Прозрачные стены

Первое взаимодействие было случайным. Вернее, его отсутствием. В столовой, в час обеда, он просто сидел за своим отдельным столиком перед полной тарелкой супа с лапшой и куском безвкусно выглядевшего хлеба. Не двигаясь. Его длинные, красивые, как у пианиста, пальцы бессильно лежали по сторонам тарелки, кончики чуть касались липкой поверхности стола. Взгляд — где-то далеко, за пределами этих бледно-зелёных стен. Психиатр, доктор Кан, молодая женщина с тёплыми глазами, сидела рядом и мягко что-то говорила, наклоняясь к нему. Но он, казалось, не слышал. Он был похож на статую, изваянную из пепла и скорби. Я в это время сидел за своим столом, методично ковыряясь в порции протёртых кабачков и моркови (примерно 120 грамм, я взвесил взглядом с погрешностью в 5-7 грамм), чувствуя знакомый, почти успокаивающий приступ тошноты от одного их вида и запаха. Еда была врагом. Но врагом знакомым, предсказуемым. Я знал все его уловки, все формы, в которых он мог подкрасться. Этот контроль был моим якорем. Но в неподвижности Хёнджина было что-то такое… отражённое. Не страх еды, не ужас перед калориями, не паническое желание контролировать. А полное, абсолютное безразличие к самому факту существования, в которое входило и питание. Как будто его «я», его душа, сознание — называйте как хотите — уже отключилось от тела, и это тело теперь просто ненужный, забытый сосуд, который по инерции ещё требует какого-то топлива, но воля, чтобы это топливо в него поместить, исчезла. Он был пуст. И от этой пустоты мне, наполненному до краёв страхами и правилами, стало не по себе. И в то же время… знакомо. Наши взгляды встретились спустя несколько дней, поздно вечером в коридоре. Дежурный свет был приглушён, из ординаторской доносился приглушённый звук телевизора. Я, как обычно, мерз у батареи, кутая в тонкий больничный халат свои птичьи кости. Даже тёплый воздух от радиатора, казалось, проходил сквозь меня, не задерживаясь. Он шёл из ванной комнаты, волосы были мокрыми, тёмные пряди падали на лоб. Капли воды скатывались по виску. Он прошёл пару шагов, потом остановился, будто забыв, куда шёл. И тогда он посмотрел на меня. Не сквозь, а именно на. Сфокусировался. И в его глазах, этих тёмных озёрах, на миг мелькнуло что-то вроде удивления, слабого, мигающего как далёкая звезда, интереса. Он увидел свою противоположность. Он тонул в тяжёлой, смоляной воде апатии, которая тянула на дно. А я сгорал в безвоздушном, стерильном пространстве контроля, где каждый грамм, каждый шаг, каждый вдох был учтён и взвешен. Мы были разными полюсами одного и того же ада — ада отчуждения от собственного тела, от собственной жизни. — Ты… тоже не ешь, — сказал он вдруг. Голос был низким, приятным баритоном, но хриплым от неиспользования, покрытым ржавчиной молчания. Он не говорил тихо. Просто звук был лишён энергии, тембра, жизни. Плоский. Как стук упавшей книги. Я вздрогнул. Слова здесь, особенно спонтанные, были редкостью. Мы все жили в своих коконах. —Я не могу, — выпалил я, удивившись резкости собственного тона. — Ты — не хочешь. Хёнджин слабо, едва заметно покачал головой, будто даже это микроскопическое движение требовало невероятных усилий. —Не имеет значения. Всё бессмысленно. Даже голод. И он прошёл мимо, оставив после себя шлейф мокрых волос и тяжёлого, невысказанного отчаяния. Я остался стоять у батареи, вдруг осознав, как сильно дрожу. Но не от холода.