Больше чем лучшие друзья

Неловкость висела между ними густым, липким туманом, сквозь который даже привычные шутки пробивались с трудом. Последующие дни были адом. На командных брифингах они сидели, уставившись в мониторы, избегая взглядов. В паддоке, если их пути пересекались, Пьер делал вид, что изучает трассу на планшете, а Юки внезапно срочно куда-то исчезал. Воздух трещал от невысказанного напряжения, как перегруженный аэродинамический элемент на высоких скоростях. Команда, разумеется, заметила. Заметила исчезновение их лёгких подколок, их привычки стоять плечом к плечу. Для пиар-менеджеров это был красный флаг. Идеальная командная пара дала трещину. Нужно было срочно всё починить. Их решением стала игра. Совместная активность. Ничто так не сближает, как наигранная искренность перед камерой. Их загнали в пустую комнату, заставленную софитами. Посредине на полу стояла одинокая банка RedBull, как главный приз в самом идиотском соревновании на свете. «Правила просты, парни, - вещал продюсер, - вы стоите друг напротив друга. Я называю часть тела. Вы касаетесь её. Если я говорю «Можно» - хватаете банку. Кто первый, тот и выиграл. Всё просто и весело!» Пьер чувствовал, как его лицо застывает в маске вежливого безразличия. Юки, стоявший в паре метров от него, нервно переминался с ноги на ногу, его взгляд скользил по всему, кроме Пьера. Первый раунд. «Нос!» - рявкнул продюсер. Пьер ткнул себя в нос. Юки сделал то же самое. Их движения были резкими, роботизированными. «Можно!» Пьер, действуя на чистом рефлексе гонщика, рванулся вперёд и схватил банку. Его пальцы едва не задели руку Юки, тот дёрнулся назад, как от ожога. Второй раунд. «Колено!» Они синхронно наклонились. Пьер почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он видел макушку Юки, его смуглый затылок. «Плечи!» Они даже не разогнули, стараясь находиться ближе к банке. «Можно!» На этот раз быстрее был Юки. Он выхватил банку с торжествующим, но каким-то неестественным смешком. Их взгляды встретились на долю секунды - и тут же разлетелись в стороны, как два одноимённых полюса магнита. Камеры жужжали, съёмочная группа улыбалась. Всё выглядело весело и непринуждённо. Для них. Для Пьера это была экзекуция. Каждый нерв был оголён, каждая клетка помнила то ощущение в душе: голую, мокрую кожу, биение чужого сердца, предательскую реакцию собственного тела. Третий раунд. «Ухо!» - скомандовал продюсер. Пьер коснулся мочки уха. Его пальцы дрожали. «Можно!» Всё произошло за долю секунды, в каком-то сюрреалистичном, замедленном темпе. Оба метнулись к банке. Но Юки, в своём азарте, был чуть быстрее и неловчее. Его пальцы не схватили банку, а ударили по ней, отправляя в свою сторону. Не думая, он попытался сесть на неё, закрывая от рук Пьера. Вот только желание победить заставили француза действовать, он не мог позволить этому мелкому засранцу так легко выиграть. Нога Пьера попыталась выбить банку из-под японца, но тот лишь зажал её между бёдер. Юки буквально приземлился на банку, зажав её между собой и полом, как дракон на своём золоте. И тут мир остановился. В этом порыве, в этой неразберихе ног и рук, они сами не поняли как оказались в этом положении. Юки сидел на полу, прижав банку, а его бёдра, обхватили ногу Пьера вокруг голени. Плотно. Ощутимо. Его руки, цепкие и сильные, инстинктивно обвили колено Пьера, чтобы удержать равновесие, чтобы не дать ему вытащить банку. Пьер, теряя опору от такого захвата, инстинктивно подался вперёд. Чтобы не упасть, его левая рука нашла точку опоры… на затылке Юки. Он положил свою ладонь на его стриженые, упругие волосы. Голова Юки была опущена, он тяжело дышал, пытаясь удержать свою добычу. И тогда… Юки поднял голову. Время замерло. Позиция была до неприличия откровенной. Пьер стоит над японцем, его нога зажата между бёдер Юки. Его рука на его затылке. А Юки… Юки смотрел на него снизу вверх. Его лицо было раскрасневшимся от усилия, губы приоткрыты в попытке поймать воздух. Его тёмные глаза были огромными, в них читался не азарт, не смех, а шок, стыд и… что-то ещё. Что-то, что заставило кровь Пьера ударить в голову с такой силой, что в висках потемнело. Он смотрел вниз. Юки смотрел вверх. Расстояние между их лицами было ощутимым, но его хотелось сократить. Рука Пьера на его затылке вдруг почувствовала жар, исходящий от всей его кожи. Он почувствовал, как под его ладонью дрогнули мышцы шеи Юки. Это был кадр из самого грязного порнофильма. Один герой на коленях перед другим, в немой просьбе или в готовности услужить. И самое ужасное - Пьер почувствовал. Чувствовал сквозь ткань своих шорт лёгкое, но отчётливое давление в том самом месте, где нога соприкасалось с телом Юки. Тот самый намёк на возбуждение, непроизвольное, предательское. И он знал, что Юки чувствует то же самое. Видел, как алое пятно стыда заливает его щёки, шею, как его глаза наполняются паникой. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Пьер отшатнулся, вытащив ногу. Юки отполз назад, выпустив банку, которая с глухим стуком покатилась по полу. В воздухе повисла гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием обоих. Камеры всё ещё работали. «О-окей! - голос продюсера прозвучал неестественно бодро. - Отличный… э-э-э… отличный материал! Ребята, на этом всё, спасибо. Свободны!» Юки поднялся с пола, не глядя ни на кого. Его лицо было багровым. «Мне… в туалет», - выдохнул он, почти шёпотом, и пулей вылетел из комнаты, оставив за собой шлейф унижения и паники. Пьер стоял как вкопанный. Всё его тело горело. Он видел всё. И этот быстрый, постыдный уход только подтвердил то, что он понял. Он не мог это оставить так. Не мог. Сделав вид, что поправляет одежду, он кивнул съёмочной группе и вышел из комнаты с максимально спокойным видом, который только мог изобразить. А затем, оказавшись в пустом коридоре, его шаги ускорились. Он не думал. Он шёл на звук отступающих шагов, на запах паники, на зов той самой чёрной дыры, которая затягивала их обоих всё сильнее. Он шёл за Юки. И чёрт знает, что он собирался делать, когда найдёт его. ********** Юки влетел в туалетную комнату, как торнадо, несущий в себе хаос стыда и паники. Он даже не посмотрел, захлопнулась ли за ним дверь. Его ноги, казалось, подкосились сами, и он с силой упёрся руками в холодную гранитную столешницу раковины, едва удерживаясь на ногах. Дыхание срывалось с губ прерывистыми, свистящими звуками. Он поднял голову и встретился взглядом со своим отражением в зеркале. Тот, кто смотрел на него из зазеркалья, был неузнаваем. Лицо залито густым багровым румянцем, доходящим до линии ворота футболки. Глаза, обычно полные озорства или сосредоточенности, сейчас были дикими, испуганными, с расширенными зрачками, в которых пульсировал ужас. Но самое постыдное - это невыносимое, тлеющее ощущение внизу живота, тупая, пульсирующая теплота, которая не думала угасать, напоминая о том, как его тело, его предательское тело, откликнулось на прикосновение Пьера, на их унизительную позу. «Он почувствовал. Чёрт, он наверняка почувствовал. Он теперь знает. - мысли летели с бешеной, панической скоростью. - Он видит меня насквозь, видит этого урода, который возбуждается от простого прикосновения…» Он с силой сжал веки, пытаясь стереть этот образ, но он лишь становился ярче: Пьер над ним, его огромная, тёплая ладонь на его затылке, его взгляд, тёмный и нечитаемый, но в котором на секунду мелькнуло что-то… что-то не его, что-то голодное. Юки сглотнул ком в горле, чувствуя, как по его спине пробегает противная, сладкая дрожь. Он ненавидел себя за эту дрожь. Ненавидел за то, что ему не было противно. Ему было… страшно. И чертовски любопытно. Внезапный звук открывающейся двери заставил его вздрогнуть и резко обернуться, сердце заколотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу. В дверном проёме стоял Пьер. Он не входил, он заполнял пространство собой. Его лицо было бледным, что контрастировало с тёмными кругами под глазами. Глаза, эти пронзительные, аналитические глаза, сейчас горели каким-то странным, решительным огнём. Он не сказал ни слова. Его взгляд скользнул по Юки, прижавшемуся к раковине, по его раскрасневшемуся лицу, по его сведённым от напряжения плечам. И тогда Пьер шагнул внутрь, раздался чёткий, металлический щелчок замка. Звук был оглушительно громким в тишине комнаты. Физическое воплощение точки невозврата. Паника накрыла Юки с новой силой. «Зачем он закрыл дверь? Что он сейчас будет делать? Что я ему скажу?» Стыд жёг его изнутри, как кислота. Он хотел провалиться сквозь пол, раствориться, исчезнуть. Он отвёл взгляд, уставившись в кафель на стене, чувствуя, как по его щекам разливается новый, более жгучий румянец. «Пьер… я…» - его голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Пьер видел этот испуг. Видел, как дрожат ресницы Юки, как его пальцы белеют от силы, с которой он вцепился в столешницу. И этот испуг, эта уязвимость, вместо того чтобы остановить, подливали масла в огонь, пылавший в его груди с того самого дня в душе. Он сделал шаг вперёд. Комната была маленькой, расстояние между ними составляло всего пару метров, но оно ощущалось как пропасть. «Нам нужно поговорить», - голос француза прозвучал низко и хрипло. Он сам едва узнавал его. В нём не было привычной иронии или усталости. Была только стальная, неумолимая решимость. «О чём? - выдохнул японец, всё ещё не в силах поднять на него глаза. Его сердце колотилось где-то в горле. - Ничего не произошло. Это… это была просто игра. Глупая игра». «Не ври, - отрезал старший, делая ещё шаг. Теперь он был так близко, что мог разглядеть мельчайшие капельки пота на висках Юки, мог чувствовать исходящее от него тепло. - Ты знаешь так же, как и я. Это уже давно не просто игра». Он протянул руку. Медленно, давая тому время отпрянуть, оттолкнуть его. Его пальцы коснулись подбородка Юки. Кожа была обжигающе горячей, влажной. Пьер мягко, но неумолимо приподнял его лицо, заставляя встретиться с его взглядом. Для Юки это прикосновение было как удар током. Электрический разряд пронзил всё его тело, от подбородка до кончиков пальцев ног. Он попытался отстраниться, но его тело не слушалось. Оно замерло, парализованное этим прикосновением, этим взглядом. Он смотрел в глаза Пьера и видел в них не насмешку, не отвращение, а то самое голодное, тёмное что-то, что он мельком увидел на съёмках. И это что-то пугало его до смерти, но и притягивало с силой гравитации. Его собственное дыхание перехватило. «Мы не можем…» - прошептал он, но в его голосе не было убеждённости. Был лишь страх и… мольба. «Мы уже не можем остановиться», - тихо, но чётко произнёс Пьер. Их лица были так близко, что Юки чувствовал его дыхание на своих губах. Оно было тёплым, с лёгким запахом мятной жвачки. Мир сузился до этого пространства между ними. До звука их учащённого дыхания. До щелчка замка на двери, который отрезал их от всего остального мира. Пьер наклонился. Медленно, давая ему последний шанс сбежать. И он не сбежал, лишь закрыл глаза. Их губы встретились. Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это было столкновение. Голодное, отчаянное, полное всего того напряжения, что копилось неделями. Губы Пьера были твёрдыми, требовательными. Он чувствовал, как всё тело Юки вздрагивает, затем обмякает, сдаваясь. Его собственные руки, наконец, отпустили раковину и вцепились в футболку на груди Пьера, не отталкивая, а притягивая, прижимая его ближе, как будто боясь, что он исчезнет. Это была катастрофа. Это было падение. И это было самым правильным, самым неизбежным чувством, которое он когда-либо испытывал в своей жизни. Поцелуй был не взрывом, а обрушением. Рухнули все стены, все условности, вся та хрупкая конструкция под названием дружба, что они так старательно выстраивали годами. Когда их губы наконец разомкнулись, дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Они стояли, прижавшись лбами друг к другу, глаза закрыты, как будто боялись увидеть в глазах другого то же самое осознание катастрофы, что бушевало внутри них самих. Именно в этой тишине, нарушаемой лишь их тяжёлым дыханием, реальность вернулась - грубая, неудобная, физиологичная. Пьер почувствовал, как его собственная эрекция, твёрдая и болезненная, упирается в бедро Юки. И он почувствовал ответ - тот же самый, смущающий, откровенный толчок через тонкую ткань шорт японца. Он оторвался, подняв голову, и его взгляд упал вниз. Юки, следуя за его взглядом, тоже посмотрел, и алая волна стыда снова залила его лицо. Он попытался отступить, но его спина уже упиралась в холодную раковину. Бежать было некуда. «Вот чёрт…» - прошептал Пьер, и в его голосе не было ни отвращения, ни насмешки. Было лишь тяжёлое, гулкое признание. Признание взаимности этого животного, постыдного влечения. Юки не сказал ничего. Он смотрел на француза снизу вверх, его тёмные глаза были огромными, влажными, в них читалась паника, но и какая-то отчаянная решимость. Он видел напряжение в челюсти напарника, видел, как тот сглотнул, видел тень борьбы в его взгляде. И он понял, что должен сделать выбор. Прямо сейчас. Или они навсегда останутся заложниками этого невыносимого напряжения. Его руки, всё ещё дрожащие, поднялись. Он не глядя потянулся назад, к замку на двери, проверяя, защёлкнут ли он. Металлический холодок подтвердил: они в ловушке. Хорошо. Значит, так надо. Он медленно, словно во сне, опустился на колени. Кафель был холодным и твёрдым под его коленями. Он слышал, как у Пьера перехватило дыхание. В этот момент мозг старшего отказывался обрабатывать происходящее. Он видел, как Юки, его Юки, всегда такой шумный и неуловимый, опускается перед ним на колени с выражением такой сосредоточенной, почти трагической решимости на лице. Это было сюрреалистично. Это было неправильно. Это было чертовски возбуждающе. «Юки… подожди…» - попытался он протестовать, но его голос был слабым, лишённым всякой убедительности. Его тело, его предательское тело, уже отвечало на этот немой вопрос тупой пульсацией. Пальцы Юки нашли пояс шорт, чувствуя как дрожат его собственные руки. Он не смотрел ему в глаза, боясь увидеть там отторжение или, что ещё хуже, жалость. Взгляд был устремлён на свою работу. Когда он стянул шорты и нижнее бельё, его дыхание на мгновение остановилось. Член француза был большим, напряжённым, совершенно реальным. Пахло кожей, потом и чем-то неуловимо мужским, что было чисто Пьером. Это уже не была абстрактная фантазия, не мимолётный намёк в душе. Это была плоть. И кровь. И его собственная, всепоглощающая вина. Он не дал себе времени передумать, лишь наклонился и осторожно взял его в рот. Для Пьера мир взорвался белым светом. Его рука инстинктивно вцепилась в стриженые волосы Юки, не отталкивая, а притягивая, находя точку опоры в этом головокружении. Он закинул голову назад, ударившись затылком о дверь с глухим стуком. Закрыв глаза, он видел лишь вспышки. Это было грубо, неумело, но в этой неумелости была такая отчаянная, разрушающая всё искренность, что у него перехватывало дух. Каждый нерв, каждая клетка кричали о непоправимости происходящего. Они перешли грань, сожгли все мосты. И он не хотел, чтобы это прекращалось. Мир Пьера сжался до двух точек: жгучего, влажного тепла, опоясавшего его плоть, и натяжения в том месте, где его пальцы вцепились в черные пряди Юки. Мыслей не было. Была только натянутая, как струна, реальность, звучащая низким гулом в висках и ритмичном, сдавленном дыхании, которое он слышал где-то снизу. Он рискнул взглянуть вниз. И замер. Между его бедер, зажмурившись, будто от яркого света, сосредоточенно работал Юки. Его плечи были напряжены, шея в неестественном, почти болезненном усилии. На ресницах блестела влага - то ли от дискомфорта, то ли от чего-то еще. И в этом образе было что-то такое сокрушительно-беззащитное и одновременно неправильно-прекрасное, что у Пьера сжалось все внутри. Это был не похабный порноролик из раздевалки. Это была авария в замедленной съемке, где он был и участником, и зрителем, загипнотизированным ужасом и красотой собственного крушения. Он почувствовал, как волна нарастает где-то в глубине, угрожающая, неостановимая. Инстинкт самосохранения, последний трезвый уголок сознания, закричал. «Юки… хватит, я не могу...» его голос прозвучал хрипло и глухо, как из чужого горла. Но японец не остановился. Напротив, его пальцы вцепились в бедра Пьера с такой силой, что останутся синяки, будто он боялся, что тот сейчас вырвется, убежит, разрушит эту хрупкую, позорную и единственно возможную теперь связь. Это был ответ. Молчаливый, отчаянный и понятный. И Пьер сдался. Он позволил волне накрыть себя с головой, откинувшись на дверь, ощущая, как кафель холодит его раскаленную кожу спины через тонкую ткань футболки. Тишину туалета разорвал его собственный стон - низкий, грубый, животный, полный стыда и невероятного облегчения. В глазах потемнело. Наступила тишина, густая и звенящая. Пьер, всё ещё опираясь на дверь, пытался отдышаться, пытался осмыслить масштаб разрушений. Он чувствовал, как японец кашляет, отстраняясь, слышал, как тот сглатывает. Стыд, острый и жгучий, накатил на него, но он был смешан с чем-то другим - с огромным, всепоглощающим облегчением. Француз открыл глаза. Юки всё ещё сидел на коленях, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его лицо было заплаканным. «Юки… - голос Пьера был хриплым. Он опустился перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Его рука, всё ещё дрожа, потянулась к его лицу, но остановилась в сантиметре от щеки. - Прости… Я…» Юки покачал головой. Он не мог говорить, было слишком стыдно, но его руки схватили руку Пьера и прижали её к своей щеке. Его кожа была горячей и влажной от слёз. Затем он потянул его руку вниз, к своей талии, к тому же самому неудобному, настойчивому напряжению в его собственных шортах. Пьер понял. Это был не просто акт служения. Это был обмен. Причастие. Искупление. Его пальцы нашли пуговицу, молнию. Когда он дотронулся до него, Юки вздрогнул и тихо, сдавленно вскрикнул. Он был таким твёрдым, таким готовым. Пьер взял его член в руку. Движения его были неуверенными, сначала, но затем стали более резкими, подстраиваясь под ритм его тяжёлого дыхания, под сдавленные стоны, которые Юки пытался подавить, прикусив губу. Он смотрел на его лицо. На зажмуренные глаза, на раздувающиеся ноздри, на губы, припухшие от его поцелуя и… всего остального. И в этот момент он понял, что всё кончено. Их дружба умерла. Её место заняло нечто другое. Нечто тёмное, сложное, запретное и невероятно, до боли острое. Юки кончил быстро, с тихим, надрывным стоном, его тело обмякло, и он упал головой на плечо Пьера, пряча лицо. Они сидели так на холодном кафельном полу туалетной комнаты, среди запаха пота, секса и лопнувших иллюзий. Их одежда была в беспорядке, дыхание выравнивалось. Они не были больше друзьями. Они стали сообщниками. Сообщниками в чём-то, чего они не понимали, но что уже начало их пожирать изнутри. Глава их старой жизни была закрыта. А первая страница новой - испачкана и откровенна до неприличия. И они оба, затаив дыхание, ждали, что же будет написано на следующей.