Прозрачные стены

Тишина в отделении была особой — густой, вязкой, будто её тоже пили через трубочку, как я свою жидкую кашу по утрам. Это была моя тишина. Мой мир, отмеренный шагами по коридору от окна до двери в палату, взвешенный на ежедневных процедурах и расфасованный в разноцветные таблетки. Меня зовут Джисон. Здесь я уже… неважно сколько. Гораздо дольше, чем весил больше сорока килограммов. Календарь — иллюзия. Время здесь текло не днями, а интервалами между приёмами пищи, сеансами с доктором Ким и вечерним измерением температуры. Я мог бы назвать точную дату поступления, но цифры потеряли смысл, как и многое другое. Моё тело стало чужим абстрактным объектом, картой, где я отмечал только выпирающие кости — рёбра, ключицы, таз. Они были моими вехами, доказательством существования. Каждое утро, прежде чем открыть глаза, я проводил ладонью по грудной клетке, считая рёбра, как четки. Пять, шесть, семь… Доказательство. Я всё ещё здесь. Всё ещё контролирую. Аппетит — смутным воспоминанием, сказкой из другого времени. Страх перед едой — единственным, что ещё могло заставить что-то чувствовать. Кроме усталости. Вечной, костной усталости, которая жила в самой сердцевине моих костей, тяжелее любого веса, который я когда-либо терял. В тот день, среду (или четверг?), тишину разорвали незнакомые звуки: приглушённые, но резкие голоса за дверью приёмного покоя, шаркающие шаги, заглушённый мужской голос, пытавшийся что-то объяснить, и тихие, надломленные всхлипы, которые тут же подавили. Потом хлопнула дверь, и в наш застоявшийся, прокуренный антисептиком мирок ввели Новенького. Его звали Хёнджин. Сказала медсестра Пак, ведя его мимо нас, греющихся у телевизора, который показывал бесконечную мыльную оперу с невыразительными лицами. Он шёл, сгорбившись, будто неся невидимый груз, который пригибал его к самому полу. Высокий, слишком высокий и… широкий? Нет, не так. Массивный в костях, в плечах, но будто пустой внутри, словно кто-то выскреб всю мякоть и оставил только каркас, обтянутый бледной кожей. Он был одет в стандартные серые больничные штаны и футболку, которая висела на нём мешком, подчёркивая, скорее, отсутствие тела, чем его наличие. Глаза, огромные и тёмные, смотрели сквозь всё — сквозь стены, сквозь нас, сквозь время. В них была та самая глубина, в которую я боялся заглядывать даже в своём зеркале. Глубина, где тонул весь свет, все краски, все «зачем». Его поселили в палату 7, прямо напротив моей, палаты 8. Наши двери часто держали открытыми, «чтобы не чувствовать себя в камере», как лицемерно-бодро говорили санитары. Так что у меня был идеальный, невольный вид на его новый быт. Он целыми днями лежал на койке, отвернувшись к стене, плечом к дверному проёму, или сидел на подоконнике, уставившись в окно, но, кажется, не видя ни сосен за забором, ни серого февральского неба. Он не читал, не смотрел телевизор, не играл в настольные игры, которые предлагали волонтёры. Он просто существовал. Его молчание было громче любого крика, которым иногда разражался в соседнем крыле парень с шизофренией. Оно было тяжёлым, влажным, давящим, другим, нежели моё сухое, лёгкое, почти горделивое безмолвие. Моя тишина была крепостью. Его — могилой.