Никулинский Колледж.

Сцена 1. Комната Лёхи. Вечер. Комната Алексея Баранова была пространством на стыке двух вселенных. Одна стена — плакаты с динамичными сценами из аниме, взрывы красок и летающие механизмы. Другая — строгие книжные полки, где «Преступление и наказание» соседствовало с «Хрониками заводной птицы». Сам хозяин, в своей фирменной майке, демонстрирующей результат многих часов в зале, нервно поправлял уголок постера. — Народ, я принёс стратегический запас! — Шампур ввалился в комнату с шуршащим пакетом, размером с небольшой рюкзак. — Чипсы, сухарики, вода без газа. Лёх, дышишь? Не передумал? Лёха обернулся. Его обычно уверенное лицо выдавало лёгкую тревогу. — Нет. Просто... Вы же точно не будете ржать? Я серьёзно. В дверях появились Андрей и Джон. Андрей окинул комнату оценивающим взглядом, остановившись на полках. — Над качественным нарративом не смеются, — сказал он спокойно. — Это правило хорошего тона для любого зрителя. Джон, не говоря ни слова, поднял большой палец вверх. Жест был краток и ясен: мы с тобой. Механик влетел следом, едва не зацепив дверной косяк. —Где это мы тут собираемся нарушать правила просмотра? — поинтересовался он, тут же заглядывая в пакет Шампура. Кобяков вошёл последним, с видом человека, который явился не просто так, а по важному философскому делу. — Прогул — это одно, а культурный вечер — совсем другое, — изрёк он, устраиваясь на самом удобном кресле. Сметанников, уже с маленькой баночкой сметаны в руках, сиял как ёлочная игрушка. — Я готов! Показывай нам свою душу, Лёх! Сцена 2. Начало просмотра. На большом экране телевизора поплыли заставки. Музыка — эпичная, с элементами фолка и электроники. Показался летающий город. Не просто дирижабль, а целый многоуровневый мегаполис, парящий в облаках. — Это Жалобня, — голос Лёхи приобрёл непривычные тёплые, почти преподавательские ноты. — Весь город — один большой управляемый дирижабль. Держится в воздухе благодаря симбиозу продвинутых технологий и... ну, в общем, сейчас увидите. На экране появились три фигуры. Шубвика — девушка с инструментами за поясом и умными, быстрыми глазами. Шейвинт — с осанкой королевы и холодным, но не лишённым боли взглядом. Машанадо — её взгляд был одновременно рассеянным и невероятно сфокусированным, а вокруг пальцев вились маленькие завихрения воздуха. — О, эта, с вентиляторами! — воскликнул Механик, указывая на Шубвику. — Это прям я! Только я духоту правил ненавижу, а не в комнате! Все засмеялись. Лёха впервые за вечер позволил себе улыбнуться и расслабить плечи. — Вот, смотрите, момент реставрации власти Шейвинт, — он взял пульт и сделал паузу. — Здесь гениально показана механика мягкой силы. Не штурм, не грубая сила, а информационная кампания, технологическое превосходство и работа с общественным мнением. Это же... — он запнулся, будто поймав себя на слове. — В общем, просто смотрите. Андрей следил не только за экраном, но и за Лёхой. Он видел, как тот чуть не провёл параллель с их собственной «холодной войной» против Бойко, но вовремя остановился. Было видно, насколько для Лёхи это важно. Сцена 3. Флешбек. Несколько дней назад. Коридор колледжа. Лёха стоял у окна, в руках у него был том манги по мотивам «Жалобни». Он увлечённо листал страницы, на секунду забывшись. Тень упала на страницу. —Баранов, — голос Строкова был нарочито громким, чтобы слышали все вокруг. — Ты же, вроде как, качок. Мускулы, девушка, староста... А читаешь про этих... картонных японочек. Нестыковочка. Не комильфо. Лёха вздрогнул. Его челюсти сжались. Он молча, слишком резко, сунул мангу в рюкзак, не глядя на Строкова. Тот удовлетворённо фыркнул и пошёл дальше. Лёха остался стоять, глядя в окно, чувствуя знакомый привкус стыда и злости где-то под рёбрами. Сцена 4. Сердце истории. На экране разворачивалась одна из ключевых сцен: дух ветра Мати, древний и исполненный ярости, после сложного ритуала и диалога постепенно утихал. Его черты смягчались, в глазах появлялось что-то похожее на понимание, а потом и на грусть. — Вау, — прошептал Сметанников, забыв про сметану. — Она же... она вообще не была злая? Ей просто было одиночно и всё болело? — Именно! — Лёха обернулся к нему, и в его глазах горел настоящий огонь. — В этом вся глубина! Никто изначально не заточён под роль злодея. Всегда есть причина, травма, непонимание. Искупление — это не магия, это путь. Он доступен даже для... — он снова сделал паузу, выбирая слово. — Ну, например, для Темпеста. — Темпест, — включился Андрей, не отрывая взгляда от экрана, где уже мелькали кадры с двойной личностью антагониста. — Который оказался и наёмником Костоломом. Классический, но оттого не менее гениальный поворот: главная угроза — это расколотая личность, воюющая сама с собой. Лёха обернулся к Андрею. Его взгляд был полон не просто удивления, а настоящего, неподдельного уважения. — Ты... ты же смотришь в первый раз. Ты всё уловил? Андрей пожал плечами, как будто речь шла о простой стратегии в настолке. — Логика персонажа прослеживается. Мотивация ясна. Хороший сюжет. Между ними в воздухе повисло молчаливое понимание. Это был разговор на одном языке, который Лёха не ожидал здесь услышать. Сцена 5. Финал и философия. Титры. В комнате стояла тишина, густая и насыщенная. Все переваривали увиденное: жертву Вихря, бесконечные циклы времени, сложный выбор героев, открытие Бедрока. Кобяков первым нарушил тишину, выдыхая струйку дыма от воображаемой сигареты (курить в комнате Лёхи было нельзя категорически). —Жертва одного, чтобы разорвать петлю для всех... Сильно. Порой, чтобы сделать шаг вперёд, нужно сначала согласиться на бесконечное хождение по кругу. Прямая аллюзия на экзистенциальный кризис. И на некоторые пары. Джон, который просидел все серии в почти статуарной неподвижности, неожиданно кивнул. — Глубже, чем кажется, — произнёс он тихо, но чётко. — Жертва. Петля. Освобождение. Все повернулись к нему. Слов от Джона обычно ждали как манны небесной. Шампур свистнул. —Ну вот, Джон впечатлён. Лёх, брат, это было... это было что-то. Честно. Спасибо, что позвал. Лёха смотрел на своих друзей. На Механика, который уже жестикулировал, придумывая, как бы он усовершенствовал дирижабль. На Сметанникова, вытиравшего сметану и эмоциональную слезу. На Кобякова с его мудрёной ухмылкой. На серьёзного Андрея и кивающего Джона. На Шампура, который смотрел на него с открытой, тёплой поддержкой. — Вы... — его голос слегка дрогнул. Он сглотнул. — Вы правда не думаете, что это... детские мультики для неудачников? — Да что ты, Лёх! — фыркнул Механик. — Тут тебе и геополитика дирижабельного масштаба, и психология, и экшен! Я бы в такую вселенную с головой нырнул! Правила бы жизни там полностью переписал! — Это сложносочинённое художественное произведение с продуманной мифологией и аркой персонажей, — подытожил Андрей. — Спасибо за рекомендацию. И за доверие. Последние слова задели что-то самое сокровенное. Лёха отвёл взгляд, пытаясь совладать с нахлынувшими чувствами. Он чувствовал, как камень, который он так долго носил на душе, наконец-то сдвинулся с места. Его приняли. Не только Лёху-старосту, Лёху-качка, но и Лёху, который знает наизусть все открывающие заставки и может часами рассуждать о моральном выборе Шейвинт. Сцена 6. Коридор общежития. Ночь. Гости разошлись. Андрей задержался у двери, будто что-то договаривая с Лёхой. — Знаешь, Андрей, — Лёха говорил тихо, глядя куда-то в сторону зашторенного окна в конце коридора. — Я всё время думал, что надо выбирать. Вот прямо железно. Или ты качаешься, встречаешься с девушкой, ставишь цели — или ты смотришь аниме, читаешь мангу, витаешь в облаках. Что одно другое напрочь убивает. — А сейчас? — спросил Андрей, опираясь о косяк. — А сейчас... — Лёха повернулся к нему, и в его глазах была новая, твёрдая уверенность. — Сейчас я понял, что сила — она не только тут. — Он постучал кулаком по своему бицепсу. — Она в том, чтобы не бояться быть цельным. Даже если этот «цельный» любит и «Идиота», и летающие города с брибацнутыми пилотами. Они молча ударили кулак о кулак. Жест был красноречивее любых слов. Сцена 7. Комната Лёхи. Глубокая ночь. Лёха был один. Он снова смотрел на главный постер «Потасовки в Жалобне», где три героини стояли спиной к спине на фоне своего дирижабля, готовые ко всему. Его взгляд перешёл на фотографию в рамках на тумбочке. На ней он и его девушка смеялись, залитые солнцем где-то на набережной. Она была прекрасна. И она не знала. Не знала про Жалобню, про мангу в его рюкзаке, про то, что он может расплакаться на сцене жертвы Вихря. Он взял фотографию в руки, на мгновение задумавшись. Иногда я ловлю себя на мысли... Смогу ли я когда-нибудь показать ей вот эту, настоящую часть себя? Или этот страх — это тот самый Темпест, которого мне ещё только предстоит победить? Он осторожно поставил фоторамку на место, провёл рукой по корешку томика Харуки Мураками на полке и сел на кровать. На его лице не было былой тревоги. Была усталость, но и решимость. Битва за само принятие только началась, но сегодня он выиграл в ней важнейшее сражение — сражение за право быть собой среди своих. Конец второй серии.