Прозрачные стены

После этого между нами возникло нечто вроде хрупкого, невидимого моста. Молчаливого понимания. Мы не обменивались словами. Мы просто иногда ловили взгляд друг друга в столовой или в коридоре. Кивок. Микроскопическое движение брови. Мы не говорили о прошлом. Здесь, за этими окрашенными масляной краской стенами, его не существовало. Прошлое было опасно. Оно могло содержать причины, «почему», а «почему» вели к «что теперь», а это уже было непосильно. Было только настоящее: процедуры, тихие часы, борьба каждый со своим монстром. Мой монстр шептал мне на ухо цифры, заставлял чувствовать вину за каждый проглоченный кусочек. Его монстр, казалось, просто молча сидел у него на груди, высасывая из него все цвета, все желания, саму волю к движению. Но иногда, по вечерам, я замечал, что он не просто смотрит в окно. Он смотрит на ворону, которая устроила гнездо на сосне за забором. Или следит глазами за снежинками. Это были крошечные трещины в его каменном лице. Я начал их коллекционировать. Сегодня следил за птицей. Вчера палец пошевелился в такт тиканью часов. Микроскопические доказательства, что где-то глубоко внутри что-то ещё не полностью умерло. Однажды ночью, может, через неделю после его появления, я проснулся от собственного голода. Не физического — того давно не было, — а от странной, ноющей пустоты в груди. И тогда я услышал шум из его палаты. Не крик, не стоны. Сдавленные, удушающие звуки, будто кто-то тонул в подушке, пытаясь захлебнуться тишиной. Прерывистые, тяжёлые всхлипы, которые тут же давились, словно стыдясь самих себя. Я лежал, глядя в потолок, слушая этот звук уничтожения. Плач — это выход. Это звук жизни, пусть и искажённый, скомканный болью. А это было… другим. Это звучало как внутреннее кровотечение души. Не думая, движимый чем-то сильнее страха нарушить чужое горе, я встал. Кости заскрипели, голова закружилась от резкого движения. Накинув халат, я босиком, неслышно вышел в коридор и подошёл к дверному проёму его палаты. Он сидел на кровати, спиной ко мне, сжав голову огромными руками. Его могучие плечи, которые должны были быть сильными, тряслись от этих беззвучных, давящих рыданий. Он был похож на великана, раздавленного невидимой тяжестью. В свете ночника, падающего из коридора, его фигура казалась ещё более трагичной и одинокой. Я пересёк порог. Пол был холодным. Я сел на соседний табурет, стоявший у тумбочки. —Эй, — сказал я тихо, почти шёпотом. Он не ответил, но звуки прекратились. В палате воцарилась напряжённая, густая тишина, будто он затаился. —Здесь… стены тонкие, — соврал я, потому что стены были толстые, и вряд ли кто-то, кроме меня с моим обострённым от голода слухом, мог это услышать. — Слышно. Он медленно опустил руки. Не оборачиваясь. —Прости, — прошептал он, голос был разбитым, изорванным в клочья. — Просто… так тяжело. Всё. Дышать. Думать. Просто быть. — Знаю, — сказал я. И это была чистая правда. Я знал тяжесть. Хоть и другую. Моя тяжесть была лёгкой, как пух, невесомой, но от этого не менее удушающей. Она сжимала не тело, а душу. Он наконец повернул голову. Его лицо в полумраке было опухшим, беспомощным, размытым от слёз. В его глазах не было ни злобы, ни вопроса — только бесконечная, всепоглощающая усталость. —Зачем? — спросил он, и это слово повисло в воздухе между нами, огромное и бессмысленное. — Зачем всё это? Зачем просыпаться? Зачем эта… эта пародия? Я посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. На просвечивающую кожу на костяшках, на синеватые прожилки. Тело-враг. Тело-тюрьма. И всё же… —Не знаю, — честно сказал я. — Я тоже не знаю. Но, может, не обязательно сейчас знать «зачем». Может, «зачем» — это слишком большой вопрос. Слишком тяжёлый. Я искал слова, которых у меня не было для себя. —Может, можно просто… попробовать пережить эту ночь. Только её. Не завтра. Не следующую неделю. Только вот эти… тёмные часы. Час. Пять минут. Пока не рассветёт. Он смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Не надежда — её здесь, в этих стенах, не было ни у кого. Скорее, слабое удивление. Удивление от того, что кто-то ещё говорит на его языке. На языке абсолютной безысходности, но при этом ещё… живёт в ней. Дышит. Пусть с трудом. —А как? — спросил он, и в его голосе пробилась крошечная, едва уловимая трещинка интереса. — Как ты переживаешь? Я пожал плечами, и кости похрустывали, издавая сухой, щелкающий звук. —Считаю шаги от своей кровати до двери. Шестнадцать. От двери до окна — двадцать три. Слушаю, как капает вода из крана в умывальнике в конце коридора. Ритм: кап… кап-кап… кап… Иногда… представляю музыку. Мелодии, которых нет. Слова. Раньше я писал их. Рифмовал. — Раньше, — он повторил это слово, как эхо из другого мира, до которого теперь нельзя дотронуться. Словно «раньше» было на другой планете. Наступила пауза. Тишина снова обволакивала нас, но теперь она была менее враждебной. Общей. —Может, и ты что-то «раньше» любил? — рискнул я, не глядя на него. — Не важно что. Просто что-то, что заставляло время… забываться. Он замолчал надолго. Так долго, что я уже подумал, что он не ответит, что я зашёл слишком далеко. —Готовил, — наконец выдавил он, слово вышло с трудом, будто ржавое. — Просто так. Не шеф-повар или что-то такое. Просто… делал джём из клубники, когда она была в сезон. Или том-ям. Острый. Такой, чтобы глаза слезились. Для друзей. Чтобы видеть, как они… морщатся от остроты, а потом улыбаются. Глупо. — Не глупо, — быстро сказал я. В моей голове вдруг возник образ: тёплая кухня, пар от кастрюли, смех. Он казался таким нереальным, таким далёким от этих холодных стен, что от него почти физически заболело в груди. — Это звучит… тепло. Он снова отвернулся, смотря в темноту своего окна. —Да. Было тепло. Больше мы в ту ночь не говорили. Я посидел ещё несколько минут, потом встал и так же тихо вышел. Возвращаясь в свою палату, я понял, что больше не дрожу. И впервые за много месяцев, прежде чем заснуть, я подумал не о завтрашнем взвешивании, а о тёплой кухне и клубничном джеме. И о том, как, наверное, пахнет том-ям