Да, мой король

Король Джон задумчив. Когда он хмурится, меж его бровей пролегает морщинка, добавляющая его лицу несколько лишних лет. Призрак предпочитает видеть его улыбающимся. Обычно его глаза способны превзойти синевой самое безмятежное небо; сейчас же напоминают море во время шторма. — Значит, очередное покушение, — мрачно констатирует Его Величество. Призрак кивает. На его ладонях ещё засыхает кровь; перед ним — сброшенные к ногам короля тела тех, кто ещё недавно был полон жизни. Тех, кто намеревался лишить жизни его господина. Несомненно, подосланы кем-то из знати. Его Величество взял эту страну силой, и местные аристократы — те из них, что избежали казни, присягнув на верность короне — по-прежнему пытаются переиграть войну, в которой они уже потерпели поражение. Это начинает утомлять. Сколько ещё шей Призраку придётся свернуть для того, чтобы заговорщики осознали тщетность своих попыток? Впрочем, он согласен перебить их всех, одного за другим, во имя господина. — Иди сюда, — подзывает его король. И, когда Призрак, перешагнув через трупы, опускается на колени подле его укрытых тяжёлым одеянием ног, коротко касается ладонью его загривка. — Ты не ранен? Кто спрашивает инструмент о том, не собирается ли тот сломаться? Однако Призрак отвечает: — Нет. — Славно, — король бегло гладит его по затылку; это похоже на поощрение для преданного пса, вновь выполнившего отработанную команду; беззвучное: хороший мальчик. Стоящее любых рисков. — У меня есть для тебя поручение. Призрак покорно прикрывает глаза. В этот день он возвращается во дворец лишь после заката — задание Его Величества занимает больше времени, чем предполагалось. Тот обнаруживается в саду: прогуливается среди цветов, настолько глубоко погружённый в себя, что не замечает его приближения. А может, Призрак слишком тихо двигается. Застигает его врасплох. Заставляет вздрогнуть, и оглянуться, и сбиться с шага. Ещё немного, и… — Осторожнее, — говорит Призрак, придерживая его за пояс. — Вы рискуете оступиться. Джон поворачивается к нему, почти коснувшись ртом краешка маски. Призрак не привык жалеть о том, что она укрывает его изуродованное, хранящее на себе бесчисленные напоминания о войне лицо. Однако сейчас ему практически жаль, что между их кожей есть этот слой имитированной кости. — Вот как? — смеётся Его Величество, облизывая губы; взгляд Призрака мажет по ним, ложится поверх, прежде чем отпрянуть, будто от удара наотмашь. — Разве ты здесь не для того, чтобы поймать меня, если я упаду? Призрак сухо сглатывает. Пауза. Заминка. И, наконец, за секунду до того, как импровизированное объятие ослабнет и исчезнет окончательно… — Разумеется, мой король. В ту ночь Его Величество вызывает его в свои покои. Призрак спотыкается взглядом на его спине, прикрытой одной тонкой тканью накидки. У короля красивое тело; это известно каждому, кому когда-либо выпадала честь дотронуться до солнцеликого. Его личный телохранитель не должен входить в это число. Не в этом смысле. Но… — Один из убийц служил во дворце, — негромко сообщает Его Величество, когда Призрак безмолвно замирает у дверей. И оглядывается, проводя гребнем по длинным волосам. — Я больше не могу доверять фаворитам. Призрак кивает. — Ты понимаешь, что это означает? — небрежно интересуется король. О. О, если он ещё не лишился рассудка… Призрак кивает вновь. Король фыркает. Откладывает гребень, опускается на краешек кровати, подзывая его к себе. Небрежно ослабляет затянутый на животе пояс, из-под разошедшейся в сторону ткани обнажаются голая загорелая грудь, рельефный живот. Твёрдые бёдра. Это тело воина, и другому воину не положено желать его так, как желает Призрак. Боги, только не так исступленно. Но, похоже, сегодня капризная Фортуна на его стороне. — В чём дело? — мягко спрашивает король. Его смеющиеся глаза встречаются с глазами Призрака, и извечной защиты маски оказывается недостаточно для того, чтобы справиться с собой. — Мне следует обратиться к кому-то ещё? Призрак качает головой. Нависает над ним, прижимаясь обтянутой перчаткой ладонью к твёрдой шее, вскользь касается второй шрама на чужом виске — его единственной ошибки, некогда едва не стоившей Его Величеству жизни. Волосы на этом участке больше не растут. Его продирает волной невольного сожаления, и Призрак спешно соскальзывает к твёрдой челюсти. Следует ниже, до выступа ключиц, до широкой груди. Сжимает между пальцами сосок, растирает большим, и король охает, вздрагивает, с шипением отталкивает его от себя. Только чтобы хрипло приказать: — Разденься. Призрак выпрямляется, но не шевелится. — Разденься, — повторяет король, сощурившись. И — ласковее: — Хочу увидеть тебя всего. Призрак привык действовать, не задавая вопросов — быть может, во многом его держат рядом именно за эту манеру повиноваться беспрекословно. Даже — взгляд против воли падает на тот самый шрам — после той ошибки, за которую он готов был расплатиться жизнью, но которую ему простили, так и не выставив счёт. Почему, господин? Тот смотрит не отрываясь и не моргая. Один его напряжённый взгляд способен лишить Призрака сна и рассудка; он же — поощряет избавиться от одежды, всегда служившей ему много более надёжной бронёй, чем доспехи. — Маску, — на грани слышимости выдыхает Его Величество, когда Призрак останавливается перед ним, обнажённый и открытый, — тоже. Пожалуй, он один в силах заставить Призрака её лишиться: костяной череп-оскал давным-давно сделался его вторым лицом, лучше и защищённее прежнего. Маска тихо падает в ворох одежды. Король встаёт на ноги. Приближается к нему вплотную. Теперь разница в росте очевидна — Призрак превосходит его на добрых две ладони, но Его Величество всё равно умудряется смотреть на него сверху вниз. Со спокойной уверенностью — той же, с какой он по-хозяйски проводит кончиками пальцев по его лицу, груди, животу. Касается там, где немыслимо не откликнуться на близость его шершавых подушечек. — Красив, — задумчиво говорит король, удивлённо, как если бы он ожидал чего-то другого. И вскользь задевает второй рукой глубокий шрам, пришедшийся прямо поверх его, Призрака, сердца. Сходящего с ума под горячей ладонью. — Похоже, это тело знает многое о боли. Поднимает голову. Почти накрывает губами губы. И шепчет: — Но что насчёт… удовольствия? Призраку стоит усилий не пошатнуться. Рука сама собой опускается на чужую поясницу, притягивает — ближе, аккуратно, почти умоляя поддаться. Немыслимо, но король разрешает ему это: прижаться до того тесно, что тонкая накидка между ними перестаёт скрывать что бы то ни было, от волнения до желания. Губы задевают чужой колючий подбородок, срываются на горло, и король запрокидывает голову, подставляясь. Бормочет — почти обиженно: — Всегда… такой молчаливый. Ты мог бы… Что Призрак — мог бы? Его Величество замолкает, не договорив. Может, решает придержать опасную формулировку при себе; а может — лишается дара речи, когда Призрак падает перед ним на колени. Чертыхается, окончательно избавляясь от накидки. И — толкается навстречу, коротким нетерпеливым движением бёдер. Он солоновато-горький здесь. Твёрдый и горячий, уязвимо-шёлковый. Податливый. Если пропустить его в рот, за щеку, на язык, то взовьётся, и всхлипнет, и взвоет, и заставит закашляться неосторожным резковатым толчком. Подавиться собственной слюной. Такой, оказывается, отзывчивый. Позволяющий всё: даже пристроить ладони на твёрдых упругих ягодицах, и сжать, и направить. И скользнуть одной рукой по атласной изнанке бедра, добравшись подрагивающими пальцами до того самого грешного местечка… …лёгкое давление на которое заставляет Его Величество издать изумительный в своей непристойности звук. Прежде чем тот отшатывается и приказывает: — На кровать. Губы у него сейчас подрагивают, глаза — бескрайнее грозовое небо, вот-вот грянет буря, способная уничтожить мир подчистую. Буря — тяжесть его тела, опустившегося сверху; жар его коленей, стиснувших бёдра Призрака; вид его искусанных влажных губ; маленький измученный стон, который он издаёт, принимая первый толчок. Мокрый и податливый там, внутри. Разработанный. Подготовленный. Словно бы давно планировал, собирался и хотел. Почему я? Этот вопрос кажется Призраку важным какие-то секунды, которые требуются Его Величеству для того, чтобы опуститься полностью, приняв на всю длину, и замереть на нём — неподвижно, с прямой спиной, с запрокинутой головой. Сжимая его внутри до сладкой боли. Что во вселенной может быть значимее, чем он — такой? Призрак тянет его на себя за бёдра, насаживая и заполняя, и король льнёт к нему с тихим всхлипом, прячет лицо в его шее, жмётся раскалённой грудью к его. Шепчет — отголоском стона: — Тебе… нравится? Как если бы ему могло бы не. — Да, — отвечает Призрак, повторяя дрожащими пальцами напряжённую линию его спины. — Да, мой король. — Имя, — выдыхает тот неразборчиво. Охает и дёргается на новом ленивом толчке. — Назови… моё… имя. — Джон, — покорно отзывается Гоуст, жмурясь до цветных пятен под веками. — Джон. Джон. Джон… Откуда-то из глубин его подсознания ещё всплывает тихое, непривычно нежное: — Джон…ни. А просыпается он — рывком, точно после удара — от сиплого: — Снилось что-то хорошее? Снилось? Ему требуется мгновение, чтобы осознать, где он и кто он такой. Преданный пёс короля исчезает, уступая место лейтенанту: Саймон «Гоуст» Райли приходит в себя на узкой койке в собственной спальне, полностью одетый, в балаклаве. Обнимающий поперёк живота своего сержанта. Вжимающийся бёдрами и стояком в его задницу. О, чёрт. — Не то чтобы я был против твоих маленьких грязных фантазий, — сообщает Джонни, вывернув шею; всё те же насмешливые блестящие глаза, совсем как во сне, и шрам на виске тот же, только волосы выбриты почти под ноль, — но не хотелось бы упускать свою часть веселья. И притирается — ближе и бесстыдней. Призрак — Гоуст — моргает. Вдавливает пальцы в его расслабленный живот, ныряет ладонью за кромку мягких спортивных шорт, чтобы дёрнулся и задышал чаще, отзываясь на грубоватую ласку. Чтобы расслабился в его объятиях, доверчивый до странного кома в горле. И здесь и там. — Так что тебе… всё-таки… приснилось? — хриплый голос Джона МакТавиша дрожит и ломается, так же, как дрожал и ломался там, в несуществующей спальне короля. — Ничего, — бормочет Гоуст, закатывая балаклаву, только чтобы прижаться губами к чувствительному участку у него под челюстью. — Совершенно ничего важного. В конце концов, сержант МакТавиш и без того превосходно осведомлён о своей безграничной власти над ним — в этой жизни и в любой другой. Ему пошла бы королевская мантия, но… мне не нужно быть личным телохранителем, чтобы сделаться твоим цепным псом, преданным каждому твоему вздоху и движению ресниц, готовым отдать за тебя жизнь, уже положившим её на твой алтарь, о д е р ж и м ы м т о б о й …ничуть не меньше идёт и бронежилет. — Ну же, — бесконечность поцелуев и прикосновений спустя Джонни отодвигается, переворачивается на спину. Торопливо выпутывается из шорт, разводит ноги, восхитительный и влекущий в этом своём откровенном нетерпении, похожий и не похожий на себя-из-сна. — Хватит тянуть. Иди сюда, элти. Эта просьба напоминает приказ, который немыслимо (и не захочется) оспорить. «Да, мой король», — хочется ответить Гоусту. Возможно, он впечатывает эту беззвучную фразочку в чужие смеющиеся губы вместе с поцелуем, накрывая Джонни собой. Возможно.