Там, где нас не достать

      Они оба ушли в отставку, не желая лишний раз испытывать судьбу. Ну… больше, чем это было необходимо. Соуп — теперь просто Джонни — всегда верил, что им обоим давно отпущено «взаймы». Денег они накопили достаточно, плюс им положена пенсия. Не роскошь, конечно, но вполне хватало, чтобы прожить остаток жизни достойно. И они ушли.       После всех этих лет службы им казалось, что они не умеют быть кем-то, кроме солдат. В конце концов, это всё, что они знали. Но они справились.       Сначала было сложно — полностью перейти к гражданской жизни. Они были другими людьми: их тела были исписаны шрамами прошлой службы, и в голове жили такие же следы — от того, что никто никогда не должен переживать. Но они пережили. Потому что одно они умели точно — подчиняться приказам.       Детей у них нет. Ну, если не считать собаку, которую они взяли три года назад — списанного служебного пса. Идея, разумеется, принадлежала Джонни. В какой-то момент на пенсии, где-то между вязанием и наблюдением за птицами, его внезапно увлекла дрессировка собак. В общем-то, ничего удивительного — он вырос в доме, где всегда было полно животных.       Теперь у него было достаточно свободного времени, чтобы заняться этим всерьёз. Исследуя тему, он вышел на рабочих собак… Служебных, пастушьих, военных… Он помнил некоторые операции, где работал рядом с этими умными тварями.       Так и родилась идея.       — Нет, — сказал Саймон, даже не подняв взгляд от айпэда. Похоже, его это нисколько не тревожило: он просто отдыхал на кровати, решая кроссворд. Очки на переносице — настоящие стариковские привычки.       — Да ну, Сай… — протянул шотландец, пододвигаясь ближе и опуская голову на плечо блондина. Он надеялся, что поцелуй под челюстью произведёт хоть какой-то эффект, но зря. — Это же идеальный шанс. Столько псов ищут дом после службы. Дом, где они смогут прожить оставшиеся годы.       — Ведёшь себя как ребёнок. Причём избалованный. Мне нужно объяснять, какая это ответственность? — в голосе не было и намёка на раздражение. Он снял очки и многозначительно вздохнул. — Мы уже не мальчишки. Собаки — как дети. Ты же это знаешь.       — Знаю, — Джонни поднялся на локте, заглядывая партнёру в глаза. — Вот почему я думаю, что нам стоит взять взрослую собаку. Я читал — им нужны определённые условия, это ясно… но честно, кто подойдёт лучше, чем два списанных со счетов псов вроде нас самих?       Саймон не ответил. Только приподнял бровь.       — Это и нам пошло бы на пользу, — уже тише добавил Соуп, протягивая руку и переплетая пальцы с пальцами Саймона, чувствуя его огрубевшую кожу. — Пёс заставил бы нас оставаться активными. Дал бы нам чувство ответственности. Чувство… ну… смысла.       Саймон действительно пытался не уступить. Но за последние годы он стал мягче — как Джонни любил напоминать, с самодовольной ухмылкой.       И в этом была своя правда. Потому что как он вообще мог отказать человеку рядом с собой, когда тот смотрел на него так, будто на нём сходился весь его мир?       Саймон всегда знал: его слабость к Джонни когда-нибудь доведёт его до беды. Но он скорее бы погиб, чем встал между Джонни и его счастьем. В разумных пределах, конечно. Он знал его вдоль и поперёк и знал, что тот относится к ответственности всерьёз.       Так что щенка они всё-таки взяли — после долгой процедуры и кучи подготовок. Они действительно хотели дать псу лучший уход.       Мишка был немецкой овчаркой в отставке, служившим раньше на базе ВВС. Он прошёл подготовку по обнаружению взрывчатки и успел построить впечатляющую карьеру. Карьеру, которую оборвал диагноз: вывих надколенника, или «пляшущая коленная чашечка» — проблема, из-за которой во время бега сустав выходит из-под контроля.       Но они справились — все трое. Просто троица старых псов, ищущих покой после многих лет борьбы.       Джонни, разумеется, влюбился первым. Но Саймон? Несмотря на все сомнения и осторожность, он долго не продержался. Мишка медленно, но верно находил каждую трещинку в его обороне — и в конце концов поселился прямо в его сердце.

***

      Они все трое обожают прогулки. Для них это не просто привычка — один из способов оставаться в движении, что-то вроде основы их новой жизни. Поэтому у Саймона и Джонни есть расписание, которого они придерживаются неукоснительно. Отголосок прошлой службы, конечно, но в данном случае — очень даже полезный.       Три прогулки в день. Утром, днём и вечером. Они бы и рады ходить чаще, но не было нужды с их собственным двориком. Да и Джонни не хотел перегружать Саймона.       Из-за таких вот дней, как сегодня.       Когда они заходят в дом, Саймон сразу направляется на кухню, и взгляд Джонни тут же следует за ним. Он ещё по дороге понял, что что-то не так, когда блондин предложил пойти короткой дорогой.       — Ты прихрамываешь, Сай, — замечает он. Он поглаживает пса, которого только что освободили от шлейки, и поднимается на ноги. — Снова нога?       — Да, — выдыхает Саймон тяжело и, остановившись, кидает взгляд через плечо. — Сам знаешь, как оно бывает. Похоже, я сегодня переборщил. — Он пожимает плечами и идёт дальше, явно разгружая одну ногу.       Джонни знает, насколько всё серьёзно. Это одно из самых «свежих» ранений Саймона — пуля, прошедшая сквозь бедро. К счастью, она обошла крупные артерии. Но, увы, задела нервы. На коже остался келоидный рубец чуть выше колена — ещё один в его обширной коллекции.       Врач тогда объяснил, что повреждён бедренный нерв, а это значит хроническую нейропатическую боль. Они готовились к худшему сценарию, но по мере заживления ноги всё стало гораздо терпимее.       У Саймона всё ещё бывают хорошие и плохие дни. Иногда боль не даёт ему уснуть, и Джонни сидит с ним всю ночь, делая всё, что может, чтобы облегчить его состояние.       Иногда, когда становится холоднее, Саймон жалуется, что рана пульсирует. Иногда по утрам он тратит лишние десять минут, чтобы разбудить ногу из-за онемения. И Джонни всегда рядом, помогает как может.       Соуп быстро догоняет его — за ними идёт и их пёс, когти тихо цокают по деревянному полу.       — Как сегодня? Сильно болит? — спрашивает он, наливая Мишке свежей воды.       — Шесть из десяти, — отвечает Саймон и достаёт из шкафчика назначенные ему таблетки. — Не так уж плохо, но накрывает волнами. Жжёт, — он быстро запивает лекарства водой.       Джонни часто ловит себя на мысли, что отдал бы что угодно, лишь бы забрать эту боль у Саймона. У Саймона, который всегда тащит на себе слишком много и почти никогда не жалуется.       Он подходит к нему, опираясь на мраморную столешницу, и на мгновение просто смотрит на его лицо. Саймон постарел, и Джонни благодарен за возможность видеть это каждый день. Хотя, честно говоря, сволочь он генетически одарённая, потому что, несмотря на возраст, почти не выглядит на свои годы. Ну да, у висков немного поседел. Морщинки у глаз — следы множества совместных шуток и смеха. Но в остальном… как будто ничего и не изменилось.       Но сегодня Джонни замечает новую складку между бровями — ту, что появляется, когда Саймон чувствует хоть малейший дискомфорт.       — Эй, может, ты пойдёшь в кровать? Полежишь немного? — предлагает шотландец, мягко проводя рукой по его спине. Саймон не спорит — знает, что чем дольше нагружает ногу, тем хуже станет. Коротко кивает, касается виска Джонни лёгким поцелуем и уходит. Соуп следит за ним взглядом, не двигаясь с места. И только когда тот исчезает из виду, принимается за подготовку — у него уже есть план, как облегчить боль. Таблетки скоро подействуют, а он поможет Саймону дотянуть до этого момента.       В спальне Саймон успел переодеться во что-то удобное и почти рухнул на кровать. Его встречает знакомый запах — его собственный, смешанный с Джонни. И сразу же становится легче: напряжение в теле понемногу отпускает. Боль остаётся, но сильные препараты скоро сделают своё дело. Может, даже удастся немного вздремнуть…       Но, разумеется, не успевает он закрыть глаза, как в дверях появляется Джонни, сияющий как идиот. Саймон приподнимает бровь — безмолвный вопрос. Его взгляд падает на деревянную коробочку и полотенце в руках у Джонни.       — У меня есть кое-что, что точно тебе поможет, любимый, — говорит тот, подходя к кровати. — Раздевайся.       Саймон прекрасно знает, что у Соупа язык работает быстро, а мысли ещё быстрее. Поэтому не задаёт вопросов — просто садится и тяжело выдыхает:       — Я только переоделся.       Джонни хмыкает и закатывает глаза, едва сдерживая улыбку. Осторожно берёт его за подбородок, заставляя встретиться взглядом:       — Насколько я помню, массаж делают кожа к коже, — он целует Саймона в нос, прямо в маленький шрам, и принимается распаковывать набор массажиста. Уголки губ Саймона понемногу поднимаются.       Массаж — ещё одно хобби, которым Джонни занялся после выхода на пенсию, чтобы не скучать. И выбрал он его не зря — учитывая состояние их тел, это было как нельзя кстати. Тела-то у них моложе точно не становились.       Пока Саймон снимает штаны и боксёры, Джонни расстилает полотенце, чтобы не запачкать простыни.       — Как хочешь? — спрашивает Саймон.       — А? — Джонни оборачивается, взгляд по привычке падает на губы Саймона.       Увы, и у Соупа есть свой крест. Его слух. Точнее, его отсутствие. Он справляется неплохо, но годы работы подрывником оставили ему памятку — потерю слуха, чуть сильнее в одном ухе, чем в другом.       — На спине или на животе, Джонни? — спокойно повторяет Саймон.       — Давай начнём на спине, — отвечает тот, жестом приглашая его на кровать и довольно улыбаясь, будто придумал нечто гениальное.       Гоуст кивает и послушно ложится, выдыхая, когда матрас принимает его вес. Джонни не теряет ни секунды — льёт масло на ладони. Пахнет жасмином и сладким миндалём, одним из любимых запахов Саймона.       — Начну сразу с бедра. Буду комментировать по ходу, — подмигивает он, самодовольно ухмыляясь. Саймон закатывает глаза, но щёки у него заметно краснеют.       Руки Джонни находят его бедро, ладони уверенно скользят по коже.       — Сейчас разогреваем область. Это приём называется эффлёраж. Он прогоняет кровь через мышцы.       В ответ — низкий, довольный звук. Джонни бросает быстрый взгляд: глаза Саймона закрыты, тело постепенно расслабляется под его пальцами… за исключением одного упрямого узла.       — А теперь… петриссаж, — объявляет шотландец и переходит к сжиманию и разминанию мышцы. — Растягиваем мышечные волокна, — он действует осторожно, но с силой: знает, что в такие дни Саймону требуется более твёрдая рука. Его пальцы идут вдоль и поперёк, медленно, тщательно. Он углубляет давление, работая с узлами, пока те не поддаются. В ответ слышатся только тихие, глубокие выдохи — звуки чистого облегчения.       — Легче? — уточняет он, не прекращая движения. Саймон только кивает, даже не открывая глаз. — Хорошо.       Джонни отнимает руки, чтобы добавить масла. Звук сдавливаемой бутылки заставляет Саймона открыть глаза и бросить на него вопросительный взгляд.       — Ну, сам понимаешь, — ухмыляется Джонни, растирая масло в ладонях. — Раз уж ты у меня тут как на серебряном блюдечке разлегся… грех этим не воспользоваться, да?       — Ну конечно, блядь. Наверное, это и был твой план с самого начала, да? — тон Саймона явно осуждающе-неодобрительный. Как будто одна только мысль не заставляет его член дернуться.       — Ага, — подтверждает мужчина, и его руки снова приступают к делу, скользя по другому бедру. Но на этот раз его прикосновения были далеко от следования инструкциям. Он позволял своей руке блуждать, манипулируя давлением — иногда его крепкая хватка заставляла Саймона тихо стонать, а его дразнящие легкие прикосновения, особенно на внутренней стороне бедра, заставляли блондина дрожать. Джонни знал все нужные местечки, и в мгновение ока стало очевидно, что Саймон возбудился, его член уже был полутвердым.        Джон наклоняется, чтобы прижать губы к паху мужчины, затем проводит кончиком носа по всей длине, прежде чем приказать:       — Перевернись.       Саймон делает это. Но не прежде, чем дать понять Джонни, с некоторым высокомерием и преувеличенным вздохом, что он подчиняется, но не так легко. Ему было довольно удобно в прежней позе.       Саймон ложится на живот, и глаза Джонни темнеют при виде, открывшемся перед ним. Он раскинулся перед своим мужчиной, как праздничное лакомство, согнув ногу и обнажив свою задницу.       Шотландец садится между раздвинутых ног, его пальцы уже чешутся, желая впиться в твердые мышцы. Но он собирается продлить этот момент.        Но не слишком, потому что он никогда не был из тех, кто отказывает себе в удовольствии.       Его пальцы скользят по бедрам, поднимаясь вверх. Он хватает Саймона за талию, и его губы находят крестец мужчины. Саймон на мгновение напрягается от неожиданного прикосновения. Джонни улыбается, прижавшись к его коже, и движется губами и зубами все выше и выше, вдоль позвоночника, пока не достигает затылка мужчины. Он целует его там, медленно, не торопясь, блондинистые локоны щекочут его нос. Его руки теперь жадно блуждают по сильной спине. Джонни перемещает губы к уху мужчины, его зубы скользят по мочке, прежде чем он шепчет:       — Блядь, как я люблю, когда ты так раскидываешься подо мной. Такой покорный, открытый и ожидающий, — он запечатлевает свои слова мимолетным поцелуем за ухом, затем его губы скользят по щеке, подбородку... и когда он льнет к шее, Саймон реагирует — тихим стоном. Джонни ухмыляется, и его руки уже направляются туда, где он хочет их больше всего. Его пальцы снова скользят по крестцу мужчины, что заставляет Саймона выгибаться навстречу его прикосновениям.       Он снова устраивается между его раздвинутых бедер, у него слюнки текут, когда он видит, как Саймон полностью возбудился от его невинных прикосновений. Наконец, он обхватывает его ягодицы, сильные полушария идеально ложатся в его ладони. Он некоторое время разминает плоть, пока не теряет терпение. Он прижимается губами к его пояснице, затем ниже, к каждой из ягодиц, уделяя внимание каждой. Его руки раздвигают ягодицы, и следующий поцелуй припадает на отверстие.        Саймон застывает от удивления. Однако шок длится всего мгновение, и в следующее он прижимается задницей к лицу Джонни, что заставляет шотландца улыбнуться. Он дразнит кольцо мышц мужчины языком. И это срабатывает — дыхание Саймона становится более тяжелым, из его уст вырываются ругательства.       Однако эта поза не совсем устраивает Джонни.        — На колени. Голову вниз, — хрипит он и стальной хваткой помогает Саймону правильно расположить задницу, пока его тяжелый, сочащийся член свисает между бедрами. Джонни чувствует себя так, будто из него выбило воздух, и на мгновение замирает, любуясь видом, положив руки на ягодицы мужчины.        Саймон нетерпеливо стонет.        — Давай, Джонни.       — «Давай, Джонни», что? — спрашивает он с самодовольным выражением лица, хотя Саймон не может этого видеть, прижав лицо к подушке.       — Ты, блядь, знаешь, что, — рычит он, бросая ему гневный взгляд через плечо.        — О, я знаю, но мне нужно, чтобы ты это сказал, — и как же он любит дразнить Саймона, особенно когда у него в ладонях преимущество. Он протягивает руку, чтобы вытереть каплю предсеменной жидкости с покрасневшей головки Гоуста, и, почувствовав ее вкус, почти стонет от удовольствия. Саймон задерживает дыхание от этого недолгого прикосновения, его бедра дрожат, и он инстинктивно пытается последовать за рукой.       Он рычит, его терпение на исходе, а он так отчаянно этого хочет.        — Ладно. Используй свой рот по назначению, ради бога, и вылижи меня.       Улыбка Соупа становится шире, и он покрывает маленькими поцелуями бедро и ягодицы мужчины. Он решает немного поднажать.        — Скажи «пожалуйста».       Саймон сжимает челюсти, хотя не может не почувствовать волнение от нежного прикосновения. Он любит, когда с ним грубо обращаются, но то, что делает его безвольным, — это то, как Соуп относится к нему, даже поклоняется ему. Как будто Саймон может сломаться в любой момент, если Джонни не будет достаточно осторожен. Неважно, что тело Саймона прошло через ад и путь обратно; Джонни относится к нему как к храму.       — Пожалуйста, — наконец умоляет он, все еще с некоторым высокомерием. Но, боже, ему действительно нужно, чтобы Джонни закончил то, что начал. — Или я...       — Вот теперь узнаю своего мужчину, — Джонни сжимает ягодицы, улыбаясь, прежде чем снова погрузиться в то место, где Саймон нуждался в нем больше всего. В то же время его рука, все еще покрытая маслом, ласкает тяжелые яйца. Он мнет и перекатывает их в руке, прежде чем опускается ниже и начинает скользить по стволу. Он уделяет особое внимание головке, которая при каждом движении появляется из-под тонкого слоя кожи. Саймон реагирует, громко, каждый раз, когда большой палец Джонни скользит по его уздечке; ему требуется вся его сила, чтобы оставаться на месте и терпеть.       Язык Джонни медленно и дразняще скользит по сжатому отверстию Саймона, просто чтобы подразнить, чтобы свести его к состоянию отчаянного беспорядка.       И, конечно же, Саймон предсказуемо теряет терпение — он протягивает руку назад и прижимает лицо Соупа к своей заднице. Джонни стонет, поняв намек, и продолжает атаку на дырку Гоуста — он лижет, сосет, целует, его язык работает в усиленном режиме вокруг тугой мышцы. Комната наполняется непристойными звуками, издаваемыми Джонни, когда он чмокает и сосет, смешиваясь со сладкими, жаждущими звуками Саймона.       И эти стоны, боже, это лучшая награда, о которой он только мог бы мечтать. Он чертовски хорошо знает, что делает свою работу как следует, даже если Саймон слишком погружен в удовольствие, чтобы выразить это словами. Он чувствует это по едва заметным движениям его бедер против своего лица, по точным толчкам в его руку.       Губы Джонни и его изрезанный шрамами подбородок мокрые от его собственной слюны; он чувствует, как постоянный поток предсеменной жидкости покрывает его пальцы при каждом прикосновении к головке.       — Блядь, я близко, — предупреждает Саймон, его голос как всегда уязвим. Джонни осознает это; он чувствует это по тому, как член мужчины дергается в его ладони, по тому, как жадная дырка сжимается вокруг пустоты. И слава богу, потому что Соуп чувствует растущий дискомфорт глубоко в запястье от непрерывного, неестественного движения. Он удваивает свои усилия, наслаждаясь как изголодавшийся, его рука двигается так же интенсивно, вытягивая удовольствие.       Дыхание Саймона замирает; кажется, что время на мгновение остановилось, только для них, и его тело напрягается. Как раз когда время возобновляет свой ход, мужчина издает гортанный стон, и Джонни чувствует теплую, липкую сперму на своих пальцах, капающую на полотенце под ними. Он не может сдержать стона, звук которого заглушает дырка Саймона. Он доит мужчину, пока его тело не начинает дрожать.       Он отпускает его, целует в щеку и помогает мужчине улечься на кровать. Он ложится рядом с задыхающимся блондином и обнимает его.       — Порядок? — шепчет он в седеющие кудри.       Саймон полностью расслабляется, практически тает в объятиях, и его голова опирается на плечо мужчины. Он чувствует себя слишком обессиленным, чтобы двигаться, поэтому все, что Джонни может сделать сейчас, — это крепко держать его, быть якорем, пока Саймон находит путь обратно к нему.       — Черт возьми, — произносит Саймон через некоторое время, все еще отдышавшись.       Джонни глубоко смеется и, обхватив подбородок Саймона, заставляет их взгляды встретиться. Он видит усталость в карих глазах, но также и несомненное удовлетворение. Джонни наклоняется, чтобы покрыть сладкими поцелуями все лицо мужчины. Манчестерец закрывает глаза и почти мурлычет, купаясь и наслаждаясь любовью своего партнера.       — Люблю тебя, — шепчет Саймон и прикасается губами к губам мужчины, на что шотландец мягко улыбается.       — Я тоже тебя люблю. А теперь вздремни. Тебе станет лучше.       И он держит его вот так, в своих объятиях, поглаживая по спине, пока дыхание Саймона не выравнивается.