Больше чем лучшие друзья

Солнце, пробивавшееся через панорамные окна тренажерного зала отеля, казалось насмешкой. Оно было слишком ярким, слишком жизнерадостным для того внутреннего ада, в который Пьер добровольно согласился погрузиться. Добровольно? Скорее, его подписали на это контрактом, пунктом о медийной активности. Совместная тренировка. Съёмка для соцсетей. Ролик, который должен был показать миру, какие Пьер и Юки друзья-атлеты. Ирония была гуще, чем протеиновый коктейль, который он с отвращением выпил утром. Никто из гонщиков не любил все эти съёмки. Воздух в зале был насыщен запахом пота, хлора из бассейна где-то этажом ниже и фальшивой радости от съёмочной группы. Два оператора, девушка-ассистентка с планшетом и скучающий продюсер - вот и вся их аудитория. Для них это была рутина. Для Пьера - пытка, замаскированная под рабочий процесс. Он стоял у стойки с гантелями, разминая плечи. Его собственное тело, привычное и послушное на трассе, здесь, под прицелом камер, казалось ему чужим, громоздким. Он поймал себя на мысли, что принимает более зажатые позы, втягивает живот - глупые, рефлекторные движения человека, которого заставили играть не свою роль. И тут появился он. Юки. Он влетел в зал, как всегда, - не вошёл, а именно влетел, сметая на своём пути тишину и пространство. На нём были короткие спортивные шорты и чёрная майка-безрукавка, обтягивающая его торс с той откровенностью, от которой у Пьера на мгновение перехватило дыхание. Майка была с вырезом по бокам, открывающим тонкие, но прорисованные мышцы пресса и гибкую линию талии. «Открыто, но не до конца», - промелькнуло в голове у Пьера с какой-то идиотской, ненужной аналитичностью. Да, японская скромность, воспитание. Он не стал бы снимать майку в общественном месте, как это запросто мог сделать сам Пьер или любой другой европеец в зале. Но в этой сдержанности была какая-то дьявольская двусмысленность. Она не скрывала, а намекала. Оставляла работу воображению. И чёрт побери, воображение Пьера, обычно занятое расчётом траекторий и анализом телеметрии, с радостью включилось в эту опасную игру. «Ну что, старик, готов сдохнуть под штангой? - голос Юки вырвал его из оцепенения». Пьер фыркнул, стараясь, чтобы его собственный голос не выдал внезапной хрипотцы. «Готов наблюдать, как ты сдыхаешь под гантельками для фитнес-браслета. Ты хоть нашёл те, что по пять килограмм? Или будешь начинать с полутора, как балерина?» Юки только рассмеялся, подходя ближе. Его тёмные глаза блестели азартом. Он подошёл к стойке с гантелями и с преувеличенным усилием поднял две скромные шестнадцатикилограммовые гири. «Смотри-ка, французский бугай ревнует к моей изящной технике! Ты же знаешь, в Формуле 1 важен не вес, а мощность на килограмм. А у меня, - он самодовольно выпрямился, - самый лучший показатель в пелотоне». «Мощность? - Пьер не удержался от ухмылки. - Твою мощность я вчера видел, когда ты не мог открыть банку с солёными огурцами в гриль-баре. Пришлось мне, бугаю, тебе помогать». «Это была боевая ситуация! - парировал Юки, но краска залила его скулы. - Ты не понимаешь стратегического значения тех огурцов!» Съёмочная группа, привыкшая к их перепалкам, лишь лениво ухмыльнулась. Продюсер показал им знак начинать. Пытка началась. Они переместились к скамье для жима лёжа. Пьер лёг первым, его мощная спина плотно прижалась к прохладной кожаной обивке. Он взял штангу с внушительными дисками, его мышцы напряглись, вытолкнув вес вверх с той же сконцентрированной мощью, с какой он боролся с рулём на трассе. Дыхание стало ровным, ритмичным. Он чувствовал на себе взгляд. Не камер. Взгляд Юки. Тот стоял у изголовья скамьи, на подстраховке. Его пальцы почти касались грифа, готовые в любой момент схватить его. Пьер чувствовал исходящее от него тепло, слышал его тихое, учащённое дыхание. И видел его. Видел, как при каждом движении штанги мышцы на обнажённых плечах Юки играют под гладкой кожей. Видел капельку пота, скатившуюся по его виску и исчезнувшую в чёрных волосах. Видел, как его взгляд, обычно такой насмешливый, стал сосредоточенным, почти серьёзным, следя за каждым повторением. «Он беспокоится обо мне», - пронеслось в голове у Пьера с такой силой, что он едва не сбился с ритма. Эта мысль была опаснее любого веса на штанге. Она размягчала что-то внутри, какую-то стальную опору, на которую он привык опираться. Француз закончил подход, с грохотом поставив штангу на стойки, и сел, восстанавливая дыхание. «Ну что, балерина, - выдохнул он, - твой выход. Не перенапрягись». Юки, ухмыльнувшись, лёг на его место. Его тело казалось таким маленьким и хрупким на широкой скамье. Он взял штангу со скромным весом, и Пьер, встав на подстраховку, не мог оторвать от него глаз. Его руки, тонкие, но с прорисованными сухожилиями, уверенно держали гриф. Каждое движение было отточенным, эффективным. В этом не было грубой силы Пьера, но была своя, японская эстетика - эстетика точности и контроля. И снова эти предательские мысли. Мысли о том, как хрупки его ключицы под кожей. О том, каким тёплым и живым должно быть прикосновение к его плечу. О том, как… «Эй, Пьер, ты спишь? - голос Юки, напряжённый от усилия, вернул его к реальности. - Или просто любуешься моей идеальной формой?» Пьер сглотнул. Сердце бешено колотилось в груди, и он знал, что дело не в жиме лёжа. «Любуюсь тем, как ты изображаешь муравья, который тащит соломинку, - бросил он, но голос его подвёл, сдавленно задрожав». Они перешли к блокам на спину. Пьер сел за тренажёр, чувствуя, как лопатки сводятся вместе. Он видел их отражение в зеркале напротив. Видел себя - крупного, вспотевшего, с напряжённым лицом. И видел Юки, который встал сбоку, якобы чтобы поправить его технику. «Колени чуть согни», - сказал Юки, и его пальцы, тёплые и влажные, легли на колено Пьера. Электрический разряд пронзил всё его тело. Простой, дружеский, абсолютно невинный жест. Но в перегретой, воспалённой атмосфере его восприятия он приобрёл значение атомного взрыва. Кровь ударила в голову, в ушах зазвенело. Он замер, не в силах пошевелиться, чувствуя жар этого прикосновения сквозь тонкую ткань шорт. «Вот так, - продолжил Юки, абсолютно не подозревая о производимом эффекте. Его рука оставалась на колене Пьера. - Теперь тянем рукоять к груди, а не к паху. Хотя… - он наклонился ближе, его дыхание коснулось уха Пьера, и его голос снизился до интимного, пошлого шёпота, который не могли уловить камеры, - …может, тебе просто туда хочется?» Пьер дёрнулся, чуть не сорвав трос с блока. Весь его мир сузился до этого пятна тепла на колене, до шепота в ухе, до смеющихся глаз Юки в зеркале. Это была их обычная шутка. Грязная, дружеская подначка. Они всегда так шутили. Но сегодня. Сегодня это было иначе. Это било куда-то в самую глубь, в те места, которые он сам боялся исследовать. «Заткнись, - просипел он, и в его голосе прозвучала неподдельная ярость, ярость от собственной растерянности. - И убери свою лапу». Юки отстранился, подняв руки в комическом жесте сдачи, но в его глазах читалось непонимание. Обычно Пьер парировал его шутки с такой же лёгкостью. А сейчас… Сейчас он смотрел на него, как на опасного противника на трассе. Остаток тренировки прошёл в каком-то тумане. Пьер выполнял упражнения автоматически, его тело работало, а разум метались между паникой и попыткой взять себя в руки. Он шутил в ответ, его губы произносили привычные колкости, но это был жалкий фарс. Он ловил на себе взгляд Юки - сначала озадаченный, потом немного обиженный, а под конец - задумчивый. И в этой задумчивости была своя, новая опасность. Что, если Юки тоже что-то чувствует? Что, если эти шутки - не просто шутки? Что, если эта семейная идиллия - всего лишь тонкий лёд над бездной чего-то настоящего, страшного и запретного? Наконец, продюсер объявил: «Всё, ребята! Спасибо, хорошая работа!» Камеры остались позади, но напряжение в мышцах Пьера никуда не делось. Оно лишь сменило природу: с физического на ментальное, куда более изнурительное. Он собирал свои вещи - полотенце, бутылку с водой, телефон, - чувствуя себя так, будто только что проиграл гонку. И всё из-за одного долбаного японца с слишком откровенной майкой и слишком громким смехом. «Фух, - Юки вытер лицо полотенцем и швырнул его в свою спортивную сумку. - Жёстко сегодня. Мышцы прям горят». Пьер лишь кивнул, избегая смотреть на него. Он боялся, что если посмотрит, его взгляд снова прилипнет к той дурацкой полоске обнажённой кожи между краем майки и поясом шорт. «Ладно, пошли, - Юки захлопнул молнию на сумке и посмотрел на Пьера своим обычным, ни о чём не подозревающим взглядом. - В сауну. Отдохнём, пар выпустим». Пьер замер. Сауна. Маленькая, горячая, замкнутая комната. Пар. Пот. И Юки где-то в сантиметрах от него. Это была худшая идея из возможных. «Я… не знаю, - пробормотал он, чувствуя, как предательский жар разливается по его шее. - Устал. Пойду, может, в номер». «Что? - Юки фыркнул, как будто только что услышал что-то максимально абсурдное. - Ты чего? Это же идеально! Позанимались, теперь нужно прогреть мышцы, расслабиться. Или ты боишься, что не выдержишь жару, старик?» Эта его манера - превращать любое нежелание в вызов. Обычно Пьер поддавался на это. Их отношения были построены на этом лёгком соперничестве. Но сейчас это было опасно. «Я не боюсь жары, - сквозь зубы процедил француз. - Просто не хочу». «А я хочу, - заявил японец с той детской непосредственностью, которая всегда обезоруживала Пьера. Он шагнул ближе и ткнул его в плечо. - И ты пойдёшь со мной. Мы же команда. Вместе тренируемся, вместе паримся. Как семья». Вот это слово. Семья. Оно сработало, как удар тупым предметом. Оно должно было успокоить, но сейчас оно лишь подлило масла в огонь. Какая семья, когда ты смотришь на "члена семьи" и думаешь о том, как бы прикоснуться к той капле пота, что скатывается по его шее вниз, под майку… «Ладно, - капитулировал Пьер, чувствуя себя полным идиотом. - Десять минут. Не больше». «Вот и славно! - Юки сиял, как будто только что получил поул. - Я уже представил, как мы там сидим… Ты красный, как помидор, и ворчишь на всё подряд». Они прошли в раздевалку, скинули потные спортивные вещи и, обернувшись полотенцами вокруг бёдер, направились в сторону сауны. Каждый шаг Пьера отдавался в висках тяжёлым, тревожным стуком. Он был идиотом. Конченным идиотом, который добровольно шёл на эшафот, причём в одном лишь полотенце. Француз отодвинул тяжёлую стеклянную дверь, и волна сухого, обжигающего воздуха ударила ему в лицо. Воздух пах кедром, потом и… Юки. Его мозг, к его ужасу, уже научился выделять этот запах среди других. Сауна была небольшой, с двумя деревянными ярусами. И она была пуста. Слава богу. Хотя, чёрт, может, лучше было бы, если бы здесь был кто-то ещё? Посторонний, который стал бы буфером, помешал бы… чему? Чему он вообще должен был помешать? Юки влетел внутрь с привычной ему энергией, швырнул своё полотенце на верхнюю полку и устроился там, развалившись с видом хозяина. Пьер, стараясь дышать ровно, выбрал место внизу, напротив в самом углу. Максимальная дистанция. «О, да, - протянул Юки, запрокидывая голову на деревянную стену. - То, что нужно». Пьер молчал, уставившись в деревянные половицы между своими босыми ногами. Он чувствовал, как жар проникает в кожу, заставляя её покрываться мелкими каплями пота. Но это было ничто по сравнению с внутренним пожаром. «Эй, Пьер, - раздался голос сверху. - Ты чего молчишь? Уже паришься?» Пьер поднял голову. И всё. Он попался. Юки лежал, раскинувшись, как кот. Его шорты - те самые, спортивные, - сползли ниже, чем в зале. Резинка от его трусов теперь была полностью на виду, а сами шорты лежали так низко на бёдрах, что открывали начало линий, ведущих вниз, в сокрытую тень. Его живот, плоский и с прорисованным прессом, был влажным и блестел в тусклом свете сауны. Пот собирался в капли на сосках и скатывался вниз, по бокам, исчезая под тканью. Он был… развратен. Совершенно неосознанно, абсолютно естественно. Он просто расслаблялся, а для Пьера это было самым откровенным стриптизом. «Я… просто отдыхаю, - с трудом выдавил он, чувствуя, как пересыхает во рту. Пьер отвёл взгляд, но образ уже впитался в его сетчатку, жёг её изнутри». «Смотри, какой я уже мокрый, - совершенно невозмутимо констатировал Юки, проводя ладонью по своему животу и размазывая пот. - Как после гонки под дождём в Интерлагосе». Пьер сглотнул ком в горле. Его собственное полотенце на бёдрах вдруг стало казаться ему невероятно тесным, неудобным. Кровь пульсировала в висках, и он знал, что дело не только в жаре. «Ты всегда такой… развязный, - пробормотал он, пытаясь вернуть их в привычное русло подколок. Но голос его звучал хрипло и странно». «Это не развязность, - засмеялся Юки. Он сел, свесив ноги с верхней полки, и Пьер с ужасом осознал, что теперь его взгляд находится ровно на уровне… Он резко уставился на свою собственную ногу. - Это расслабление. Тебе стоит попробовать. Или ты боишься, что твоё идеальное французское тело растает?» Они всегда так шутили. Но сегодня каждая шутка была как удар раскалённым железом. Каждое слово, каждый взгляд, каждый стекающий по его коже пот - всё это складывалось в пытку, сладкую и невыносимую. Пьер чувствовал, как теряет контроль. Связь с реальностью истончалась, как пар в воздухе. Единственное, что оставалось реальным, - это тело Юки, его дыхание, его запах, его голос, заполнявшие собой всё пространство этой проклятой деревянной коробки. Он сидел, стиснув зубы, пытаясь дышать, пытаясь не смотреть, не думать, не чувствовать. Но это было невозможно. Он был в аду. В самом прекрасном и самом мучительном аду, который только можно себе представить. И единственным грешником здесь был он сам, со своими предательскими мыслями, которые начинали кристаллизоваться во что-то более осязаемое, более опасное. Пьер с трудом переводил дух. Воздух в сауне был густым, как сироп, каждый глоток обжигал лёгкие. Он сидел на нижней полке, уставившись в щель между деревянными досками, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, только не на том, что творилось наверху. Но это было невозможно. Весь его мир сузился до Юки, снова растянувшегося на верхнем ярусе. Его шорты, чёрт возьми, эти проклятые шорты, сползли ещё ниже. Теперь отчётливо была видна не только резинка трусов, но и две тонкие, изящные линии таза, уходящие под ткань, словно стрелки, указывающие путь к самому запретному. Пот, блестящий и вязкий, медленно стекал по впадине между мышцами его живота, исчезая в том самом месте, куда Пьеру смотреть было нельзя, но куда его взгляд упрямо возвращался снова и снова. Он чувствовал, как по его собственному телу растекается липкий, постыдный жар, не имеющий ничего общего с жаром сауны. Каждое невинное движение Юки, каждый его вздох отзывался в Пьере низким гулом желания где-то в самом низу живота. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить этот нарастающий, животный рокот. «Просто расслабься, идиот, это всего лишь сауна, он всего лишь твой друг…», - твердил он себе, но его тело отказывалось слушать, предательски напрягаясь, наполняясь кровью, требуя того, о чём нельзя было даже думать. Юки видел, что старший снова впал в одно из своих мрачных настроений - сидит внизу, нахмурившись, будто решает сложнейшую инженерную задачу. «Надо его растормошить», - подумал Юки. Он лениво провёл рукой по собственному животу, смахивая капли влаги. «Эй, Пьер! Ты там не растаял? Или уже составляешь в уме план для выхода отсюда?» - крикнул он, ожидая в ответ привычной грубоватой шутки. Этот жест - рука, скользящая по влажной коже, - чуть не заставил Пьера застонать. Он резко поднялся. «Всё. Я готов. Иду под душ». Его голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Он почти выбежал из сауны, не глядя на Юки, чувствуя, как стыд и возбуждение пылают на его щеках. Японец смотрел всему убегающему Пьеру с лёгким недоумением. «Что с ним сегодня? Обычно он дольше держится. Наверное, правда устал». Пожав плечами, Юки неспешно последовал за ним, всё ещё чувствуя приятную истому во всём теле. Идея подшутить над Пьером, чтобы развеять его мрачность, начала вызревать в его голове. Что-нибудь безобидное. Весёлое. Пьер зашёл в самую дальнюю кабинку и с силой повернул кран. Горячие струи обрушились на него, но не принесли облегчения. Они лишь разожгли огонь ещё сильнее. Его тело, разгорячённое сауной и видом Юки, отвечало на прикосновение воды болезненной, стыдной чувствительностью. Он с силой намылил голову шампунем, закрыв глаза, пытаясь создать хоть какую-то иллюзию уединения, стереть всё это. «Просто душ. Просто вода. Ничего не произошло». Прислушавшись к звуку воды из кабинки Пьера, Юки крадучись подошёл к соседней. Его план был прост: подкрасться, когда Пьер будет с закрытыми от шампуня глазами, и обдать его ледяной водой. Классика. Безвредно и смешно. Он представил, как Пьер вздрогнет, разразится руганью, и ухмыльнулся. Раздевшись, он на цыпочках подошёл к дверце кабинки Пьера. Скрип двери был заглушён шумом воды. Идеально. Первое, что Пьер почувствовал - это ледяной удар в самое темя. Абсолютный, парализующий шок. Его тело дёрнулось в судорожном спазме, он резко вдохнул, захлебнувшись водой и воздухом. Мозг на секунду отключился, превратившись в белое, ревущее ничто. Японец видел, как Пьер вздрогнул всем телом, и не смог сдержать сдавленного смешка. Удача! Шутка удалась. «Ну как, освежился, француз? - засмеялся он, готовый тут же ретироваться». Смешок пронзил Пьера, как ток. Это был последний щелчок. Всё то напряжение, вся ярость на себя, всё это дикое, неконтролируемое желание, которое копилось весь день, вырвалось наружу в слепом, животном порыве. Он не думал. Его рука сама метнулась вперёд, с силой впиваясь в мокрое запястье Юки и притягивая его к себе. Наступила тишина, нарушаемая только шипением воды. Пар сгущался, окутывая их плотным, белым покрывалом. Его пальцы впились в мокрую, гладкую кожу спины Юки. Он чувствовал под ладонями каждую мышцу, каждое ребро этого хрупкого, но сильного тела, прижатого к нему вплотную. Чувствовал, как дико бьётся сердце Юки рядом с его собственным. Чувствовал исходящее от него тепло - живое, пульсирующее. И только тогда, с запозданием, до него дошло. Осознание обрушилось, как лавина. Они абсолютно голые. Всё его тело, каждый нерв кричали об этом. Он чувствовал всё: структуру его костей под своей грудью, гладкость его кожи, капли воды между ними. И он чувствовал, как его собственное тело, вопреки всякому стыду, откликается на эту близость диким, неконтролируемым возбуждением, прижимаясь к бедру Юки. Первой реакцией Юки был шок. Полный, абсолютный. Голое тело Пьера, большое, сильное, мокрое и обжигающе горячее, прижалось к нему. Сильные руки держали его так крепко, что было больно. Он замер, его лицо уткнулось в плечо Пьера. Он чувствовал каждую мышцу на его груди под своими ладонями, каждую каплю воды. Чувствовал, как бьётся его собственное сердце, готовое вырваться из груди. И сквозь первоначальный шок начало пробиваться что-то ещё. Не страх. Не желание вырваться. А странное, щемящее ощущение… правильности. Тепло, исходящее от Пьера, было не просто физическим. Оно было… безопасным. Его собственное тело, сначала напряжённое в ожидании отталкивания, начало медленно расслабляться, растворяясь в этой хватке. Он почувствовал, как по его спине пробежала дрожь, но не от холода. Пьер стоял, прижимая к себе единственного человека, который мог так легко свести его с ума, и понимал, что пересёк какую-то грань, от которой нет возврата. И самое ужасное было в том, что в глубине души он не хотел возвращаться.