«Миссия: Риддл»

Его главным оружием была не скорость, не меткость и даже не холодный ум. Его главным оружием была его внешность. Ирония судьбы: изъятый из английской семьи мальчик, перекованный в бездушную сталь советской машиной, оказался наделен чертами, которые делали его невидимым именно там, где требовалась самая чудовищная работа. Артур Волков, майор НКВД, в своей среде вызывал леденящий страх. Генрих Поттер, переводчик в Берлине, вызывал у людей нечто совершенно иное. Он был красив в той мягкой, ненавязчивой манере, которая не угрожала, а притягивала. Его черные, вечно непослушные волосы (которые он, однако, старательно укладывал) падали на лоб, обрамляя лицо с тонкими чертами. Зеленые глаза, которые в Москве были холодными, как осколки льда, здесь он научился делать широкими, открытыми, немного мечтательными. В них читалась легкая грусть бывшего англичанина, ищущего свое место в новом мире. Его улыбка была не частым гостем, но когда он ее демонстрировал, она казалась искренней, слегка застенчивой, согревающей все лицо. При росте в 175 сантиметров и худощавом, почти хрупком телосложении он не вписывался в образ арийского сверхчеловека — широкоплечего, квадратного, золотоволосого. Он был другим. Изящным. Почти хрупким. Это разоружало. На него смотрели и не видели угрозы. Видели молодого человека, немного потерянного, приятного в общении. Никто бы не поверил, что под этой оболочкой скрывается расчетливый разум, способный планировать убийства с той же легкостью, с которой составлял отчеты о переводе, и мускулы, отточенные не для демонстрации силы, а для тихого, эффективного движения. Он никогда не был силен в классическом понимании. Сколько бы он ни тягал гири в подвале учебного центра на Лубянке, его тело отказывалось обрастать рельефными горами мышц. Оно оставалось стройным, жилистым. Зато скорость, ловкость, выносливость — в этом ему не было равных. Он мог бесшумно перемещаться, забираться по отвесным стенам, часами лежать в засаде без единого движения. Его сила была не в том, чтобы согнуть подкову, а в том, чтобы одним точным, молниеносным ударом в горло или висок вывести из строя противника любого размера. Он был кинжалом, а не дубиной. И его обложка была бархатной. Его будни в Берлине были тщательно выстроенным спектаклем, где каждое действие, каждая эмоция были продуманы. Утро. Он просыпался ровно в 6:00 без будильника. Десять минут легкой гимнастики на растяжку и поддержание тонуса в крошечной комнате пансиона. Душ. Скромный завтрак — черный хлеб, немного сыра, яблоко. Он всегда ел в одиночестве, читая утренние газеты — и немецкие, и те несколько английских, что просачивались через цензуру. Он искал несоответствия, намеки, крохи информации, которые можно было вплести в свои отчеты. В 7:30 он выходил из дома. Его походка была не марширующей, а легкой, немного рассеянной, как у интеллигентного молодого человека, погруженного в свои мысли. Работа. Министерство пропаганды было адом из мрамора, позолоты и лжи. Воздух был пропитан запахом бумаги, типографской краски и человеческого страха, тщательно скрываемого под малой преданности. Его кабинет — клетушка без окна, которую он делил с двумя другими переводчиками: пожилым, сгорбленным немцем, который тихо ненавидел всех и вся, и нервной женщиной лет сорока, беззаветно влюбленной в фюрера. Гарри (здесь он был только Гарри) делал свою работу безупречно. Он переводил статьи из «Таймс», «Дейли Мейл», выдержки из речей Черчилля. Его переводы были точны, но в них всегда была легкая, едва уловимая редактура. Он умел выбрать самое уничижительное слово для описания союзников, самое восторженное — для упоминания успехов вермахта. Он никогда не проявлял инициативы сверх меры, но и не отлынивал. Он был идеальным винтиком — немым, эффективным, незаметным. Обед он обычно брал с собой — бутерброды, завернутые в бумагу. Иногда ходил в столовую для низших чинов. Там он сидел один, слушая разговоры вокруг. Солдатский юмор, жалобы на пайку, сплетни о начальстве, редкие, приглушенные сомнения, высказанные шепотом после третьей кружки пива. Все это он впитывал, как губка. Вечер. После работы его жизнь как Генриха Поттера продолжалась. Он посещал недорогие концерты, заходил в книжные магазины (тщательно выбирая литературу — ничего запрещенного, но и слишком яростно нацистского тоже), иногда пил по кружке пива в том самом баре, где встретил Риддла. Он заводил легкие, ни к чему не обязывающие знакомства: с продавцом в табачной лавке, с библиотекаршей, с такими же, как он, мелкими служащими. Он был вежлив, скромен, немного меланхоличен. Идеальная маска. Но за этой маской жила другая жизнь. Жизнь Железного Сокола. Раз в три дня, всегда разным маршрутом, он совершал «прогулку». Он мог свернуть в переулок, зайти в общественный туалет и, убедившись, что один, на секунду приподнять рыхлую плитку под раковиной. Там была небольшая полость. Иногда там лежал микрофильм с новыми инструкциями из Центра — крошечный, спрятанный в обломке угля. Иногда он оставлял там свой — отчет, закодированный невидимыми чернилами на обратной стороне рекламной листовки аптеки. Мертвый почтовый ящик №3. Раз в неделю, глубокой ночью, когда берлинское небо иногда озарялось лучами прожекторов ПВО, он выбирался на крышу своего пансиона. С риском быть замеченным и принятым за вражеского лазутчика, он на несколько минут включал портативный радиопередатчик, замаскированный под пачку сигарет. Сеанс связи длился ровно 90 секунд. Он передавал заранее закодированную цифровую последовательность, получал короткое подтверждение. Никаких слов. Только сухие, безжизненные сигналы, уходящие в эфир над спящим, но тревожным городом. Это была его пуповина, связывающая его с далекой, холодной родиной, которая не знала о его существовании, кроме горстки людей в кабинетах на Лубянке. Именно во время одной из таких «прогулок» к мертвому почтовому ящику он столкнулся с проблемой, которая не была прописана ни в одном учебнике по шпионажу. Он только что опустил новый микрофильм в полость под плиткой в уборной небольшого вокзала и вышел, делая вид, что поправляет галстук. На улице, прислонившись к стене и явно кого-то ожидая, стояла девушка. Неприметная, в простом платье и поношенном пальто, с пушистыми каштановыми волосами, собранными в неаккуратный пучок. В руках она сжимала потрепанный кожаный портфель. Но не это привлекло его внимание. Ее глаза, умные и испуганные одновременно, смотрели прямо на него. И в них читалось не просто ожидание, а паника. Они столкнулись взглядами. Гарри инстинктивно сделал шаг в сторону, чтобы обойти ее, но она, к его удивлению, сделала шаг навстречу. — Извините, — ее голос дрожал, но она явно старалась его контролировать. — Вы не видели здесь мужчину? Лет пятидесяти, в сером плаще, с небольшой черной сумкой? Гарри быстро оценил ситуацию. Никого подходящего под описание поблизости не было. Девушка была одна. Возможно, это ловушка? Но ее страх казался подлинным. Слишком подлинным для гестапо, чьи агенты умели играть любые роли, но редко — роль абсолютно беззащитной мышки. — Нет, простите, не видел, — мягко ответил он, пытаясь пройти дальше. — Подождите, пожалуйста, — она снова преградила ему путь, и теперь в ее глазах была настоящая мольба. — Я… я должна передать ему важные бумаги. От дяди. А он не приходит. Я не знаю, что делать. Я не могу долго здесь находиться. Тревожный звонок в голове Гарри зазвудел громче. «Бумаги». «Не может находиться». Это пахло чем-то незаконным. Чем-то опасным. И эта опасность сейчас стояла перед ним и привлекала к нему внимание. Самое разумное — уйти. Немедленно. Но он посмотрел на нее еще раз. Она была молода, может, даже моложе его. Ее пальцы белели от того, как сильно она сжимала портфель. Она была не агентом. Она была курьером. Любителем. И любители в Берлине 1941 года жили недолго. Ее могли уже ждать. Ее «мужчина в сером плаще» мог уже быть в камере на Принц-Альбрехт-штрассе. И тут из-за угла вышел патруль. Два солдата вермахта, неспешно прохаживающихся по своему маршруту. Их взгляды скользнули по ним, задержались на девушке, которая замерла, как кролик перед удавом. Инстинкт, дрессированный годами, кричал: «Уходи!». Но другой инстинкт, тот, что он так тщательно давил в себе, — остаток чего-то человеческого, что не смогла до конца выжечь система, — заставил его действовать. Он улыбнулся девушке своей самой теплой, обезоруживающей улыбкой. — Ах, Герда! — воскликнул он с легкой, наигранной радостью. — Вот ты где! Я тебя по всему вокзалу ищу. Дядя Карл просил передать, что задержится. Он велел мне отвезти тебя домой. Пойдем, не стоит тут стоять. Он взял ее под локоть, мягко, но недвусмысленно направляя ее прочь от патруля и от злополучного общественного туалета. Девушка на мгновение остолбенела, затем ее умные глаза что-то поняли. Она позволила ему вести себя. — О, Генрих! — сказала она, и ее голос все еще дрожал, но теперь в нем была нота облегчения. — Я так волновалась. Спасибо. Они миновали патруль, солдаты потеряли к ним интерес. Гарри вел ее через несколько улиц, пока не свернул в тихий, почти пустой сквер. Только тогда он отпустил ее локоть. — Вас зовут не Герда, — тихо сказал он, уже без улыбки. — И у вас в портфеле что-то, за что можно исчезнуть. Навсегда. Девушка отшатнулась, ее глаза снова наполнились страхом. — Кто вы?.. Я… я не… — Меня зовут Генрих Поттер. И я только что, возможно, спас вам жизнь, хотя сам до конца не понимаю, зачем. — Он вздохнул, потирая переносицу. Он ненавидел такие ситуации. Они были непредсказуемы. — Кто ваш «дядя Карл»? И что за бумаги? Она смотрела на него, оценивая. Страх в ее глазах медленно сменялся осторожным любопытством. — Вы не из гестапо, — заключила она наконец. — Если бы я был из гестапо, вы бы уже ехали в черном автомобиле, а не разговаривали со мной в сквере, — сухо ответил он. — Но я и не друг вашему делу, кто бы вы ни были. Я просто человек, который не хочет, чтобы на его глазах кого-то забрали. Или чтобы его самого забрали по ассоциации. Она молчала, сжимая портфель. — Меня зовут Гермиона, — наконец сказала она. — Гермиона Грейнджер. А это… — она потянулась к замку портфеля, но он резко остановил ее жестом. — Не надо. Я не хочу знать. И вам следует как можно быстрее избавиться от того, что там лежит. Ваш контакт либо арестован, либо стал предателем. Вас подставили. — Но… но там информация! Важная! О перебросках войск на восток… — она замолчала, ужаснувшись собственной откровенности. Гарри закрыл глаза. Идиоты. Романтики-идиоты, играющие в опасные игры. Информация о перебросках… Это могло быть ценно. Безумно ценно. Но это была также прямая дорога на виселицу. — Вы из какой группы? «Красная капелла»? — спросил он тихо, называя известную советскую разведывательную сеть. Она энергично покачала головой. — Нет! Мы… мы независимые. Небольшая группа. Студенты, профессора… Мы просто хотим, чтобы правда… — Правда сейчас ничего не стоит, фройляйн Грейнджер, — перебил он ее, и его голос прозвучал с неожиданной для него самого жесткостью. — Единственное, что сейчас чего-то стоит, — это ваша жизнь. И то не очень много. Возьмите свой портфель, идите домой и сожгите все, что там есть. Забудьте о «дядюшке Карле». И больше никогда, вы слышите, никогда не приходите на явку, если контакт не вышел в течение пяти минут. Он повернулся, чтобы уйти. Его работа здесь была сделана. Он предупредил ее. Больше он ничем не мог помочь. Не смел. — Подождите! — ее голос остановил его. — Вы… вы знаете, о чем говорите. Вы не простой прохожий. Он обернулся. Ее страх почти исчез. Вместо него в глазах горел огонь решимости и острого ума. — Я переводчик в Министерстве пропаганды, — сухо сказал он. — Я вижу, как делается колбаса из лжи. Этого достаточно, чтобы понять правила игры. — Но вы помогли. Рискуя собой. Почему? Этот вопрос застал его врасплох. Почему? Из-за ее испуганных глаз? Из-за того, что она напомнила ему о том мальчике в ящике, которого когда-то тоже могли бросить на произвол судьбы? Из-за глупой, непрофессиональной сентиментальности, которую он ненавидел в себе? — Потому что сегодня у меня было хорошее настроение, — солгал он, снова надевая маску легкомысленного молодого человека. — Не испортите его. До свидания, фройляйн Грейндер. На этот раз он ушел быстро, не оглядываясь. Он чувствовал ее взгляд у себя на спине. Он надеялся, что она послушает его совет. И надеялся, что больше никогда ее не увидит. Надежды его не оправдались. Через два дня, когда он сидел в своей любимой, тихой кофейне недалеко от университета, делая вид, что читает книгу Гёте (идеологически выверенное издание), к его столику подошел молодой человек. Рыжий, долговязый, веснушчатый, в немного мешковатом костюме. Он выглядел одновременно нахальным и нервным. — Место свободно? — спросил он без предисловий, указывая на стул напротив. Гарри поднял глаза от книги и почувствовал легкое раздражение. Он пришел сюда, чтобы побыть один, понаблюдать. — Вполне, — ответил он нейтрально. Молодой человек плюхнулся на стул, поймал взгляд официанта и заказал черный кофе. Затем он уставился на Гарри. — Вы Генрих Поттер, — это было утверждение. Гарри медленно закрыл книгу. — А вы, позвольте спросить, кто? — Меня зовут Рональд Уизли. Но друзья зовут Рон, — он наклонился через стол, понизив голос. — Гермиона сказала, что вы помогли ей. Спасли, можно сказать. Внутри у Гарри все похолодело. Идиоты. Абсолютные, непроходимые идиоты. Они не только не залегли на дно, но и вышли на него. По собственной инициативе. — Я не знаю, о чем вы говорите, — холодно сказал он. — И советую вам быть осторожнее с именами и разговорами в общественных местах. — О, не волнуйтесь, я присмотрелся, — махнул рукой Рон. — Никого подозрительного. А Гермиона… она умная. Очень. Если она говорит, что вам можно доверять, значит, можно. — Она ошибается, — резко сказал Гарри. — Вы играете в очень опасную игру, не зная правил. Вы сейчас поставили под удар не только себя, но и меня. Уходите. И забудьте, что видели меня. Рон не уходил. Он смотрел на Гарри с каким-то упрямым восхищением. — Она сказала, что вы все поняли сразу. Про переброски войск, про все. И вы работаете в министерстве! Вы могли бы… вы знаете, помочь. Передавать информацию. Настоящую. Гарри с трудом сдержал желание схватить этого рыжего болвана за галстук и вышвырнуть из кофейни. Вместо этого он сделал глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. — Послушайте, Уизли. Я не герой. Я не участник Сопротивления. Я англичанин, который хочет тихо жить и работать в Германии, пока весь этот кошмар не закончится. То, что вы предлагаете, — это смертный приговор. Для вас, для вашей подруги, и, что самое главное для меня, — для меня самого. У меня нет никакого желания заканчивать свои дни с петлей на шее в застенках гестапо. Понятно? Рон, казалось, на секунду приуныл, но затем снова оживился. — Но вы же помогли Гермионе! Значит, вы не равнодушны! Значит, вы понимаете, что Гитлер — это чудовище, а эта война… — Тихо! — прошипел Гарри, и в его голосе впервые прозвучала та самая сталь, которая заставляла трепетать опытных чекистов. Рон сразу замолчал, глаза его расширились. — Вы не понимаете, где находитесь. Каждое ваше слово может быть услышано. Каждое ваше действие — отслежено. Вы ходите по лезвию бритвы и тянете за собой всех вокруг. Если вы хоть сколько-нибудь заботитесь о фройляйн Грейнджер, вы прекратите эту деятельность. Сейчас же. Уничтожите все, что у вас есть. Притворитесь образцовыми арийцами. И молитесь, чтобы вас уже не вычислили. Он встал, бросил несколько монет на столик за свой недопитый кофе. — Это последний раз, когда мы видимся. Если вы снова попытаетесь выйти на меня, я буду вынужден принять меры. Для вашей же безопасности. Поверьте, вам это не понравится. Он вышел, оставив Рона сидеть с открытым ртом. Его сердце бешено колотилось, но не от страха, а от ярости. Эти наивные, глупые дети могли разрушить все. Его прикрытие, его миссию, его жизнь. Он должен был избавиться от этой угрозы. Но как? Ликвидировать их? Мысль мелькнула, холодная и ясная. Он мог это сделать. Быстро, чисто. Два несчастных случая. Два самоубийства. Это было бы логично. Рационально. Так диктовала его подготовка. Но когда он представил себе умные, испуганные глаза Гермионы и наивное, глупое лицо Рона, его тошнило. Он был убийцей. Но он убивал солдат, шпионов, врагов. Не детей, играющих в героев. Не тех, кто, по своей глупости, был на его стороне. Он вернулся в свою комнату и долго сидел в темноте, куря одну сигарету за другой. Он был в ловушке. Его человечность, которую он считал давно умершей, оказалась жива и создала ему проблему. А его профессиональный долг диктовал одно — устранить проблему. На следующий день, возвращаясь с работы, он нашел в своем почтовом ящике конверт без обратного адреса. Внутри была записка, написанная аккуратным, женским почерком: «Мы все поняли. Мы уходим в тень. Спасибо за предупреждение. Будьте осторожны. И спасибо за то, что вы есть. — Г.» Он сжег записку, растер пепел пальцами. Может, они и вправду послушаются. Может, им повезет. А ему теперь придется жить с мыслью, что где-то в Берлине двое идеалистов знают его в лицо и могут, по своей глупости, снова выйти на связь. Это была брешь в его броне. Слабость. Он посмотрел на свое отражение в темном окне. Красивое лицо. Открытый взгляд. Идеальная маска. Но под ней клокотали страх, ярость и это проклятое, неуместное сочувствие. Он не был идеальным солдатом. Идеальный солдат не колебался бы. Идеальный солдат уже решил бы проблему с Роном и Гермионой. Он был не идеален. С изъяном. И этот изъян мог стоить ему всего. Он отвернулся от окна. Завтра снова нужно будет идти в министерство, улыбаться коллегам, переводить лживые тексты. А ночью, возможно, придется снова выйти на крышу для сеанса связи. И в эфир полетят сухие цифры, в которых не будет ни слова о двух глупых студентах, которые увидели в нем человека, а не оружие. Война продолжалась. И его личная война между тем, кого из него сделали, и тем, кем он, возможно, когда-то был, тоже. И он не знал, какая из этих войн была страшнее.