Никулинский Колледж.

Утро в Никулинском колледже начиналось как обычно: гул голосов в коридорах, скрип дверей, запах мела и старого паркета. Андрей Корзинкин, стараясь сохранять свой ежедневный ритуал незаметности, вошел в аудиторию одним из первых. Его спокойствие было подобно тихой воде в глубоком озере — пока он не увидел свой стул. Поверхность сиденья блестела мерзкой, липкой пленкой. Воздух вокруг отдавал резкой химической горечью. Рядом валялся смятый тюбик от «Суперклея Момент». Тактическая диверсия. Уровень: примитивный, но эффективный в своей подлости. Андрей не вздохнул, не вскрикнул. Он лишь медленно обвел взглядом полупустую аудиторию. В дальнем углу, у окна, уже сидели они. Бойко, откинувшись на стуле, смотрел в телефон, но уголок его рта был поджат в едва уловимой усмешке. Рядом Строков, весь в своих фирменных синих тонах, не скрывал злорадного хихиканья. Никифоров что-то нервно чертил в тетради, а Наумов, вертя головой, переводил взгляд с Бойко на Никифорова, словно пытаясь угадать, кому из двух «Артемов» сейчас поддакнуть. — Клейкий! — вдруг громко и четко прозвучало в тишине. Все, включая Андрея, вздрогнули. Это был Шевелев. Он сидел чуть поодаль от своей же компании, уставившись в окно, а его лицо было совершенно безмятежно. Бойко мрачно на него посмотрел, но Иван лишь моргнул и продолжил наблюдать за голубями на подоконнике. Андрей молча подошел к шкафу с инвентарем, взял тряпку и, не проронив ни слова, начал оттирать свою парту. Его действия были методичны и спокойны. Внутри же кипел холодный, расчетливый гнев. Он анализировал: атака направлена лично на него, самого нового и, как они считают, самого слабого звена. Проверка на прочность. Посыл ясен: «Добро пожаловать. Тебе тут не рады». На перемене хаос продолжился. Шампур, с неизменным добродушным выражением лица, пытался открыть свой общий со Сметанниковым кабинет. — Что-то замок заело, — пробормотал он, дергая дужку. — Дай я! — Дима, всегда эмоциональный, дернул сильнее. Замок не поддался. Присмотревшись, они увидели, что замочная скважина аккуратно, но основательно залита тем же самым прозрачным клеем. — Да они совсем… совсем! — зашипел Сметанников, его лицо покраснело. — Там у меня стратегический запас сметаны был! «Простоквашино»! Это же диверсия против мирного населения! Шампур положил руку ему на плечо, усмиряя бурю. —Спокойно, Дима. Это не война против молочных продуктов. Это война против нас. Они прощупывают почву. Смотрят, что мы будем делать. В этот момент мимо них, громко разговаривая по телефону, проходил Коневзеров Илья, он же Швабра. —…Да, да, чувак, тут такое! Оксана, новенький, так ему стул клеем намазали, он чуть не прилип! Хе-хе! А в школе-то у него вообще случай был, когда он… Андрей, стоявший неподалеку, резко повернул голову. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел на Швабру. Взгляд был не злой, не яростный. Он был пустым, холодным и тяжелым, как глыба льда. В нем читалось такое безразличие и превосходство, что Илья замолчал на полуслове, сглотнул и, пробормотав что-то невнятное про «надо идти», поспешил ретироваться. Подойдя к Шампуру и Сметанникову, Андрей констатировал факт, как если бы зачитывал условия новой сложной игры: —Их действия иррациональны и не следуют никакой логике, кроме логики причинения вреда. Классическая тактика слабых, маскирующихся под сильных. С ними невозможно вести переговоры, потому что у них нет цели, кроме как унижать. Шампур почесал затылок, глядя на испорченный замок. —Значит, нужно сделать так, чтобы эта их… вредоносность стала для них же самой невыгодной. Чтобы пакостить нам было просто некомфортно. Обед в столовой обещал быть не менее напряженным. Лёха Баранов, с подносом в руках, прокладывал путь к своему столу, где уже сидели Джон и Механик. Он не заметил, как сбоку, будто нечаянно, на него надвинулась крупная фигура Воронцова. Столкновение было жестким. Тарелка с горячим супом выскользнула из рук Лёхи и полетела прямиком на его майку. Горячая жидкость обожгла кожу, куски картошки и моркови неприглядно растеклись по ткани. — Ой, — буркнул Воронцов, даже не попытавшись выглядеть сожалеющим. — Неловко вышло. Лёха замер. Вода капала с его подбородка на пол. Мокрая майка прилипла к рельефным мышцам торса. Он медленно, очень медленно поставил пустой поднос на ближайший стол. Кулаки сжались так, что костяшки побелели. Он был выше Воронцова, шире в плечах. Весь его вид в эту секунду был воплощением сдержанной, кипящей ярости. — Хочешь проверить, — проговорил Лёха сквозь стиснутые зубы, его голос был низким и опасным, — чьи кости на самом деле хрупкие? Воронцов, чувствуя превосходство, нагло ухмыльнулся. —А что? Пожалуешься своей аниме-девчонке? Позовешь на помощь корзинку? Драка висела в воздухе, густая и неизбежная, как грозовая туча. Но тучу рассеял луч тишины. Между двумя парнями внезапно возник Джон. Он не толкался, не кричал. Он просто молча поставил на стол перед Лёхой свою собственную, нетронутую тарелку. Там был точно такой же суп. Затем он развернулся и ушел обратно в очередь, как будто ничего не произошло. Этот немой, абсолютно бесстрастный поступок подействовал сильнее любой угрозы. Он напомнил Лёхе, кто он и зачем здесь. Он показал Воронцову, что его провокация — настолько детская, что на нее даже не стоит отвечать. Воронцов, не найдя в глазах Лёхи прежней ярости, а увидев лишь холодное презрение, фыркнул и отступил, бормоча ругательства под нос. Вечером, в пустом кабинете информатики, собрался штаб сопротивления. Андрей, Шампур и Лёха. —Я не могу все время себя сдерживать! — выдохнул Лёха, сжимая и разжимая ладонь. — Этот Воронцов… он на физическое уже переходит! — Драка — это именно то, чего они и добиваются, — мягко, но твердо сказал Шампур. — Они хотят, чтобы мы ударили в ответ. Тогда нас выставят буянами, агрессорами, а они — жертвами. И Бойко получит законный повод нас давить. Андрей стоял у доски, в руке — маркер. Его лицо было сосредоточенно. —Они играют в игру, где единственное правило — отсутствие правил. На их поле мы обречены. Мы не можем спуститься до их уровня. Мы должны поднять их до своего. Или, по крайней мере, создать новые правила игры. Он развернулся к доске и вывел крупными буквами: ЦЕЛЬ: СДЕЛАТЬ ПАКОСТИ НЕВЫГОДНЫМИ. МЕТОД: КОЛЛЕКТИВНЫЙ ОТПОР. ИНФОРМАЦИОННОЕ ПРЕВОСХОДСТВО. — Объясни, — попросил Лёха. — Просто, — сказал Андрей. — С сегодняшнего дня мы — единый организм. Ни одна пакость не должна остаться незамеченной. Но мы не отвечаем тем же. Мы просто… фиксируем. И делаем так, чтобы исполнители чувствовали себя на виду. Как актеры на плохой сцене, которых освистывает весь зал. Следующее утро стало переломным. Никифоров, подстрекаемый взглядом Бойко, решил действовать тоньше. Он заметил, что Андрей оставил на парте свой конспект по материаловедению. Идеально. Можно просто «случайно» задеть и уронить его в лужу у окна. Он сделал шаг, протянул руку. И замер. На него смотрели. Не один, не два человека. На него смотрели все. Шампур, обычно такой дружелюбный, смотрел на него с выражением глубокого разочарования, как на ребенка, который в сотый раз наступает на одни и те же грабли. Лёха стоял, скрестив мощные руки на груди, и его взгляд был тяжел и недвусмысленен: «Попробуй. Просто попробуй». Джон смотрел из-за своей книги, и его абсолютно непроницаемое лицо было страшнее любой гримасы. Сметанников, сидя рядом, притворно-печально вздохнул и покачал головой. Даже Механик, вечный нарушитель порядка, смотрел на Никифорова с ехидной, понимающей ухмылкой, словно говорил: «Эх, братан, даже вредить ты скучно делаешь». Под тяжестью этого коллективного, молчаливого осуждения рука Никифорова дрогнула и опустилась. Он почувствовал себя не хищником, а жалким падальщиком, пойманным на месте преступления при ярком свете софитов. Он, покраснев, отвернулся и быстро ушел на свое место. Позже Строков, чья злоба искала хоть какого-то выхода, попытался настучать преподавателю по физике, что «эта ваша банда Шампурлэнда» списывала на самостоятельной работе. Но преподаватель, пожилая и мудрая женщина, лишь подняла очки на лоб. — Строков, Михаил, — сказала она устало, — может, хватит уже заниматься ерундой? У вас у самого успехи по моему предмету, мягко говоря, оставляют желать лучшего. Иди лучше конспектируй, а не на других ябедничай. Строков отступил, багровея не столько от злости, сколько от унижения. Их тактика дала сбой. Их мелкое зло наткнулось не на ответный гнев, а на сплоченную стену презрения. В своем углу, на «штаб-квартире Бойкота», царила гнетущая атмосфера. — Что это было? — сквозь зубы прошипел Бойко, нервно постукивая пальцами по столу. — У них что, телепатия? Они все, как один… — Они просто смотрят! — взвизгнул Никифоров. — Как будто мы в аквариуме, а они снаружи! Это невыносимо! — Может, прекратим уже? — осторожно вставил Наумов, оглядываясь на обоих Артемов. — А то как-то… неэффективно. И неудобно. — Ты с нами или с ними?! — резко обернулся к нему Строков, его лысина покраснела от гнева. — Ты тоже слабак нашелся? В этот момент мимо их сборища, покачивая головой в такт музыке в наушниках, проходил Шевелев. Он ни на кого не смотрел, просто шел своей дорогой. И совершенно четко, громко и ясно произнес: — Провал! Бойко вздрогнул, как от пощечины. Он уставился на уходящую спину Шевелева, и в его глазах вспыхнула такая чистая, беспомощная ярость, что, казалось, он готов был разорвать мир на части. Но мир, в лице спокойно жующего булку Ивана, был к нему абсолютно равнодушен. --- Ночью, в своей комнате в общежитии, Андрей делал записи в стратегическом блокноте. «Правило №7, — выводил он аккуратным почерком. — Против тактики хаоса эффективна не грубая сила, а демонстрация абсолютного единства. Мы не опустились до их уровня. Мы даже не ответили. Мы просто превратили их пакости в публичный спектакль, где они — жалкие актеры, а мы — неприступная публика. Они отступили. Пока». Он отложил ручку и посмотрел в окно. В окне напротив, в комнате Бойко, горел свет. Там мелькали тени, жестикулирующие фигуры. Они не сдались. Они зализывали раны и планировали что-то новое. Что-то более изощренное. «Они поняли, что мы — команда, — думал Андрей. — Значит, следующая атака будет направлена не на нас всех, а на то, чтобы эту команду расколоть. Посеять недоверие. Найти самое слабое звено». Он погасил свет и лег в постель, но не спал. В голове, как фигуры на шахматной доске, расставлялись возможные ходы, просчитывались слабости своих и уязвимости чужих.