Солнце

Сон бы необычайно чуткий и чувственный. Как один из тех, которые по пришествию утра нельзя разобрать, провести различимую границу — был ли это сон вообще, или все произошедшее было явью? На периферии сознания маячили образы, пляшущие солнечными зайчиками у меня под веками. События минувших дней, репетиции, экзамены — все это теперь позади. От необъяснимого чувства свело скулы. Я повернулся на бок. Ну вот и закончилась школа. Скоро закончится. Через десять часов. Почему это звучит так, будто сегодня вечером я умру? Я сильнее сомкнул глаза, чтобы доспать недостающие две минуты. — Решили, что мы будем играть? Группа отрицательно замахала головами. Из окна до нас долетало близкое щебетание зябликов, играющих в салочки в саду у Бяши. — Сами придумывать тоже не будем? — разоружено спросил я, заранее предвидя ответ. — Мы, конечно, люди творческие, — сказал Ромка, кидая в потолок теннисный мяч, — но не до такой степени. Да и обучение у нас сомнительное. На побелке уже красовался желтоватый след. — Я считаю, — начал Артем, распрямившись на стуле, — Нужно брать классику, чтобы всем понравилось. Чтобы кто знает и не знает оценили. Единственным условием для принятия в группу для потенциального четвертого участника было наличие свободного времени для репетиций. И то, чтобы кандидат не был совершенно лишен слуха, разумеется. Артём — парень из параллельного класса, которого я часто видел в раздевалке перед физкультурой. По-видимому ей он и жил — когда я видел его вне школы, он всегда носил с собой форму и сменную обувь на случай, если кому-то вдруг захочется попинать мяч. Таким он мне запомнился в средних классах. На моё счастье, с Ромой они были знакомы дольше моего, поэтому уже наше знакомство прошло относительно спокойно. Человеком он был, надо признать, своеобразным — прямолинейный, добродушный, с обостренным чувством справедливости. Видный по внешности, загорелый, чем-то похожий на грузина со специфическими темными кудрями. Почему же такие качества, которые обычно располагают к человеку, вызывали во мне диаметрально обратный эффект? Не знаю. Но и не скажу, что он меня чем-то напрочь отталкивал. Просто его было слишком много. — Тёмка, — мягко обратился к великану Бяша, вытирая нос, — Какую классику, на? Зарубежное чё-нить? — Можно и зарубежное. Главное, чтобы знали все, — изъяснился тот с видом стахановца. Я разглядывал кассеты на полке у Бяши, присев на корточки. Музыкальный репозиторий был довольно солидный для школьника из провинции — некоторые из тех кассет, что мы купили на летнем рынке лежали в полуоткрытом состоянии — настолько часто Игорь слушал их. Остальное было, по всей видимости, получено в наследство от Будаева-старшего — сомневаюсь, что сам Бяша слушал Шуфутинского. — Пинк Флойд давайте, — наобум предложил кто-то из них. — "Кирпич?" — Можно его, родимого. — Уснут все в зале с вашим "кирпичом", — запротестовал Рома, хлестко ловя мяч в воздухе. — Надо такое, чтобы душа сначала развернулась, а потом... обратно завернулась. Возникшую паузу заполнило щебетание птиц вперемешку с шуршанием тяпки в огороде. Взгляд упал на темную, обшарпанную от разводов кассету. Я вытянул её на всеобщее обозрение. — Может что-то отсюда? — Антон! — крикнул высокий девичий голос. Я разлепил глаза, насколько позволяла ленца после пробуждения. В помутненном видении я различил личико Оли, светившееся среди белоснежных волос, как окаймленное нимбом. — Тебя мама кушать зовет. Тот человек, которым была моя сестра пять лет назад казался призраком давно минувшего времени. Привидевшимся в разгар зноя полузабытым фантомом. Прошло время кукол и Небыляндии, а вместе с ним осталась в прошлом и девочка в пижамке с зайчиком. Кто-то стареет — мы молодеем, — как говорят про нас взрослые. Оля для меня стала наглядной памяткой об этом. Одна вещь оставалась неизменной в ней с течением времени — её свет, излучающий непрестанное тепло и любовь на кончиках пальцев. Живительная энергия, передающаяся всем окружающим ямочками её щек, стреляющими звездами глазами. Никто не мог пройти мимо лучезарной улыбки, сам не ухватив усмешки. И ещё, конечно, два хвостика, собранные у плеч. Как одно из воспоминаний о минувшем детстве. — Скажи ей, что я встаю. Пышные веки утвердительно хлопнули. Голова, достававшая уже гораздо выше дверной ручки, скользнула обратно в коридор. Я не успел понять, когда она выросла. Дом ощущался чуждо, по-новому. Древесина перил и оконные стекла блестели, сверкая, словно натертые воском. Свет из кухни падал на коврик в коридоре, насыщая его цветом. В лучах мельтешила весенняя пыльца. С каждой ступенькой все явственнее доносились аромат и шипение жаркого, румянящегося на сковородке. — Что на завтрак? - спросил я, заходя на кухню. Мама не развернулась. Русые волосы были собраны на затылке зубчатой заколкой. — Яичница, - без особого энтузиазма ответила она. Живот предательски заурчал. — Сегодня же торжественный день, может что-нибудь праздничное поедим? По всей видимости, я сказал что-то не то, потому что она повернулась и с сердитым укором всмотрелась в мое лицо. — Антон, — обратилась она ко мне, размахивая лопаткой, — Будет вечер — будет стол. И праздничная еда на нём будет. Зачем, изволь спросить, еще и с утра закатывать пир горой? Я сел за стол, отрешенно уставившись в пейзаж за окном, а мама всё же обдумав свои слова, добавила, теперь уже более заботливым тоном: — Я волнуюсь не меньше твоего, — прочитала она мои мысли. Мама села за стол напротив, накрыла мою ладонь своей. — Не могу поверить, что ты уже совсем взрослый, — мама захлопала глазами, отгоняя надвигающиеся слезы. Её лицо мягко просветлело, когда я посмотрел на неё в ответ. Глаза дрожали, будто пытаясь запомнить каждую мою черту, каждое движение, в глубине души ещё не до конца смирившись с тем, что сына пора отпустить. И в этом взгляде — вся её любовь, бесконечная и бескорыстная, готовая сопровождать меня дальше, даже если рядом она будет уже не так часто. Даже для контекста учебы прошло немало времени. Чего уж стоило говорить обо всем остальном? Своих одноклассников в городе я почти не вспоминал, ведь на их место пришли новые товарищи, которые разделяли со мной житейские будни. Немало часов занятий было просижено, немало материала выучено и, надеюсь, еще немало времени пройдет, прежде чем воля судьбы разделит нас. — Не раскисать, молодёжь. В кухню вошёл папа, объявив о своём присутствии привычным могучим баритоном. Его ладонь опустилась на моё плечо, приятно согревая его, а кольцо на безымянном пальце наоборот, защекотало холодком. Загрубелая пятерня потрепала меня по темечку. — Ну хватит, пап, — улыбнулся я, приводя причёску в порядок. Отец опустился на стул возле мамы. Я повернул к ним голову. Когда-то у меня в голове роилась мысли о том, что эти двое могут развестись. Ума не приложу, как мне такое вообще могло взбрести мне в ум. Наверное был воспален после стрессового переезда. У всех в отношениях бывает период, когда нужно отдохнуть друг от друга. И настоящие, прочные и долговечные отношения отличаются от мимолетного влечения тем, что смогут терпеливо переждать его. За пять лет родители почти не изменились. По крайней мере, для меня. За пять лет сложно заметить изменения в людях, которых ты видишь каждодневно. Если я попробую сравнить их со своими версиями из прошлого, то, несомненно, различия найдутся. Но я не хочу их замечать. Своих родителей я люблю такими, какие они есть, даже если отпечаток времени пытается спрятать их от меня за завесу возраста. В своих бытовых привычках они не стали меняться, ровно как и в подборе одежды, додумал я, смотря на папу. Отец сидел в одной только хлопковой майке и коротких летних шортах, оголив мышцы на руках и ногах, поигрывая жвалами на слегка (по его меркам) небритом лице. Кожа у него, как и у мамы, едва заметно прибавила пару морщин к уже имеющимся, но от этого эмоциональности они не утратили. Наоборот, когда мы привыкли к новым условиям жизни по истечению "медового месяца" — как во время переезда в другую страну, — стали заметно счастливее. Я глянул на его руку, покрытую медвежьим слоем волос. Потом на своё предплечье. Интересно, в его возрасте я буду выглядеть так же сурово, как он сейчас? К чему торопить время. Глава семейства приобнял маму и приник к ней боком головы. В таком положении они просидели самую малость, всего несколько секунд, простодушно улыбаясь, глядя на меня. От их взглядов, светившихся гордостью, в комнате стало по-особенному уютно. От окутавшей меня теплой эфемерной мантии, звучащей в ушах попурри нашего семейного очага. Папа торопливо выпрямился, отбрасывая сантименты, вытер пальцами переносицу и деловито сложил руки на столе. Зоркие карие глаза обратились на меня. — Антон, — начал он своим привычным начальственным тоном, — Ты уже мальчик большой, скоро восемнадцатый год пойдёт... Он выдержал паузу, с ног до головы осмотрел сначала меня, а потом маму. Они кивнули друг другу и я тотчас почуял неладное. — Карина, будь добра, оставь нас наедине на пару минут. Она наигранно закатила глаза, посмотрела на него в ответ, но не стала спорить и вышла, заскрипев дощечками лестницы, поднимаясь, по видимому, к Оле. Отец поманил меня к себе себе поближе пальцем. — Сам знаешь, что такое выпускной, и что там всякое может произойти. Я согласно кивнул. Сказать по правде — представить у себя в голове однозначную картину выпускного у меня не выходило. У кого бы я не спросил — будь то соседи из деревни или одноклассники — все по-разному описывали выпускной вечер. У кого-то, со слов родителей, он ассоциировался с выпивкой и гулянками, а кто-то рассказывал про унылую речь руководителей класса и директора, и о не менее унылом сладком столе, скорее напоминающим детский утренник, нежели вечернее застолье молодых людей. — Я вот к чему... — папа потер шею и стараясь быть как можно тише, наклонился ближе к крышке стола. — Я сам молодым был. В голову гормоны били, тестостерон шкалил, всё в таком духе. Если, предположим, после этого торжества ты захочешь привести к себе подружку, побыть с ней наедине, "чаю" там попить... Он нарочито акцентировал внимание на последних словах. Я неловко покосился на него, но останавливать не стал. Хотя знал, что он скажет дальше. Папа не спешил продолжать. Вместо этого закинул в рот уже начавшую черстветь овсяную печенюшку, найденную между сахарницей и салфетницей и манерно вытер ладони друг об друга. — ...ты только задвинь тихонечко щеколду, чтобы мы не ломились. Когда я в проёме входной двери увижу цепочку, то соображу что к чему. Мы тогда побродим по посёлку до утра, не маленькие уже. — Папа! — смутившись, возмущённо ахнул я. — Борис! — послышалось издалека мамино восклицание. — Карина, я же попросил не подслушивать! — раздражённо крикнул отец в дверной проём и показушно ударил ладонью по поверхности стола, после чего снова повернулся ко мне, — И нечего тут стыдиться. Не маленький уже, знаешь, откуда дети появляются. В голове мелькнул образ Полины, с которой мы, держась за руки, шли домой "на чай". Нагая, лежащая на просторной кровати, бесценная и прекрасная, как жемчужина на красной бархатной подушке. Я встряхнул голову, прогоняя похабные мыли, будучи не до конца уверенным в том, что смущало меня больше — голое тело Полины или то, что у себя в голове мы были с ней на кровати родителей. — Да понял я, хватит уже об этом! — Это откуда? В проем просунулась самодовольная мордашка Оли. Она стояла, упершись руками в дверной наличник, удовлетворенная тем, что успела подловить нас на обсуждении щекотливой темы. Папа, рассеянно подняв брови, поспешил увести разговор в другое русло. — Солнышко! Ты давно уже на ногах? — Давно! — напыщенно подняла она к верху круглый носик. Папа поднялся, исподлобья поглядел на меня и, подняв палец, полушепотом окончил своё наставление: — Если дома стыдно — ключи от машины в корзинке на подоконнике. Покатаешь её, — напомнил он, подтолкнув за лопатки Олю. Исключительно неподходящее слово для подобного совета. Вот спасибо! Теперь я без всякого стыда могу завалить её не в кровать, а на заднее сиденье отцовской BMW! Ещё лучше! — Можешь не говорить, я знаю откуда! — долетала до меня беседа Оли с отцом. — Знаешь? Ну и откуда же, позволь узнать? — Не скажу! Я усмехнулся себе под нос. Попытался представить, как Оля приводит к нам домой своего парня и скривился. Как-то странно думать о подобном, связанном с твоими родственниками. А ведь до этого момента не так уж и много осталось. Окончив скромный завтрак в одиночестве (все будто специально поспешили удалиться из кухни, оставив меня наедине с собственными мыслями), я вымыл посуду и оперативно проследовал в ванную. Следовало быть, как говорят, тщательно намасленным и напудренным, поэтому я не поленился и основательно вымылся, израсходовав трехдневную нормы воды, рассчитанную на меня: сбрил то, что с натяжкой можно было назвать щетиной, не идущей ни в какое сравнение с папиной, подстриг ногти и попытался дегтярным мылом размягчить подушечки пальцев, слегка огрубевшие от регулярной игры на гитаре. Стоя раздетым по пояс в душе, шутливо поиграл мышцами перед зеркалом. Аполлон. Ещё не зайдя в комнату я забеспокоился, почти не слыша звуков. Родители уехали в школу и Оля сидела в зале одна, расположившись на полу перед телевизором, поджав под себя ноги. На экране, подчиняясь командам её джойстика, бегал кудлатый лисенок. Она выглядела совершенно иначе, нежели утром: полусонная, как растормошенный котенок, кофта собралась гребнем у ног. Вместо юношеского задора лицо венчала маска отрешенности, сравнимой с трансом. Когда я вошел, она даже не подняла голову, как обычно. Я присел рядом. От её волос веяло теплом и медовых нотками аромата полевых цветов. Я знаю, что она хочет спросить. Она знает, что я отвечу. Мы сидим, погруженные в тягостное молчание как опущенные на дно моря жемчужины. Сердце колотится, как в лихорадке. От пульсирующей в венах крови стучат виски. Когда я уеду, вместо меня в её душе останется только невесомый вакуум. Суррогат того, чем я был, как выглядел и кем являлся для неё. Когда я хочу сказать ей об этом, челюсть намертво сводит. От боли в скулах в уголках глаз полуденным миражом блестят слезинки. Я осторожно глянул на Олю. Она сидела, робко глядя на меня из-под белоснежных ресниц. Её глаза смотрели в мои с немым вопросом. Полуоткрытые губы трепетали, словно замерзшие от дуновения летнего ветра. Она была готова вот-вот зарыдать. У меня самого перехватило горло. Я бесшумно продел свои руки под её плечами. Маленькие пальцы ухватились за ткань футболки у меня на спине, из последних сил стараясь удержать. Я пригладил непослушные волосы на её голове, когда Оля вздрогнула, сильнее прижимаясь ко мне хвостиком. Грудь стеснило. Стало обидно и тепло, будто меня пырнули ножом. Я не знаю, что я на самом деле хочу. Оля отстранилась. Белки её глаз, воспаленные от собравшихся под ними слёз, неприметной струйкой стекали на подбородок и падали мне на колени. — Я... — начала было Оля, заикаясь от хныканья. От подкатившей волны сдавленных рыданий она поперхнулась, не в силах вобрать ртом воздух. Я не торопил её, только смиренно ждал, когда эмоции отступят. Я чувствовал себя неважно, будто голову опустили под кран с кипятком. Оля плакала из-за меня, но было никуда не деться. Я оказался на перепутье, подгоняемый безжалостным стеком стрелок часов. Хоть она и понимала, что иначе быть не может, но чувства, сотканные вместе за годы жизни невозможно было отсечь, не оставив следов. Как у пораженного гемофилией, изнанка останется кровоточить, пока не высохнет без остатка. — Я не знаю, как я... когда тебя не будет рядом. — Страшно? Она моргнула, утирая рукавом нос — "да". — Ничего, мне тоже. Быть взрослым страшно. День пролетел в один блик. Будто картинки сменяли друг друга на старой зажеванной кинопленке, уже шедшей рябью по экрану наряду с горизонтальными полосами. Свет падал уже не на коврик в коридоре, а на заднюю часть кухни. Я стоял и сощурившись, как это делают птицы, смотрел на солнце, пока глаза не заслезились. Хотел надеть классический костюм-двойку, но родители настояли, что стоит также взять и жилет — так он шел мне к лицу, делая из меня вылитого иностранца. Он согреет, если ночью будет похолодание, а если будет жарко, то снять его не составит труда. С таким навыком сбывать вещи маме стоило идти на работу в отдел продаж. Я отпросился пойти на вечер сам, сославшись на то, что нам с ребятами ещё нужно прорепетировать, на что получил дозволение. Оля, видимо, расстроилась, потому что уходя, я не видел её в прихожей. Чтобы перестать думать обо всем хотя бы на двадцать минут, я стал считать шаги до школы. Ничего не выходило, как бы я не старался. В воздухе витало возбуждение, передающееся и мне, проносясь электричеством вдоль высоковольтных линий и далекого поезда. Мост. 253. Мы договорились одеться с парнями в одном стиле, чтобы соответствовать образу группы. Мне до ужаса хотелось посмотреть на Рому в деловом костюме с его прической в стиле футбольного фаната. Поворот к поселку. 913. Путь лежал по заученной наизусть широкой дороге. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, оставляя пятна света на песчаной тропинке, поросшей по краям диким осотом. Птицы и жучки перекликались за моей спиной, сопровождая мои подсчеты. Вот видна школа. 1433. Оборудованием нас временно одарил один знакомый, а папа помог привезти все в заднюю комнату актового зала. Ту самую, с которой все и началось. Порог. 1812. Легко запомнить. Скажи-ка, дядя, ведь не даром. Москва, спаленная пожаром, Французу отдана?... Я поправил галстук, неуверенно задержавшись у ворот школы. Во дворе уже толпились молодые люди с родителями, но моей семьи, как и нашей машины, ещё не было. Классной тоже. Я попробовал поискать взглядом знакомых. Пальцы беспричинно дрожали. Казалось, что одежда слишком нарядная, а мои неловкие попытки держаться прямо походили на попытки неприметного муравья остановить грузовик. Сердце стучало быстрее, чем обычно, и в груди — странная смесь предвкушения и тревоги. Только теперь пришло осознание — это не просто праздник. Это прощание и шаг в неизвестность. Ветер всколыхнул края брюк и я наклонился, чтобы пригладить их. Будто потешаясь надо мной, он смахнул все то, что я упорно укладывал на голове, и я, чертыхнувшись, закрылся рукой. Но понял, что он всего лишь хотел меня оповестить. На асфальте передо мной появился подол кремового платья. — Антон? Я встал и едва не охнул от изумления, забыв обо всем на свете. Передо мной, в переливавшемся закатными красками платье, стояла Полина, сложив руки за спиной. На груди блестело скромное колье, инкрустированное голубым топазом. Я не мог оторвать взгляда от её наряда, на фоне которого сам казался выходцем с дальнего хутора. Платье струилось по фигуре, создавая ощущение эфемерной легкости и утонченности. Слегка присборенные рукава добавляли винтажную строгость, а пояс высоко на талии подчёркивал и без того изящный силуэт. Успокаивающим бризом до меня долетели так хорошо знакомые нотки хвои вперемешку с запахом багровеющего закатного солнца. — Тебе очень идёт, — только и смог выдавить из себя я, поправляя очки, не в состоянии поверить, что она случилась в моей жизни. — Ты тоже выглядишь изящно. Я отмахнулся. И тысячу раз пожалел о том, что не взял с собой альбом. Полина миловидно поправила прядь. Волосы были собраны в низкий пучок. Если бы не её глаза и складки губ, я бы, наверное, прошел мимо, приняв её за другую. — Ждёшь кого-то?