Больше чем лучшие друзья

Воздух в боксах был густым и тягучим. Отработанное моторное масло, смешанное с потом механиков, сладковатый аромат кофе из мобильной кофейни и вездесущий запах жареного асфальта - фирменный парфюмом любого гоночного уик-энда. Пьер Гасли стоял, прислонившись к прохладной стене гаража, затенённой от палящего полуденного солнца. Его тело, одетое в бело-синюю огнеупорную форму, находилось здесь, в Монреале, но взгляд, цвета штормового Атлантического океана, был устремлён куда-то далеко, в точку, где сходились в перспективе ряды трейлеров и бесконечно высокое небо, подёрнутое дымкой городского смога. Он был философом в шлеме, вечно ищущим утраченный смысл - не только на трассе, но и в собственной жизни. Ту идеальную точку, где сходятся воля, страх, инерция прошлого и неопределённость будущего. Сейчас эта точка ускользала, как и всё в его жизни, оставляя лишь тяжесть в душе, когда мир упрямо не желал поворачивать туда, куда ему было нужно. Его длинные, умелые пальцы, знавшие каждый миллиметр руля его болида, нервно перебирали брелок с логотипом команды. Racing Bulls. Новое имя, старые проблемы. Автомобиль в этом сезоне был капризным ребёнком, с непредсказуемым характером и аэродинамикой, достойной кирпича. Пьер чувствовал себя не гонщиком, а дрессировщиком дикого, своенравного зверя, который в любой момент мог повернуться и укусить его за самое больное - за его амбиции. И тут его лабиринт мрачных размышлений, как всегда, был взорван человеческим торнадо по имени Юки. «Пьер! Боже, ну ты и вид! - его голос, всегда громкий и звонкий, резал густой воздух, как нож. - Ты стоишь тут, как привидение, которое забыло, где оно должно пугать людей. У тебя лицо, будто тебе только что сообщили, что во Франции запретили не только багеты, но и круассаны, и Наполеон на самом деле был ростом с меня». Юки подскочил к нему, его тёмные глаза, всегда живые и бездонные, как ночь над Сузукой, смеялись, оставляя на смуглых щеках забавные лучики морщинок. Он был одет в такую же форму, но сидела она на нём иначе - более свободно, более по-хозяйски, будто он был не в рабочей униформе, а в удобной домашней одежде. Он пах смесью пота, сладкой жвачки и чего-то неуловимо своего - чистого, бьющего через край жизнелюбия. Пьер не удержался и усмехнулся, его мрачное выражение лица дало трещину. Улыбка преобразила его строгие черты, сделав его моложе и беззаботнее. «Я просто думаю, Юки, - его голос, низкий и с лёгкой хрипотцой, звучал теперь с оттенком теплоты. - Думаю о том, что наш болид сегодня на практиках вёл себя так, будто у него под капотом не силовая установка Honda, а стая обиженных на мир хомяков в колёсах. И они объявили забастовку». «А, хомяки! - Юки расхохотался так заразительно, что даже старший механик, проходивший мимо с серьёзным видом, не смог сдержать ухмылки. - Может, им просто не нравится канадский воздух? Или они хотят больше прижимной силы? Не грузи себя, Пьер, мы их уговорим. Мы же команда». Он ткнул пальцем в грудь Пьера, жест был настолько привычным и естественным, что француз даже не пошелохнулся. Дистанция между ними была стёрта ещё в прошлом сезоне. Они существовали в неком общем психологическом пространстве, где личные границы определялись не метрами, а степенью допустимой подколки и абсолютным, безоговорочным доверием. «Уговорим... - скептически, но уже без прежней горечи, протянул Пьер. - Но если эти хомяки снова решат устроить голодовку на пятой передаче в повороте, уговаривать их будешь ты. Лично. С помощью своих японских песенок». «Договорились! - Юки сиял, словно ему только что пообещали долгожданный подиум. - Я спою им что-нибудь из аниме. Уверен, они сдадутся». Их называли "командной парой" все - от умудрённых опытом журналистов до самых зелёных стажёров. Их дружба была странным, но идеально сбалансированным симбиозом. Пьер - молчаливый, аналитичный, несущий на себе груз опыта и разочарований, словно Атлас, держащий на плечах не мир, а целый пелотон. Юки - взрывной, эмоциональный, непосредственный, но он заряжал энергией всех вокруг. Вместе они создавали нечто цельное, неразрывное. Что-то, что заставляло Пьера забывать о своих вечных самокопаниях. Позже, команда сидела на совместном брифинге с инженерами, в прохладном, затемнённом помещении. Юки и Пьер сидели рядом, перед массивными мониторами, уставленными разноцветными графиками, картами трассы и столбцами телеметрии. Пьер, склонив голову набок, вдумчиво объяснял, как машина ныряет в быстрых шиканах, его речь была информативной. Он говорил тихо, но весомо, и инженеры слушали его, кивая. Юки сидел, поджав под себя ногу, его взгляд перебегал с профиля Пьера на экран и обратно. Он ловил каждое слово, впитывая информацию, но делал это по-своему. Внезапно он вскинул руку, как школьник, который знает ответ. «Да, точно! У меня было то же самое. Чувство, будто передние колёса не хотят слушаться, прямо как та девушка из Токио, помнишь, Пьер? Та, с которой мы встретились в тот раз. - звонкий голос разрезал воздух, наполняя комнату. - Которая всё время говорила нет, нет, нет, а потом…» Инженеры дружно закашляли, пытаясь скрыть смешки. Пьер вздохнул, потер переносицу, ощущая знакомую, почти что отеческую смесь раздражения и глубочайшей, неизбывной привязанности. Он перебил Юки, не давая ему наговорить ещё больше подробностей их личной жизни. «Юки, мы на рабочем совещании, - сказал он, но в его голосе не было ни капли злости. - Сосредоточься на деградации резины, а не на деградации твоих шансов на свидании». «Но это же взаимосвязано! - парировал японец, его глаза сияли от восторга. - И там, и там трение. И там, и там нужно найти идеальный баланс, чтобы не вылететь». Пьер покачал головой и улыбнулся, широко и открыто, глядя на своего напарника. Он не мог сердиться на него долго. Это было все равно что сердиться на саму гравитацию. Юки был единственным человеком на свете, кто мог так легко и бесцеремонно пробивать его броню из мрачных размышлений, вытаскивая его обратно на свет. ********** Вечер, наступивший после долгого дня, был тёплым и тихим. Официальные мероприятия, пресс-конференции и обязательные фотосессии остались позади. Они оказались в номере Пьера - это стало их негласной, нерушимой традицией. Комната была погружена в уютный полумрак, горела только настольная лампа, отбрасывая тёплый круг света на диван и низкий столик. Юки, скинув кроссовки, устроился на полу, прислонившись спиной к дивану, его пальцы с привычной ловкостью щёлкали по геймпаду от приставки, которую они возили с собой по всем гонкам. На огромном телевизоре оживала какая-то безумная гоночная аркада, полная нереалистичных трамплинов и взрывающихся машин. «Давай, Пьер, не отставай! - кричал Юки, его босые ноги беспокойно ёрзали по ковру. - Ты едешь, как бабушка». «Я просто пытаюсь ехать реалистично, - ворчал Пьер, удобно устроившись в кресле со своим геймпадом в руках. Но его реалистичная траектория тут же привела к тому, что его виртуальный автомобиль врезался в отбойник и перевернулся несколько раз. - Чёрт». «Реалистично? - фыркнул Юки. - Ты в жизни так не ездишь. Ты же Пьер Гасли, король обгонов в повороте. А здесь ты управляешь машиной, как мой дедушка на рынке на своём старом микроавтобусе!» «Может, мне просто не нравится, когда мою машину постоянно взрывают, - парировал Пьер, но улыбка не сходила с его лица». «Это же весело. Смотри!» Машинка Юки на экране совершила немыслимый трюк, пролетев над пропастью и приземлившись прямо на крышу машинки Пьера, что вызвало новый оглушительный взрыв. «Вот свинья, - констатировал француз, откладывая геймпад и протягивая руку за банкой колы. - Ты играешь грязно». «В Формуле 1 все средства хороши, - с торжеством провозгласил Юки, откидываясь на диван и закидывая ноги на столик, почти задевая ноутбук. - Кроме шпионажа. Шпионаж - это плохо. А вот подрезать напарника - это по-семейному». Он произнёс это так легко, так невзначай. По-семейному. И от этих слов в груди Пьера что-то ёкнуло. Он наблюдал за Юки. За тем, как свет лампы выхватывает из полумрака его черты: упрямый подбородок, смеющиеся губы, иссиня-чёрные волосы, падающие на лоб. Он был таким… живым. Настоящим. Полной противоположностью тому внутреннему хаосу, который Пьер носил в себе. Игра была забыта. Юки, уставившись в потолок, вдруг сказал тише, почти задумчиво. «Знаешь, а ведь они правы... Журналисты. Мы и правда как старая супружеская пара, - лёгкий смешок слетел с его губ. - Ты ворчишь, как муж, который вернулся с работы, а я болтаю без умолку, как жена». Пьер фыркнул, отпивая колу. Сердце почему-то застучало чаще. «Ну, если это так, то я требую развода. Из-за твоего ужасного характера. И потому что ты съел последнюю пиццу в Зандворте». «А я не дам! - Юки повернулся к нему, ложась на бок, подперев голову рукой. Его взгляд стал тёплым, почти нежным. - Кто же тогда будет тебя слушать, когда ты начинаешь свои философские разговоры о смысле жизни в три часа ночи? И кто будет будить тебя, когда ты засыпаешь за просмотром телеметрии?» Они смотрели друг на друга в тишине комнаты, и это по-семейному висело в воздухе, становясь всё более плотным и значимым. Это была дружеская шутка, верно? Просто очередная подколка. Но почему тогда оно отзывалось таким тёплым, щемящим чувством где-то глубоко внутри? Абсолютная любовь, которую они оба упрямо называли дружбой. Они были двумя частями одного целого, идеально подогнанными друг для друга самой судьбой. Они делили всё: триумфы и провалы на трассе, пиццу в номере отеля, глупые шутки и моменты тихой, абсолютной поддержки. Пьер почувствовал непреодолимое желание протянуть руку и поправить прядь волос, упавшую Юки на глаза. Он хотел сказать что-то. Что-то важное. Что-то, что лежало за гранью их шуток о разводах и семейной жизни. О том, что этот уютный вечер с приставкой и глупыми разговорами значит для него больше, чем любая победа. О том, что он боится этого чувства, этой растущей зависимости. Что их дружба - это самый опасный слепой поворот, и он понятия не имеет, что ждёт его по ту сторону. Но вместо этого он лишь покачал головой и сказал с лёгкой, притворной суровостью. «Ладно, жена. Если ты не даёшь развод, тогда свари мне хоть чай. А то я устал от твоего плохого вождения. И от твоих шуток». Юки рассмеялся, тот самым чистым, беззаботным смехом, который для Пьера был звуком самого дома. Он вскочил с дивана и направился к мини-кухне, напевая какую-то японскую песенку. Пьер смотрел ему вслед, и что-то внутри него дрогнуло. Он всё ещё не знал к чему приведёт их общение со временем. Он всё ещё боялся. Но глядя на спину Юки, он понимал одно: с кем бы ещё он мог вот так просто сидеть на полу в гостиничном номере, проигрывать в видеоигры и чувствовать себя при этом абсолютно, безоговорочно на своём месте? Ответ был прост: ни с кем. И этот ответ был одновременно и утешением, и величайшим вызовом в его жизни.