Солнце

Солнце выглянуло из-за оконной рамы и капли дождя, еще не высохшие после утренней мороси, заискрились на стеклах, привлекая внимания всего класса. Даже через небольшую открытую форточку комната целиком наполнилась свежестью весеннего леса. Пахло мокрой березой вперемешку с озоном. Это называется петрикор — вспомнил я про себя и шумно вобрал ноздрями благовония природы. Холодный воздух оттаявшей от зимнего сна тайги приятно опалил грудь, и я мысленно вернулся на урок, довольный тем, что смог на минутку смог уловить пленяющее благоухание в рутинной спешности. — Чего задумался? Полина слегка ткнула меня в бок, отрываясь от конспекта. Несмотря на задание, она была не единственной в классе, кто с кем-то перешептывался. — Весна, — загадочно изрек я, мотнув головой в сторону леса по наше левое плечо. — Ага, — поддержала она, многозначительно разглядывая пришкольную площадку, на которую смотрел сейчас я. Как сильно я поменялся за пять лет? Слегка подрос, слегка окреп, голос сломался. Всего ничего на первый взгляд, если не вникать. Деревца у края школы, высаженные размеренным рядом, перестали походить на хрупкие, какими они были несколько лет назад. Широко раскинув корни, они приветливо тянули лапки к уже начавшему пригревать солнцу. Полина привила мне игру на гитаре. Хотя я не сильно горел этой идеей, но факт того, что я всесторонне развивался придавал мне уверенности на следовавших этим летом экзаменах. Я замахнулся на поступление в художественный вуз в Москве, поэтому приоритетом для меня оставалось рисование. Зимние пейзажи нашего поселка и других прилежащих деревень завораживали своим ослепительным молочным блеском, петляющим среди горящих медными лампами фонарных столбов. Летняя оттепель верещала сотнями птиц и насекомых, резвящихся в сумерках июльского вечера. Альбом, который я носил с собой повсюду — даже когда выходил в сельмаг за продуктами — регулярно пополнялся нескончаемой чередой набросков. Деревья, кошки, девочки, играющие в "Резиночку", обветшалая куча черепицы. И конечно, всегда при мне была музыка. Еще до того, как я получил на день рождения свои "Сони" вкупе с кассетником, с которыми редко расставался, гуляя наедине с собой, она звучала у меня в голове, где-то в подкорке. Когда я об этом размышляю, то всегда забываю, о чем думал и куда шел — так удивительно осознавать, что наш мозг может воспроизводить даже музыку с точностью до едино верного колебания. Хоть я не отдавал душу классической музыке так же самозабвенно, как Полина, но все же наиболее сильно в тот период я привязался к Вивальди и его "Временам года". Я слушал пластинку у дедушки Харитона, когда заходил к нему однажды отдать Полинину тетрадь для контрольных, а в итоге просидел до половины девятого, так что пришлось позвонить домой, чтобы на мои поиски не отправили участкового. Веселая, почти ликующая Весна, тревожное предгрозовое Лето, сверкающее раскатами молний в лужах; вальсирующая Осень со стаканом вина в одной руке и серпом для жатвы в другой, и, конечно — драматичная, испещренная частыми настами на белоснежном полотне Зима. Вместе с ней я понемногу нырял в эту безбрежную топь искусства, меряя пальцем ноги воду — Бах, Бетховен, Паганини, Брамс и другие выдающиеся композиторы. Благодаря музыке я смог быть ближе к Полине, войти в её мирок, в котором теперь сияющим дуэтом пляшущих в блеске наших глаз были сплетены музыка и живопись. Казалось, что та часть лесного пейзажа, куда смотрел я, замирала, в то время как фрагменты целостной картины на периферии моего зрения — деревья и трава — продолжали трепетать от нагрянувшего ветерка. Я почувствовал как голова Полины упала мне на плечо. Волосы заструились по моей спине. По началу в классе, конечно, всем было смешно от того, что мы везде ходили вместе, дразнили "женихом и невестой". Меня такие дразнилки вгоняли в краску, но Полина всегда оставалась невозмутимой, не находя в подобном причин для обиды. "Посмеются и перестанут". Все прекрасно понимали, что это лишь детская забава, как и выяснилось позже, когда девочки у нас за спиной перестали перешептываться и хихикать на уроках. Я коснулся ладонью её руки, державшей ручку. Лицо старшеклассницы уже утратило характерную детскую припухлость, сошли щеки, но оно оставалось таким же выразительным. Всегда широко раскрытые овалы голубых глаз, отдающие неизменной детской мечтательностью, озадаченно глянули на меня. Я непроизвольно улыбнулся. Каждый раз, когда я смотрел на Полину в голове начинал играть Шуберт. То, как однажды она сыграла его мне в один из вечеров. В доме из-за бушующей за стенами дома вьюги выбило пробки. К моему удивлению, Полина довольно скоро управилась с этой ситуацией — из шкафа она достала коробку длинных, похожих на запекшиеся медовые стебельки свечей. Вместе мы осветили комнату, вставляя свечки в найденные все там же облупленные канделябры. В мерцающих от редкого дыхания ветра огоньках свечей, она, очерченная этим сиянием, как зачарованная, скользила смычком по струнам, двигаясь в такт мелодии. Пальцы касались их так нежно, будто при этом она не прилагала никаких усилий. Только по одной её прихоти инструмент лился очаровывающей серенадой, отзываясь резонансом в корпусе скрипки и моем сердце, которое в свою очередь билось так сильно, что дрожали щеки. Мерзлый вечер, непогода за окном, абрис Полины на её фоне и мое лицо, будто сведенное судорогой от чарующей картины... — "В" класс! Из благоговейного транса нас вывела своим окликом классная руководительница. Лилия Павловна появилась в проходе, щеголяя своей учительской выправкой, держа под мышкой журнал. Тотчас шум в классе троекратно усилился. Каждый, уже не боясь быть наказанным за нарушение дисциплины, повернулся к своим товарищам. — Я прошу прощения, Евгения Дмитриевна, — махнула она ладонью изнеможенно вздохнувшей учительнице литературы. — Одиннадцатый "В"! Не без негодования школьники развернулись, хотя им и было интересно, что понадобилось, классной, раз ей понадобилось прерывать чужой урок. Лилия Павловна одобрительно улыбнулась и поправила очки. — Через три месяца, как вы наверное помните, — начала она, — у вас начнутся выпускные экзамены... Все зашептались. Я услышал, как Рома выразил свое равнодушие забористым матюком себе под нос. — …После которых следует и выпускной вечер. Класс одобрительно загалдел. Классная усмехнулась, бросив что-то неразборчивое Евгении Дмитриевне и снова повернулась к нам. — Так вот если с подготовкой к экзаменам мы уже понемногу начали разбираться, то для выпускного вечера у нас пока что готово ровным счетом ничего. Ни программы, ни праздничного стола, не факт даже, что смогут выделить под это актовый зал... — Не волнуйтесь Лиллия Павловна! — выкрикнул парень, сидящий по левое плечо от Кати. — Мы и в спортзале сможем! — Помолчи лучше, Сомов! — прошипела, замахнувшись на него изящной ладонью староста. — Не слушайте его, Лиллия Павловна! Катя повернулась к матери и по-лисьи промурлыкала: — Мы договоримся с администрацией, так что они нам ещё и сладкий стол сами организуют. — Я, конечно, рада за вас... То есть за нас, Катюш, но давайте мыслить прагматично. Её серьезный тон наконец привел меня в чувство, так что я навострил уши. — Поговорите с родителями, кто что сможет принести, может у кого есть проигрыватель или какое-либо другое оборудование, еда... — А бухлишко будет? — бросил остроту Бяша и класс поддержал его коллективным смехом. Классная уперла руки в боки. — А-а-а, Игорь, ну кто же еще, — Лиллия Павловна не смогла сдержать усмешки от Бяшиной беспардонности, от чего он еще сильнее напыжился. — Если убрать шутки в сторону, то само собой, вино будет. Впрочем мне еще нужно будет обсудить это с вашими родителями. Другое дело — программа на вечер после официальной части. Кто у нас кандидаты блеснуть талантом? Вызвались Саша и Яна, две подружки и по совместительству сплетницы Кати, поднимаясь над партой на локтях. Во время занятий физкультурой они постоянно растягивались в углу так, что мне становилось страшно — не вывихнут ли они себе чего? Если я не ошибаюсь, все вместе они ездят в райцентр заниматься художественной гимнастикой по выходным. Классная черканула карандашом в записной книжке. Руку с задней парты протянул и Бабурин. Я ожидал этого от кого угодно, но не него — вечно прогуливающего анархиста, который выглядел так, будто еще в младенчестве отсидел. Мое удивление разделила и Лилия Павловна. — Семен? Чем это ты, позволь узнать, сможешь похвастаться? — Я фокусы показываю. Класс вновь зашелся хохотом, от которого Семен покраснел — то ли от досады, то ли от гнева. — С исчезновением с контрольной? — Чего смеетесь? Я вам серьезно говорю! — хлопнул он ладонью по столу. — Ладно, Бабурин, не сердись, подойди потом после... Мне в затылок, как внезапный шальной снежок, врезалась бумажка. Я схватился за волосы и развернулся, встретившись взглядом с Ромкой. Он с Игорем в четыре глаза уставились прямо на меня, пытаясь что-то беззвучно сообщить губами и поднятыми бровями. Мальчишеская мимика. "Скажи ей" — смог расшифровать я и сообразил, что он имеет в виду. Мы с ребятами уже давно практиковались в игре на инструментах, по большей части после того, как папа привез мне запыленный чехол с простенькой, чуть ли не фанерной, гитарой, которую он откопал среди кучи барахла, когда возвращался в город за вещами. Конечно же первыми, кому я решил похвастаться, были ребята. После Полины, очевидно. Сидя в моей комнате я величаво смотрел, как Рома с Бяшей рассматривают гитару, елозя пальцами по струнам, покрывшихся патиной ближе к верхнему порожку. — Тоха, вещь! Теперь мы внатуре группа, на! — Бяша дело говорит, — подтвердил Рома, сдувая пыль между струн. — Клевая вещь, хотя у бати моего покруче была, пока он её не продал хрен знает куда. Рома не звучал сильно обрадованным. Я обратил внимание на то, что он тоскливо рассматривает гриф, машинально дергая большим пальцем бас. Гитара похожа на скрипку, а скрипка похожа на Полину, утонченную и возвышенную, недостижимую, как августовский звездопад, в то время, как он сам был советской фанерной гитарой с содранной на обратной стороне корпуса краской. Да чего уж там — я и сам иногда чувствовал себя таким, не в силах уразуметь, как мы вообще стали с ней встречаться. Хоть он и сказал, что разногласий между нами впредь не будет, однако я чувствовал, что в нем еще холодеет пятно горечи, которое он натужно пытался в себе подавить. — Сбацаешь че-нибудь? — отбросив все мысли выкликнул он, протягивая мне гитару. — Покажешь мастер-класс? Надо ведь и нам с чего-то начать. Я растерялся, перенимая гитару и укладывая её на коленях. Полина пыталась объяснить мне, как читается нотный стан, что-то о базовых прогрессиях, но как назло я пропустил всё мимо ушей. Не по тому, что мне не было дело до её интересов, совсем наоборот. Но кажется, что тогда мой мозг просто не мог обработать такой объем информации за один раз и смел все подчистую, как остатки песка сгребают в совок. Из всех нотаций я мог вспомнить только слова "скрипичный" и "басовый ключи". Хотя что-то я да смог вспомнить. Папины тетради с песнями, слова которых он, будучи таким же подростком, как и я сейчас, записывал, добавляя аккорды и необходимые переборы. Как же оно там было... Первый, второй, второй. Я смахнул ногтями по струнам. Звук слегка дребезжал, но мы все ахнули, когда аккорд отразился от стен моей комнатушки. Глуповатая улыбка повисла на наших лицах. — Расстроена чуток, — констатировал Бяша, кривя губы. — Поправимо, — уверенным жестом остановил его Пятифан, взмахом ладони показывая, чтобы я попробовал сделать что-нибудь еще. Шесть-три-один-два, шесть-три-два-один, три-два-один-два. Вышла незамысловатая мелодия, репетативная и чуток флегматичная, идеально ложащаяся на пейзаж занесенной снегом поляны у меня за окном. Я распрямил плечи и заелозил на одеяле, в нетерпении ожидая вердикта парней. — Ну, получается, делаем группу. — И кто это тебя так играть научил? — отводя взгляд, бесстрастно спросил Ромка, хоть и прекрасно знал ответ. Мне сделалось неуютно. — Знамо кто! — толкнул его в бок Бяша и загоготал. Я мысленно выругался за то, что он не может хоть иногда промолчать. В комнате ненадолго воцарилась тишина. Я вылетел из прострации, когда уже и Полина стала трясти меня за плечо, и вскочил, как ужаленный шмелем: — Мы песню сыграем! — крикнул я, ловя на себе взгляды одноклассников. Классная приподняла брови. — Кто это — "мы"? — Я, Игорь, Рома и ещё один мальчик. Ой, дурак, шептал внутренний голос, она же сейчас прицепится к этому мальчику. Но к моему счастью, её привлекло другое: — Что за песня-то хоть? Я опустил глаза и замялся, разглядывая край парты. — Секрет, — соврал я, хотя прекрасно знал, что у нас в помине не было никакого репертуара. Толком собраться на какую-либо внятную репетицию мы так ни разу и не смогли. — Ладно, Бог с вами, потом разберемся. Тогда запишу пока тех, кто уже вызвался... Я повернулся к ребятам, продолжая стоять. Рома одобрительно сжал кулак, мол, "Молоток, Петров, не растерялся". Бяша одобрительно вскинул большой палец. Я улыбнулся им. Остальную часть урока я просидел, мечтательно глядя в окно, с какой-то распирающей мою грудь возвышенностью чувств, незаметно для себя сгрызая металлическую часть карандаша. После уроков погода заметно улучшилась. Душно стало еще в коридоре, когда из него, как пчелы из улья, один за другим вылетали шустрые первоклашки, визжа и гремя каблуками. Я, последовав примеру Ромы, сбросил с себя ветровку и закинул её на плечо. Асфальт перед зданием семидесятой школы почти высох, но на расстоянии асфальт все еще казался иллюзорно мокрым. — Осталось найти барабанщика. — А что играть будем? — Может я с вами выступлю? — Скрипачка в рок-группе? Где ты такое видела? — А кто вас рок-группой прозвал? Сами? — Ну сами, да, а че, на? А вообще, знаешь Ромка, я вспомнил, была скрипка. — Да где вы, блин, их слышали? — У "Металлики". Да, точно была скрипка. — Ох, не потянем мы "Металлику"... — Не было там скрипки. Да поняла я, про какую ты песню, я не только оркестровую музыку слушаю. Гитара это была. — Ну вот, видишь, а сама — "была скрипка, была"! — Да что стоит заменить один инструмент на другой? Я уверена, что выйдет здорово... От их перепалки у меня уже вскипала голова. И не только она. Солнце бросало на линзы очков солнечных зайчиков, вынуждая меня жмуриться и погибать в пропотевшей насквозь школьной рубашке, пропахшей потом и хвоей. В порыве дискуссии, сами того не замечая, ребята почти дошли до моста, за которым стоял мой дом. — А ты что скажешь, Антон? — пролепетала Полина, поравнявшись со мной. — Что скажу? — повертел я на языке её вопрос. — Скажу, что нам нужен барабанщик. Есть кто на примете? — Ну может быть... — Так значит, я не могу играть с вами? — Ну, понимаешь, как оно... Полина расплывалась по горизонту моего видения от пота под веками, растекаясь как акварельная лужица. Она шла молча, сохраняя серьезную мину, ожидая моего ответа. Форма на ней была основательно выглажена, как у образцовой ученицы, а на груди блестела брошь в виде скрипичного ключа, однажды переданной ей мной в качестве подарка на восьмое марта. — Если не хочешь, то так и скажи. Не лей воду попусту. — Я хочу сделать сюрприз. Мы остановили чуть поодаль от друзей. Я повернулся к ней всем телом. Бережно нашел своей рукой её пальцы. Попытался подобрать подходящие слова, чтобы не обидеть её, но могу поклясться, что язык во рту будто окончательно отсох из-за жары и ступора. — Хочу показать, что все, чему ты меня учила, не изгладилось из памяти. Полина молчала с леденящим невозмутимым лицом, не шевеля ни мускулом. Как маска у фарфоровой куклы. Я дернул шеей от зябкого взгляда. Зубы впились в язык, который по ощущениям был собран из остатков песочного печенья. — Ты не против? — выдавил из себя я, но получилось всё равно довольно неловко. Я смотрел, как она, наклонив голову, стала думать, глядя в левый угол. Она стояла, а я смотрел, как сосредоточенно опускались и поднимались её веки. Вот бы нарисовать её такой — неуверенной и меланхоличной девочкой, стоящей над парапетами покрытой последождевой расой травы на фоне реки, уходящей вдаль за горизонт, к городам с музыкальными названиями. — Ну, хорошо, я думаю, — скептически проговорила она, и её голос звучал так же естественно и добродушно, как и прежде. Я с облегчением выдохнул, как будто кто-то перерезал петлю, сдавливающую шею. — Я тебя люблю. Я обнял её, прижимая к груди, видя через её плечо, как Бяша кривляется вдалеке за её спиной. Я незаметно погрозил ему кулаком. — Я тебя тоже, — привычно одними лишь уголками губ улыбнулась она. — Ой, нужно ведь говорить полным предложением. От её легковерия я еле слышно усмехнулся. — Я тоже тебя люблю, Антон, — пропела она, махая мне на прощание. Ветер всколыхнул её волосы, дуя ей вслед. — А вы двое продолжайте потакать своему ограниченному восприятию мира, обвешивая все окружающее вас шаблонами, — по-доброму сердито кинула она, проходя мимо ребят. — Продолжайте что..? — почесал челку Бяша. — Так что там с барабанщиком, ты говорил? Ромка ударил себя по лбу, прозрев. — Да есть тут один. Артём из "Г". — Прямо играть умеет? — Ну, не знаю, но чувство ритма у него точно присутствует. — Ромка в подтверждение своих слов отбил пальцами в воздухе невидимые бочки. — Да забейте на все это! Жарища щас, на! Нахрен этих баб и суету эту! Отстраненный от разговора Бяша прыгнул нам на плечи, сдавив шею. От неожиданности мы оба чертыхнулись, едва дружно не свалившись в прибережную лощинку. — Я сказал, успокойся... — напел он строки, толкая нас в сторону реки, мирно журчащей камнями и плюхающимися на бок пескарями, — ...и рот закрой! Над землей в двадцати метрах от нас пролетела, чирикнув, ласточка, скрываясь за обилием набухающих почек и молодой листвы. Снова запахло мокрой березой. — Вот и все, до сви-да-ния, черт с тобой! — повольно подхватили мы, начав смеяться. Ничего подобного по отношению к Полине я не чувствовал. Это было простое мальчишеское озорство, проявившееся от заключающего в свои обжигающие объятья весеннего солнца.