с женой. Ты говорил, что в Ковчеге я получу гражданство. Что женишься на мне. Ты говорил...» Она подошла к окну. За ним — унылая Пустошь. Серое небо, серый песок, серые стены. Ни зелени, ни просвета. Только ветер, который носит пыль от горизонта до горизонта. Она прижала письмо к груди и закрыла глаза. Мирна вошла без стука. Увидела внучку на полу у окна, бледную, с застывшим взглядом. Опустилась рядом, взяла за руку. Ладонь была холодной. — Айри. Что с тобой? Айрин молчала. Потом заговорила — тихо, глядя в стену. О том, что люди говорят. О том, как замолкают при её появлении. О том, что больше не может. Мирна слушала. Лицо её не менялось, но пальцы, сжимавшие ладонь внучки, побелели. Когда Айрин замолчала, Мирна поднялась. Она не сказала ни слова. Просто вышла. В ту же ночь каратели Четвёртого сектора выволокли троих на площадь. Тех, кто попался на горячем в столовой. Им не просто пустили кровь — им показательно отрезали языки, а после вздёрнули на цепях у внешнего периметра. «За измену и подрыв авторитета Совета». Мирна думала, что страх задушит слухи. Ошиблась. Слухи смолкли, но озлобленность никуда не делась. Теперь, когда Айрин выходила в сектор, вокруг неё образовывался мёртвый вакуум. Бойцы больше не шептались — они провожали её тяжёлыми, волчьими взглядами. В этих взглядах не было слов, но читалось всё: «Из-за тебя». Из-за неё повесили их товарищей. Из-за неё пропал Рэн. Из-за неё, из-за неё, из-за неё. Айрин перестала выходить. Сначала — из сектора. Потом — из комнаты. Еду ей приносили под дверь. Она сидела у окна, смотрела на серое небо и ждала. Сама не зная чего. В такой же тишине, только глубже — в самом подвале базы, в тесной каморке без окон, — сидел Ганц. Его изоляция была иной. Никто не шептался за его спиной. Никто не провожал его взглядами. Его просто вычеркнули. Забыли в этой каморке, как забывают сломанный инструмент в углу. Но его дверь не запиралась для тех, кто помнил о нём. Парни приходили под покровом ночи, приносили табак, садились на пол и тихо докладывали обстановку. Кто из командиров пока держится, а кто уже прогнулся под Хаго. Что происходит на базе. Ганц слушал. Не перебивал. Только желваки ходили на его лице. Напряжение сковывало не только Третий сектор. В Пятом, время тоже стремительно истекало — но там оно было связано с другой кровью. Амалия была уже на сносях. Огромный живот мешал ей ходить, лицо осунулось от постоянного ожидания схваток. Варра курила одну самокрутку за другой, рявкала на охрану и лично проверяла медицинские припасы. Все ждали этого ребёнка. Амалия верила, что всё будет хорошо. Она была молода, здорова, и Варра лично следила за каждым её шагом. Но Варра знала: в Пустоши вера не спасает. Можно родить здорового ребёнка — и потерять его через неделю. Мирна знала это лучше всех. Он уже давно перестала помнить их лица по отдельности. Семь детей. Четыре сына, три дочери. Все слились в одно лицо — детское, бледное, мёртвое. Пустошь забирала их по одному, неторопливо. Лихорадка, заражение крови, несчастный случай. Все уходили рано. Осталась одна — Рина, самая младшая, самая любимая. Мирна берегла её как умела. И всё равно не получилось. Муж перед кончиной заключил союз с Айком — Лидером соседней базы. Клан Айка требовал невесту немедленно. В тринадцать лет — замужество. В четырнадцать Рина рожала. Кричала в родах так, что было слышно через стены. Мирна стояла снаружи и не входила. Не могла. Повитуха позже вытирала окровавленные руки и прятала глаза: «Таз узкий. Рано ей было». Ребёнок выжил. Когда Айку, отцу, вынесли пищащий свёрток, он откинул край одеяла и брезгливо сплюнул на пол: «Девка. Какой прок». Даже на руки не взял. Развернулся и уехал в рейд. Мирна осталась одна. Сидела на полу, прижав к груди грязное одеяло с новорождённой. Дочь лежала за стеной, уже остывающая. Ребёнок завозился и слепо ткнулся открытым ртом в её огрубевший палец. Беззубые десны сжались. Девочка жадно, с пугающей силой начала сосать кожу, пытаясь вытянуть молоко. Мирна сидела неподвижно, глядя на неё и слушая этот влажный, отчаянный звук. Она держала ребёнка на руках и думала об Айке. О том, какое неуважение он проявил. Мирна запомнила. Она всегда запоминала. Через месяц Айк сдох в стычке на восточных границах. Говорили, нападение было неожиданным. Говорили, дозорные не заметили. Говорили разное. Мирна пришла за девочкой. Клан отдал без спора. У них хватало дочерей. Имени у ребёнка не было — не дали. Назвала её сама: Айрин, сложив имя из имён родителей — Айка и Рины. До этого просто существовала. Ходила, дышала, решала вопросы. Смысла не было. Тяжело было. Иногда — невыносимо. В самые тёмные ночи, когда всё валилось из рук и хотелось просто лечь и не вставать, она смотрела на спящую Айрин и думала: «Нет. Ещё рано». И вставала. Вспомнилось, когда только стала Старейшиной. В тот вечер вернулась с переговоров — долгих, выматывающих. Вошла в комнату, рухнула в кресло, даже обувь не сняла. Не заметила, как Айрин подползла. Маленькая, в сбившейся рубашонке, с голыми коленками. Ухватилась пальцами за край юбки и потянула. Мирна дёрнулась, уже готовая рявкнуть — день был поганый, сил не было, — и опустила глаза. Айрин смотрела на неё снизу вверх и улыбалась. Беззубо. Щёки круглые, глаза серые, ясные. В них не было ни страха, ни расчёта. Только радость от того, что бабушка пришла. Мирна замерла. А затем наклонилась, подхватила её под мышки и подняла. Айрин засмеялась, замахала руками, чуть не заехав ей по носу. Мирна уткнулась лицом в тёплый затылок, вдохнула запах молока и детского мыла и впервые за этот день выдохнула. Она не умела нежничать. Но эту девочку носила на руках постоянно. Позже, когда Айрин подросла, она начала печь выпечку. Как-то вечером Мирна жевала сухое печенье, запивая его водой, когда в коридоре раздался тяжёлый голос Варга. Он стоял с мужиками у арсенала, глядя вслед убегающей Айрин. — Перевод пайка, — сплюнул Варг. — Мирна девку балует. Лучше бы нож держать научила. Мирна молчала, до боли сжимая челюсти. Потащила Айрин на стрельбище. Варра пыталась научить её держать оружие. Но от звука выстрелов девочка роняла пистолет, зажимала уши и начинала плакать. Она так и не вписалась в эту пыль. Росла не такой, как все. Тихая. С куклами, а не с ножами. С книжками, а не с патронами. С мечтами о городах, где не надо выживать. Как-то Мирна подарила ей игрушку — стеклянный городок под прозрачным куполом. Внутри были крошечные замки, мосты, деревья. Если потрясти, внутри шёл снег. Айрин могла сидеть с этим городком часами. Трясла его, прижималась носом к стеклу и шептала: — Баба, смотри, там зима. Мирна смотрела. На городок. На внучку. И думала: «Эту я сохраню. Эта доживёт до восемнадцати. Эту я не отдам». Однажды, когда Айрин было пять, они лежали в постели. За окном выл ветер, гремело железо, где-то далеко лаяли псы. Айрин прижалась к ней и прошептала: — Давай уедем из Пустоши, пожалуйста? У Мирны сжалось сердце. — Не получится, Айрин. Пустошь — наш дом. — Это не мой дом, — ответила она резко. — Дома должно быть хорошо. Дома должно быть красиво. Как в городке. Мирна ничего не ответила. Просто гладила её по голове, пока та не заснула. В двенадцать Айрин нашла в энциклопедии картинку Ноева Ковчега. Прибежала радостная, ткнула пальцем: — Баба, смотри! Прям как моя игрушка! Она тряхнула стеклянный городок, и внутри пошёл снег. — Он существует! Там, наверное, красиво! — Наверное, — хмыкнула Мирна, занятая мыслями о провианте. — Вот бы туда переехать. Вот бы туда уехать. А потом пришли ковчежцы. Мирна с силой втёрла ладони в лицо. Дура. Слепая бабка. Сама отправила её к Леону. Старик, мягкий, вежливый — что в нём опасного? Если бы знала, перерезала бы ему глотку в первый же день. А теперь Рэн ушёл, Третий сектор пуст, а базу топит в ядовитых слухах. — Старик... — голос Мирны сорвался на хрип. Она нависла над кроватью, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ему в землю пора ложиться, Айрин! Как ты могла?! Как ты позволила ему к себе прикоснуться?! — Он клялся... — из груди Айрин вырвался сдавленный стон. — Что он клялся? — Мирна шагнула ближе. — Жениться? Забрать тебя в свой чистенький город? Старый, плешивый трус наплёл тебе в уши, а ты и ноги раздвинула? — Не говори так! — Айрин закрыла лицо руками. — Он говорил, что я не такая, как все здесь... Что мне тут не место... Мирна схватила стакан с тумбочки и со всей дури швырнула его в стену. Звон оглушил обеих. — Конечно, тебе тут не место! Потому что здесь бабы умеют выживать! — рявкнула Мирна, тяжело дыша. — А ты... Любой поманит — и пошла! Айрин сжалась в комок, будто её ударили плетью. — Давай уедем из Пустоши! Пожалуйста, я не могу слышать, как они шепчутся... Давай сбежим! В дверях она обернулась. Айрин сползла на пол прямо в осколки, обхватив колени. На миг сжалось сердце, рука дёрнулась — подойти, прижать к себе. Но в коридоре загрохотали шаги и голос Варга требовательно гаркнул: «Где Мирна?!» И Мирна вышла, захлопнув дверь. На Совете было душно. Голос Варга царапал нервы. Ублюдок снова начал что-то бубнить про усиление периметра, про предательство. — Заткнись! — вдруг рявкнула Мирна так, что он осёкся на полуслове. — Удвоить все посты! Свободны. Она вышла из зала. В груди стоял тяжёлый, сосущий ком вины. Вспомнила, что у Айрин сегодня день рождения. Восемнадцать лет. Она обещала ей этот день. А сама оскорбила её и швырнула стакан. На кухне по её приказу испекли корж с сахарной пудрой. Мирна нашла три свечи. Ковчежская блажь, но сегодня можно. Она принесёт это, они сядут рядом на кровать. Мирна попросит прощения. Объяснит, что на другой базе, куда её скоро перевезут, будет безопасно, что слухи стихнут. Она вошла в комнату. Было абсолютно темно. Под подошвой скрипнуло стекло. Айрин даже не подмела осколки. — Айри? — позвала Мирна, поставив поднос на стол. Свечи слабо осветили пустую, идеально заправленную постель. Дверь в ванную была открыта настежь. Мирна заглянула внутрь. В полумраке, над краем ржавой чугунной ванны, покачивались босые ноги. Поднос с грохотом полетел на пол. Свечи потухли. Мирна рванулась вперёд, вцепилась в колени внучки, пытаясь вытолкнуть её вверх, ослабить удавку. Крик разорвал горло, сорвался на хрип. На шум вбежала охрана. Кабель перерубили. Тело упало. Врач с базы опустился на колени, пощупал шею и медленно, не поднимая глаз на Старейшину, покачал головой. Мирна сползла по стене. Подтянула к себе мёртвое, тяжёлое тело, обхватила его руками, как баюкала когда-то тот красный пищащий комочек. Лицо внучки было синим, спокойным и навсегда застывшим. Мирна уткнулась лицом в мягкие чистые волосы и завыла — низко, глухо, страшно. Она сохранила её. Довела до восемнадцати. Как и обещала. Только это было уже не важно.