Хрустят не только чипсы

Возвращение в квартиру после дня рождения стало похоже на медленное погружение в привычный, налаженный ритм, словно кто-то взял яркий, шумный кадр из фильма и поставил его на паузу, сменив на спокойную, будничную картинку. Воздух, ещё недавно наполненный запахом дыма, торта и ночной прохлады, теперь пах кофе, распечатками и лёгким ароматом массажного геля, который ты втирала в ноющее колено по утрам. Ты снова усаживалась на коврик в гостиной, повторяя скучные, но необходимые упражнения, слушая, как за стеной щёлкает клавиатура ноутбука Сацуки и громко, на ломаном английском, разговаривает по телефону Дайки. Всё вставало на свои места, но что-то неуловимо сдвинулось, изменив химию самого пространства. Дайки, после того утра, стал... нежнее? Нет, это не то слово. Смелее. Настойчивее. Его пальцы, обхватывая твою талию, когда ты пробиралась мимо него к дивану, задерживались, скользя по рёбрам сквозь тонкую ткань футболки. Его губы, встречая тебя после тренировки, приникали к уголку рта, обжигая кожу целенаправленным поцелуем, от которого перехватывало дыхание. Он словно решил отплатить тебе той же монетой – безмолвным, тактильным исследованием, но без возможности дойти до логического завершения. И именно эта невозможность довести начатое до конца сводила с ума. Вечерами, когда Сацуки наконец запиралась в своей комнате с очередной порцией документов, а вы оставались в гостиной, на тебе сказывалось это невысказанное напряжение. Его рука, лежавшая у тебя на бедре во время просмотра фильма начинала медленное движение вверх, к краю твоих шорт. Пальцы впивались в кожу, его дыхание становилось глубже, когда он следил, как ты замираешь, пытаясь не выдать внутреннюю дрожь. «Дайки, – выдыхала ты, хватая его за запястье, когда его ладонь оказывалась слишком высоко на внутренней стороне бедра, – Сацуки…» Он фыркал, его грудь вздымалась под твоей ладонью, но он послушно убирал руку, оставляя на коже жгучий след. «Надоедливое существо», – бурчал он с покорностью, прижимая тебя к себе и позволяя тебе уткнуться лицом в его шею, и вы лежали так, слушая реплики героев из фильма. Но это напряжение отступило, вытесненное новым, всепоглощающим вихрем. Через пару дней Дайки с головой ушёл в оформление контракта. Кухонный остров снова превратился в командный пункт, заваленный папками, распечатками и пустыми чашками от кофе. Сацуки парила над всем этим со знанием дела. Дайки сидел напротив, его скуластое лицо было сосредоточено, глаза пробегали по строчкам, а низкий голос, лишённый привычной хриплой скуки, отдавал чёткими распоряжениями. «Нет, Момои, этот пункт – дерьмо. Перепиши. Скажи им, что я не буду играть с такими условиями». Ты сидела в стороне, на диване с телефоном, и чувствовала диссонанс. Ты искренне радовалась за него – каждый успех в переговорах, каждую уступку от клуба Сацуки объявляла с триумфом, и его довольная ухмылка заставляла что-то теплое распускаться у тебя внутри. Но в то же время ты ощущала себя чужой на этом празднике жизни. Их разговоры о бонусах, имиджевых правах, условиях страхования и трансферных суммах пролетали над твоей головой, как непонятные заклинания. Ты ловила себя на том, что просто смотришь на него – на этого могучего, амбициозного мужчину, который строил своё будущее, – и чувствуешь, как твоя собственная жизнь, всё ещё привязанная к костылям и боли, кажется такой блёклой и незначительной. Однажды, когда они с Сацуки устроили особенно жаркий спор о каком-то юридическом нюансе, длившийся уже больше часа, ты не выдержала и тихо выскользнула из квартиры. Ты договорилась встретиться с Каролиной. Рыжеволосая девушка, заряженная как батарейка, стала глотком свежего воздуха. Вы бродили по парку, болтая обо всём на свете – о новых летних коллекциях, о вкусе маковых булочек в том кафе, куда вы наконец-то добрались, о её приключениях на тренажёрах. Она, не зная о твоих внутренних терзаниях, просто наслаждалась общением. Ты смеялась, опираясь на костыли, и на какое-то время забывала о контрактах, о боли, о том, что родители так и не позвонили. Эта тишина с их стороны стала привычной; горькой свободой, которую ты научилась носить в себе с ощущение незажившей раны. А потом настал день, когда доктор Хейз, со своей неизменной спокойной улыбкой, объявил: «Ортез нам больше не нужен, Юми». Эти слова прозвучали как окончание изматывающего куплета, позволяя вздохнуть глубже перед дальнейшей игрой. Медсестра аккуратно сняла пластиковые застёжки, и твоя нога, бледная и немного худосочная, наконец на ближайшее время оказалась на свободе. Ты стояла, опираясь на спинку стула, и смотрела на свои ступни, чувствуя, как по лицу разливается широкая дурацкая улыбка. Ты медленно, почти не веря, пошевелила ногой. Это было странно, непривычно и невероятно. Мышцы дрожали от непривычной нагрузки, слабые и нетренированные, но это была твоя нога. Свободная. Дайки, стоявший рядом, фыркнул, его рука легла тебе на плечо. Первый рубеж был пройден. Ключ щёлкнул в замке, и ты, опираясь на костыли и частично на больную ногу, переступила порог. Из гостиной доносились заливистые завывания саундтрека к какому-то американскому комедийному боевику. – Юми-чан! Дай-чан! Наконец-то! – Сацуки выскочила из гостиной. На ней был огромный свитер с оленями, несмотря на теплый вечер, и мохнатые носки. В руках она сжимала две огромные пачки попкорна, – всё готово! Занавес, то есть экран, поднят! Занимайте места! Ты невольно рассмеялась, глядя на её сияющее лицо. Она была воплощением безудержного энтузиазма, и это заражало. – Сацуки, ты тут целый кинотеатр открыла, – проворчал Дайки, снимая кроссовки. – Именно! – Сацуки схватила тебя за руку и осторожно потащила в гостиную, – и главная звезда сегодняшнего вечера – твоя нога! Освобождённая и прекрасная! Гостиная погрузилась в полумрак. На огромном телевизоре сменяли друг друга яркие трейлеры. Диван был завален подушками и пледами, на низком столике дымились три кружки какао с зефиром и стояла тарелка с нарезанными фруктами. Ты устроилась в углу дивана, подложив под спину мягкий валик, а Дайки плюхнулся рядом, его мощное бедро сразу же прижалось к твоему. Сацуки устроилась с другой стороны, поджав под себя ноги, и тут же начала комментировать каждый кадр. – О, смотрите, смотрите! Это же тот самый актёр! Помните, в том фильме про роботов? – она тыкала пальцем в экран. Дайки в ответ порой бросал в её сторону язвительные замечания, которые лишь распаляли её ещё больше. Ты подключалась к их перепалкам, лёгким уколом в бок заставляя Дайки кряхтеть, а Сацуки – сиять от счастья. Время текло, сменялись фильмы, пустые пачки из-под попкорна валялись на полу, в кружках давно остались липкие следы от зефира. Сацуки, ещё недавно такая энергичная, постепенно смолкла. - Ладно, - тихо выдыхает она, вставая и потягиваясь, - пора спать. Завтра много дел. Спокойной ночи, ребятки! - Спокойно ночи, Сацуки-чан, - ты приподнимаешься, прикрывая зевок ладонью. Дайки молча встаёт и собирает пустые кружки. Ты следишь за ним взглядом, лениво распутывая небрежную косу, которую Сацуки заплела. Светлые пряди падают на плечи. Момои исчезает в коридоре, её розовые локоны мелькают в дверном проёме, как последний всплеск праздника. Дайки вернулся, чуть замедляясь в центре гостиной. Его взгляд скользнул по тебе, по твоим пальцам, запутавшимся в волосах, и опустился ниже. Он молча подошел и присел перед тобой на корточки. Его крупная ладонь мягко обхватила твою лодыжку, поднимая ногу. Ты фыркнула, пытаясь скрыть внезапный приступ смущения. - Она выглядит ужасно. И это была правда. Кожа на освобожденной от ортеза ноге была бледной, прозрачной, с лёгким синеватым оттенком. Рубец от операции выделялся розовой полоской на бледной коже. По сравнению с его смуглой, мощной, испещрённой венами рукой, твоя нога казалась болезненной. - Нет, - его голос звучит низко. В нём слышится какое-то новое, сосредоточенное спокойствие. Его пальцы начинают медленное, выверенное движение. Одной рукой он удерживает твою ногу, а вторая ложится на бедро, чуть выше колена. Он не разминает мышцы, а словно изучает карту твоей кожи. Его подушечки скользят ниже, обходя рубец, ощущая дрожь, которая пробегает по коже в ответ на каждое прикосновение. Это не больно. Это смутно, щекотно. Ты видишь, как его глаза пристально следят за реакцией твоей кожи, читая каждый мурашек, каждое непроизвольное движение. - Дайки… – твой шёпот звучит слабее, чем ты хотела. Он поднимает на тебя взгляд. Его свободная рука тянется к твоему лицу. Тёплые пальцы скользят по твоей щеке, задевая выбившиеся пряди волос, которые ты так и не расплела как следует. Он отводит их за твое ухо. А потом его губы растягиваются в ухмылке, которая обычно предвещает колкость. Но вместо едкого замечания, его большой и указательный палец мягко щипают тебя за кончик носа. - Давай спать, – шепчет он, - завтра снова начнётся этот цирк с контрактом. Ты улыбаешься, запуская пальцы в его короткие волосы. - Давай. По мере того как ты возвращала ноге полную осевую нагрузку, в её глубине, под зажившими костями, просыпался старый, знакомый до слёз враг – артроз. Тупая, выворачивающая боль, которую до этого успешно глушили уколы и таблетки, теперь возвращалась с удвоенной силой. Каждое приседание, каждый подъём по лестнице, каждое неудачное движение отзывалось в колене изматывающим эхом. Дайки, видя, что физическая преграда снята, стал на тренировках ещё более требовательным. А внутри тебя что-то начинало ломаться. Снова. Эта боль, эта бесконечная борьба с собственным телом, невысказанное давление с его стороны – всё это невольно возвращало тебя в то состояние, в котором ты пребывала до операции. Ловила себя на мысли, стоя под струями душа и глядя на своё отражение в запотевшем зеркале, что всё зря. Эта операция… заставила пройти через месяцы боли, чтобы всё стало возвращаться на круги своя, будто никакой операции и не было. Снова артроз, снова эта скованность и боль. Ободряющие слова врача звучали отдалённо, забитые ватой усталости и раздражения, и не позволяя отрезвить тебя. Прохладный вечерний воздух Лос-Анджелеса обжигал лёгкие после душного зала. Ты шла чуть позади, упираясь одним костылём в шершавый асфальт тротуара, и каждый шаг отдавался в колене. Дайки шагал чуть впереди, его мощная спина в мокрой от пота майке казалась каменной стеной. Он не оборачивался, не замедлял шаг. Дверь квартиры захлопнулась со стуком, и ты, не глядя на него, резко стянула с себя кофту. Тонкая ткань зацепилась за сережку, и ты с раздражением дёрнула её, отцепляя. – Сегодня ты ленилась, – его голос прозвучал сзади, словно удар хлыста, - это была не тренировка, а пародия. Ты сжала кофту в комок, по спине пробежали мурашки от ярости и обиды. Он всегда так – бросает слова, не глядя, словно констатирует погоду, а они впиваются глубже любого ножа. – Какой прилежный. Наверное, для тебя это стало главным событием дня, – бросила ты через плечо, направляясь на кухню. Голос прозвучал резко. Ты надеялась на глоток воды, на секунду передышки, чтобы это комок разжался. Он фыркнул, его шаги громко застучали по паркету следом. – Ты даже норму не выполнила. Схалтурила. – Не у всех же есть твои сверхспособности, – ты резко открыла холодильник, и свет от него ослепил. Внутри стоял контейнер с остатками вчерашнего рамена, который Сацуки заботливо подписала, - или ты думаешь, я нарочно туплю, чтобы позлить тебя? Он скрестил руки на груди, его острый взгляд скользнул по твоей фигуре, по руке, сжимавшей дверцу холодильника. – Я думаю, что ты можешь лучше. А ты даже не пытаешься. Вижу же – отключаешься, как только становится тяжело. Холодная волна гнева подкатила к горлу. Ты медленно повернулась к нему, сжимая контейнер в свободной руке. – Да что с тобой? – твой голос был ровным, без единой нотки прежней резкости, – почему ты вдруг превратился в тренера после того, как мне сняли этот идиотский фиксатор? Его брови чуть дрогнули. Он явно не ожидал такого поворота. – Потому что тогда были объективные ограничения. Сейчас их нет. Сейчас ты сама себя ограничиваешь. – Объективные? – твой голос сорвался на полтона выше, – а артроз, по-твоему, субъективный? – Я не об этом, – он провёл рукой по своим волосам, и в его жесте впервые промелькнуло раздражённое замешательство, – я о том, что ты сдаёшься раньше, чем тело отказывает. Голова сдаётся первой. – Потому что мне больно! – выдохнула ты, и голос на секунду сорвался, выдав ту самую уязвимость, которую ты пыталась скрыть за шипом колкостей, – и вместо того, чтобы просто… просто быть рядом, ты стоишь над душой с секундомером и сводом правил. Ты вроде как мой парень. Или я что-то перепутала? Он замер, его челюсть напряглась. В его глазах мелькнуло что-то похожее на укол, но тут же погасло. – И что, по-твоему, я должен делать? Гладить по головке и говорить, что и так сойдёт? Хвалить отсутствие прогресса? Так ты никогда не встанешь на ногу по-настоящему. - Я просила у тебя похвалу? Между «давай, сделай ещё одно повторение, ты сможешь» и «ты не выполнила норму, схалтурила» разницу улавливаешь? Из груди Дайки вырывается сдавленное ворчание. – Это одно и то же. Просто сказано по-разному. – Нет! – твой голос эхом отдается в тишине кухни, – это абсолютно разное! Одно – верит в меня. Второе – верит только в свою собственную схему, в которую я должна вписаться. Из коридора послышались торопливые шаги. В дверном проёме возникла Сацуки, на её лице застыла смесь тревоги и недоумения. – Вы чего тут? Что случилось? – её взгляд метнулся от твоего напряжённого лица к неподвижной фигуре Дайки. Дайки бросил на неё короткий, раздражённый взгляд. – Не лезь. Всё нормально. – Нормально? – перебила ты, не глядя на Сацуки. Твой взгляд был прикован к его скулам, напряжённым от сдерживаемого гнева, – для тебя это норма? Прекрасно. Тогда и для меня норма – уйти, когда мне это надоест. Ты развернулась, и с силой сунула контейнер обратно в холодильник. Аппетит, зверский ещё минуту назад, мгновенно исчез, сменяясь тошнотворной пустотой. Дверца захлопнулась с громким хлопком. – Юми, – его голос глухо прозвучал сзади, уже без прежней колкости. – Аппетит пропал, – ты, не оборачиваясь, потащилась в душ, отчётливо стуча костылём по полу. Щелчок замка. Пальцы дрожали, когда ты крутила кран, пока холодная вода не превратилась в почти обжигающий поток. Ты встала под струи, позволяя им омывать разгорячённое лицо, смывая слёзы ярости и обиды, которые ты не позволила себе пролить при нём. Вода стекала по шее, плечам, по бледной коже, на которой, казалось, до сих пор горели следы его прикосновений – и тех, что были нежными, и тех, что сейчас ощущались как пощёчина. Ты стоишь, опираясь лбом о прохладный кафель, и одна рука, сжатая в кулак, бессильно барабанит по влажной поверхности. Пар закручивается густыми клубами, застилая зрение, но не может скрыть внутреннюю картину. Ощущение другой воды, другого воздуха. Японии. Не то чтобы ты скучала по дому. Дом, с его натянутой вежливостью и тихим разочарованием родителей, был скорее красивой, но неудобной рамкой. Нет, ты скучаешь по тому, что было до. До этой постоянной, фоновой боли, что стала твоим вторым дыханием. Ты скучаешь по лёгкости. По возможности просто встать и побежать, не думая о каждом шаге, не высчитывая нагрузку, не чувствуя этот выворачивающий гул глубоко в костях. По запаху цветущей сакуры в парке возле твоего старого университета, по липкому сладкому вкусу тайяки с тёплой бобовой пастой, который ты покупала по дороге домой. По Юкико, по её безудержному, громкому смеху, который заставлял окружающих оборачиваться, а тебя – бессильно улыбаться. Мысль проскальзывает, острая и ядовитая, как заноза: «Лучше бы я никогда не познакомилась с Сацуки». Она всплывает из самого тёмного угла усталости и обиды. Не встреть ты эту розовую ураганную девочку в том парке, не сверни шею, уворачиваясь от неё… не было бы ничего. Не было бы этих месяцев в Лос-Анджелесе, этой чужой квартиры, этого давящего чувства, что ты вечно не успеваешь, вечно не соответствуешь. Не было бы этой дурацкой, изматывающей гонки за нормальным будущим, которое почему-то должно быть связано с баскетболом и невыносимым упрямцем за стенкой. Но следом за ядовитой мыслью накатывает волна такого щемящего, тёплого стыда, что ты вздрагиваешь. Сацуки. Её сияющие изумрудные глаза, её безудержная вера в тебя, в Дайки, в это хрупкое, зарождающееся «мы». Её розовые волосы, мелькающие по квартире, как символ какой-то неистребимой, наивной и такой нужной надежды. Ты вспоминаешь, как она часами сидела с тобой, разбирая упражнения, как её пальцы, тёплые и уверенные, поправляли твою стойку, а голос, без умолку тараторя, создавал тот самый фон нормальности, которого так не хватало. Нет, ты не можешь желать, чтобы её не было. Это было бы предательством. Предательством той шумной семьи, что начала складываться здесь, на краю света. Ты запрокидываешь голову, позволяя воде бить прямо в лицо. Горячие струи смешиваются с влагой на щеках. Этот идиот. Этот невыносимый, самодовольный, чёртов гений. Лучше бы ты осталась в Японии. Своей тихой, предсказуемой жизнью. Со своей болью, но без этого постоянного хаоса, который он приносит с собой. Без этих взлётов, когда кажется, что мир сияет, и падений, когда он одним словом заставляет чувствовать себя ничтожеством. Но тут же сердце сжимается от пронзительной, почти физической боли при мысли о том, что тогда не было бы ничего из этого. Не было бы того вечера на крыше, когда город пылал у твоих ног, а его руки были единственной опорой в этом ослепительном мире. Не было бы его пугающих и восхитительных прикосновений, его низкого, хриплого смеха, который отзывается вибрацией глубоко в животе. Не было бы того признания, вырвавшегося в полумраке гостиной, такого неловкого и искреннего. Не было бы этой всепоглощающей, безумной любви к этому несносному, высокомерному, единственному Аомине Дайки. Ты любишь его. Любишь этого колючего, сложного, раненого зверя, который не умеет говорить правильные слова, но чьи прикосновения говорят громче любых поэм. Ты выдыхаешь, и пар вырывается из твоих лёгких клубящимся облаком. «Не всё в жизни идёт так, как ты хочешь», - напоминаешь ты себе, и эти слова звучат горько и банально одновременно. Но в них есть и доля правды. Ты не хотела эту травму, эту боль, эту ссору. Но ты хотела его. И теперь приходится платить по счетам. Ты выключаешь воду, и внезапная тишина оглушает. Стоя в подступающей прохладе, ты вытираешься грубым полотенцем, и ткань больно трёт о кожу, будто пытаясь стереть с неё следы пережитых эмоций. Ты натягиваешь старую, мягкую футболку и спортивные шорты, влажные волосы холодными прядями прилипают к шее. Медленно, опираясь на костыль, ты выходишь из ванной. В квартире царит тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов в гостиной. Сацуки, наверное, заперлась в своей комнате, стараясь не вмешиваться. А Дайки… Ты краем глаза замечаешь его силуэт на кухне. Он стоит спиной, разбирая свои банки с добавками, его плечи напряжены, а волосы кажутся особенно беспорядочными, будто он провёл по ним рукой в порыве раздражения много раз. Ты проходишь мимо, не глядя на него, и плюхаешься на разобранный диван в гостиной, уставившись в экран своего телефона. Через какое-то время он уходит в душ. Зашипела вода, и только тогда ты позволяешь себе выдохнуть, будто выпуская из груди тугой, колючий комок, который сидел там с момента вашей ссоры. Ты ещё какое-то время бесцельно сидишь, уткнувшись в телефон, пальцы механически листают ленту, мелькают дурацкие мемы, но мозг отказывается воспринимать их смысл. Сообщения от Юкико и пары знакомых из Японии ты игнорируешь, видя лишь размытые пятна текста. Всё кажется плоским и незначительным на фоне гула в ушах и ноющей боли в колене, которая словно усилилась от пережитого напряжения. С глухим стоном ты поворачиваешься на бок, зарываясь лицом в прохладную хлопковую наволочку. Один глаз прищурен, второй следит за мерцающим экраном, но ты уже не видишь его. Ты улавливаешь звуки за стеной: шипение воды прекращается, скрип двери душевой кабины, затем его шаги по коридору. Он проходит на кухню, слышишь знакомый звук открывающейся дверцы холодильника, хлюпающий глоток воды прямо из бутылки, который он всегда делал, несмотря на ворчание Сацуки. Потом шаги возвращаются, и свет в гостиной гаснет, щёлкнув выключателем. Комната погружается в полумрак, нарушаемый призрачным свечением экрана твоего телефона и размытыми огнями ночного Лос-Анджелеса за огромным окном. Они кажутся такими далёкими и равнодушными, эти огни города. Ты с силой выдыхаешь, гася экран и зажмуриваясь, пытаясь прогнать назойливые образы – его напряжённое, злое лицо, его слова, впившиеся как лезвия. Ты чувствуешь, как диван прогибается под его весом, когда он ложится на свою привычную сторону, за твоей спиной. Между вами – сантиметры пространства, но они кажутся пропастью. Он не прикасается к тебе. Не протягивает руку, чтобы обнять, как делал это всегда, даже во сне. Ты натягиваешь одеяло до самого подбородка, по коже бегут мурашки от прохлады и внутренней дрожи. Инстинктивно ты подтягиваешь колени к груди, прижимаешь руки, съёживаешься в комок на самом краю дивана, будто пытаясь занять как можно меньше места. Эта сжатая, оборонительная поза – твоё единственное убежище. Дыхание выравнивается медленно, прерывисто, и ты наконец погружаешься в сон. Просыпаешься от давящей тяжести внизу живота, заставляющей тебя морщиться во сне. Туалет. Нужно в туалет. Сознание медленно продирается сквозь вату неглубокого, тревожного сна, в котором ты всё ещё споришь с Дайки, его слова впиваются в тебя, не находя ответа. Комната погружена в густые, бархатные сумерки. Ты осторожно поворачиваешься, знакомое, ноющее эхо отзывается в колене. Дайки спит на спине, его мощная рука закинута за голову, а вторая лежит на груди, поднимаясь и опускаясь в глубоком, ровном ритме. Его лицо в полумраке кажется менее острым, черты смягчены сном, губы слегка приоткрыты. Даже во сне он излучает ту самую, дикую, неукротимую силу, что и на площадке. Ты на секунду замираешь, глядя на него, и щемящая смесь обиды, нежности и разочарования сжимает горло. Медленно, стараясь не издавать ни звука, ты откидываешь одеяло. Вздрагиваешь от прохладного воздуха. Ты садишься, опираясь на руки, и твой взгляд падает на его расслабленную фигуру. Он не шевелится. Ты переносишь вес на здоровую ногу, потом осторожно ставишь на пол и ту, что ноет. Костыли стоят прислонёнными к дивану, но ты, стиснув зубы, решаешься на несколько шагов без них, цепляясь за спинку дивана, затем за стену. Ты пересекаешь гостиную, как призрак в спящем доме. Твои босые ступни шлёпают по прохладному паркету, и каждый шаг отдаётся эхом в затихшей квартире. Ты хмуришься, останавливаясь посреди комнаты. Из под двери твоей бывшей комнаты просвечивает яркая полоска света. Это странно. Сацуки отмыла это помещение до стерильного блеска после твоего переезда в гостиную, и с тех пор вы с Дайки заходили туда лишь изредка – там стоял большой, удобный шкаф с зеркалом, где хранилась часть твоих вещей. Лёгкая тревога заставляет твоё сердце учащённо застучать. Ты меняешь маршрут, подходя к двери. Прислушиваешься. Тишина. Медленно, стараясь не скрипеть, поворачиваешь ручку и приоткрываешь дверь. Комната предстаёт перед тобой именно такой, какой ты её помнила: пустая, стерильная, пахнущая чистящим средством. Лампа на прикроватной тумбе не горит. Свет, похоже, исходит откуда-то ещё. Ты уже собираешься отступить, списав всё на игру света из окна или собственную паранойю, как твой взгляд падает на кровать. Посреди идеально заправленного белого покрывала лежит твой телефон. Ты моргаешь, пытаясь осознать. Он же должен быть в гостиной, на зарядке. Ты же сама… Делаешь шаг внутрь. Пол холодный под босыми ногами. Протягиваешь руку, и в этот момент экран телефона резко загорается. Яркий свет бьёт в глаза, и на дисплее высвечивается надпись, от которой кровь стынет в жилах: «Входящий вызов… Мама». Воздух застревает в лёгких. Ты делаешь резкий, неосознанный шаг назад, и нога соскальзывает по гладкому, только что вымытому полу. Равновесие теряется мгновенно. Мир опрокидывается. Затылок с глухим, костяным стуком бьётся об тумбу. Вдох. Ты просыпаешься, сердце отчаянно колотится где-то в горле. Ты не в той стерильной комнате. Ты здесь, на краю дивана, съёжившись в комок, с поджатыми к груди коленями. Одеяло сползло на пол, и прохладный ночной воздух покрывает кожу мурашками. Ты садишься, спуская ноги на пол. Паркет холодный и твёрдый под босыми ступнями. Ты сидишь на самом краю, опираясь ладонями о скрипучую кожу дивана, и моргаешь, пытаясь разогнать остатки кошмара, которые цепляются за сознание, как липкая паутина. Ты поднимаешь руку, пальцы прочёсывают волосы на затылке, впиваясь в кожу там, где эхом отдаётся призрачный удар о тумбу. Рана уже давно зажила. Там не осталось и следа от неё, но ты… ощущаешь влагу. Ты выдыхаешь, резко отдёргивая ладонь и поднося к лицу, всматриваясь в темноте. Ничего. Никакой крови, никакой влаги. Ты снова поднимаешь руку, прижимая её к затылку. Эхом пульсирует удар. Сзади раздаётся шорох. Дайки переворачивается на бок. Его дыхание, до этого ровное и глубокое, сбивается. Ты чувствуешь на себе тяжесть его взгляда. – Юми? – его голос ото сна густой, спросонок озадаченная тревога. Ты не отвечаешь, просто сидишь, сгорбившись, втянув голову в плечи. Он приподнимается на локте. Его рука, тёплая, ложится тебе на спину, между лопаток. Ладонь широкая, почти покрывает всю площадь. – Что случилось? – он бурчит, его пальцы слегка сжимаются, словно пытаясь нащупать источник твоего напряжения. – Ничего, – выдыхаешь ты, и голос звучит сипло, – просто сон. Хреновый сон. Ты медленно опускаешь руку с затылка. Пальцы сами разжимаются, отпуская скомканные пряди волос. Ты не говоришь ни слова. Просто сидишь, сгорбившись, слушая, как его дыхание смешивается с твоим, таким неровным. Голова кружится от остатков кошмара - этого жуткого ощущения падения, стука, звонка от матери, который ты так и не взяла в своём сне. Слова застревают в горле комом. Дайки сдвигается ближе, его мощные руки смыкаются вокруг тебя, чуть ниже ключиц, переплетаясь предплечьями в тугой, неразрывный замок. Он окружает. Его грудь прижимается к твоей спине, подбородок упирается в макушку. Ты замираешь, всё существо сосредоточено на этом ощущении - он везде. Он за спиной, он вокруг, его тепло проникает сквозь в кожу, прогоняя ночной озноб. Ты позволяешь голове откинуться назад, на его плечо, и он принимает её вес без единого слова. – Ты дурак, – выдыхаешь ты беззлобно шёпотом, – даже пообижаться на тебя долго нормально не получается. Ты всё портишь. Его грудь слегка вздрагивает от беззвучного смешка. Подбородок опускается с твоей макушки, его щека скользит по твоим волосам, чтобы прижаться к уху. – Так и надо, – его голос прямо у твоего уха, – иначе будешь киснуть до победного. Не хочу. Ты вздыхаешь, закрывая глаза и погружаясь в эту темноту, в безопасность его рук, и следующее признание вырывается само. – Мне… мне в последнее время кажется, – начинаешь ты, и голос сам собой становится тише, – что ничего не поменялось. Вся эта операция, всё это… а колено хрустит также, как и в Японии. Будто всё это было… бессмысленно, - ты сглатываешь, проводя языком по пересохшим губам, - Дайки, она вернулась. Такая же боль. Будто и не было этих месяцев. Только теперь я с костылями. Твои слова повисают в темноте, хрупкие и обнажённые. Его руки чуть сильнее сжимают тебя, прижимая к себе так, что ты чувствуешь каждый мускул его торса. Он замирает. Его дыхание становится тише. Он молчит так долго, что ты уже готова отшутиться, списать всё на усталость, но он наконец говорит. – Может, я и перегнул, – выдыхает он, - с давлением. Ты замираешь, не веря своим ушам. – Это… – он продолжает, его голос по-прежнему приглушённый, будто он подбирает слова, к чему он не привык, – пока эта штука была на тебе, всё было ясно. Есть травма. Есть ограничения. Работаем в рамках. А теперь… когда я вижу, что ты можешь, но не делаешь… меня это бесит. И я не знаю, как до тебя докопаться, кроме как толкать тебя. Слова… – он фыркает, и звук этот скорее усталый, чем насмешливый, – слова – это не моё. Ты открываешь глаза, слегка склоняя голову, чтобы сильнее прижаться к его щеке. - Я и так каждый день борюсь с собой, с собственным телом, которое предало меня, – шепчешь ты, и твой голос становится чуть громче, пронизан болью и усталостью, – и ты… ты стал ещё одним врагом, которого нужно победить. Ещё одним испытанием. А мне, Дайки, мне и так хватает. Ты чувствуешь, как под твоей ладонью, лежащей на его руке, напрягаются мышцы. – Враг? – он повторяет это слово, и оно звучит на удивление горько, - я не хочу быть твоим врагом, Юми. – Тогда перестань, – ты сглатываешь, – когда ты кричишь «схалтурила», это не мотивирует. Это… это ломает. Я и так себя ненавижу за каждую слабину, за каждую секунду, когда тело не слушается. Мне не нужно, чтобы ты подтверждал это. Ты несёшь меня на себе уже несколько месяцев. И я ценю это и благодарна бесконечно. Но сейчас… - твои пальцы скользят в его растрёпанные ото сна волосы. Он зажмуривается, слегка наклоняясь в твоё прикосновение, и это непроизвольное движение такое уязвимое, что у тебя сжимается сердце, - сейчас мне нужна не твоя тяжелая рука, которая подталкивает. Мне нужна твоя рука, которая держит. Чтобы я знала, что если упаду, ты не будешь кричать на меня за это. Ты… не знаю, просто поможешь встать? Он глубоко вздыхает, и его дыхание сбивается. Его грудь поднимается и опускается за твоей спиной. Он молчит, переваривая твои слова, подбирая свои. – Не умею я это, – бормочет он, словно ему стыдно в этом признаваться, – поддерживать. Говорить правильные слова. Всегда проще было толкать. Ломать. Заставлять. – Умеешь, – шепчешь ты, поворачивая голову и прижимаясь щекой к его груди. Ты слышишь, как его сердцебиение ускоряется. Слегка трешься щекой, заставляя его понять, что ты о его объятиях, о его присутствии сейчас, – как сейчас. Он снова тяжело вздыхает, и его руки полностью обвивают тебя, прижимая к себе так крепко, что на секунду перехватывает дыхание. – Ладно, – бормочет он тебе в волосы, – буду… стараться. Эти два слова, вырванные с такой неохотой, значат для тебя больше, чем любая цветистая речь. Ты невольно шмыгаешь носом. Напряжение медленно отступало. – Чёрт, – хрипит он, и его рука отпускает тебя, чтобы грубо, большим пальцем, стереть предательскую каплю, скатившуюся по твоей щеке, – Юми. Не плачь. – Я не плачу, – всхлипываешь ты, совершенно опровергая свои же слова, – это просто… усталость. И боль. И ты… невыносимый. Он усмехается. Его рука снова обвивает тебя, прижимая к своей груди. – Знаю, – глухо соглашается он. Его губы прижимаются к твоему виску, – но ты же меня выбрала. Самого упрямого идиота на свете. – Да уж, видимо, у меня дурной вкус, – бормочешь ты слабо улыбаясь, и твой голос наконец теряет дрожь. – Зато сильный, – парирует он, и в его тоне снова проскальзывает знакомая ухмылка. Но сейчас она кажется тебе самой дорогой вещью на свете. Наступает тишина. Ты снова откидываешься на него, прикрывая глаза. Твоя рука выскальзывает из его волос, мягко ложась на его сцепленные руки на твоей груди. – Впереди же вторая, – вдруг напоминает он, – та, что по артрозу. Врач говорил. Ты зажмуриваешься, по спине пробегают мурашки. Ты знаешь. Ты прекрасно помнишь слова доктора Хейза – что эта операция была лишь первым шагом, что главный враг, артроз, требует своего, более сложного и рискованного вмешательства. – Знаю, – выдыхаешь ты, – просто… сейчас тяжело. Сложнее, чем обычно. Будто шагнула назад. – Нет, это как приседание перед прыжком – его шёпот становится ещё тише, почти стираясь в шелесте ночного города за окном, – чтобы сильнее оттолкнуться. Ты фыркаешь. Это он говорит на своём языке и, как ни странно, это работает. Эта простая метафора вдруг обретает смысл. – Ты думаешь, я смогу выпрыгнуть выше? – спрашиваешь ты, и в голосе пробивается неуверенность, которую ты так тщательно прячешь ото всех, даже от себя. – Я в тебе не сомневаюсь вообще, – произносит он, и в этих словах такая простая, безоговорочная вера, что у тебя перехватывает дыхание, – бесишь – да. Раздражаешь – конечно. Но сомневаюсь? Нет. Ты тихо смеёшься. - Дайки, правило номер один, - ты слегка качаешь головой, глупо улыбаясь, - никогда не говори девушке, что она тебя раздражает. Из груди за твоей спиной вырывается смешок. Его руки, обвившие тебя, слегка сжимаются. – Ага, – хрипит он прямо у твоего уха, и его дыхание шевелит волосы, – а правило номер два? Не рассказывать ей, что она бесит? - Особенно бесит. - Мне молчать тогда? Ты с силой киваешь, утыкаясь носом в его предплечье. - Я так не могу, - он глубже зарывается лицом в твой затылок, и ты чувствуешь, как его губы растягиваются в ухмылку на твоей коже. - Тогда… А будешь говорить «молодец»? – поднимаешь ты на него глаза, зная, что в темноте он видит лишь блеск твоих зрачков. Он издаёт нечто среднее между стоном и фырканьем. – Не выноси мозг. – Это значит «нет», – вздыхаешь ты с преувеличенной скорбью. – Это значит «посмотрим», – поправляет он, снова упирается подбородком в твою макушку. Ты хлопаешь ладонью по его предплечью, чувствуя под пальцами твёрдые, как сталь, мускулы. Прикосновение разбивает хрупкую тишину, его дыхание на секунду сбивается. – Дайки, – голос звучит сипло, – я хочу есть. Я вечером так и не поела. Он не сразу отвечает. Его подбородок приподнимается с твоей макушки, руки медленно разжимаются, освобождая тебя из тёплого кокона. Прохладный воздух гостиной тут же обволакивает тебя, заставляя вздрогнуть. Дайки приподнимается, его взгляд скользит по твоему лицу, задерживаясь на заплаканных глазах. – Ладно, – хрипит он коротко и отворачивается, чтобы спустить ноги с дивана, – что есть будем? Ты пожимаешь плечами, принимая его протянутую руку, чтобы подняться с дивана. – Не знаю. Что осталось? – Остался тот рамен, – бросает он задумчиво, придерживая тебя за талию. Твои босые ступни шлёпают по прохладному паркету, – или яиц сварить? На кухне пахнет кофе. Дайки, не включая верхний свет, щёлкает выключателем подсветки над столешницей. Мягкий жёлтый свет озаряет его скулы и растрёпанные тёмно-синие волосы. – Рамен, – быстро говоришь ты, живот сводит от голода. Ты устраиваешься на высоком табурете у кухонного острова. Дайки молча открывает холодильник, и свет от него выхватывает из темноты мощный торс в тёмной майке и расслабленную линию его плеч. Он ставит контейнер в микроволновку, и через мгновение кухню наполняет тихое гудение. Потом он протягивает руку к чайнику, включает воду, засыпает заварку в заварник – всё это он делает молча, но в этой тишине нет прежней напряжённости. Она наполнена бытовым спокойствием. Ты сидишь, подперев подбородок ладонью, и наблюдаешь, как его спина, широкая и сильная, движется в мягком свете. Замечаешь, как мышцы на его предплечьях играют под кожей, когда он ставит чайник на конфорку. Щелчок и нарастающее шипение закипающей воды – единственные звуки. Микроволновка отключается с тихим щелчком. Дайки достаёт дымящуюся миску и ставит её перед тобой, вместе с парой палочек. Аромат куриного бульона и лапши ударяет в нос. – На, – бросает он, поворачиваясь к чайнику, который начинает закипать. Ты медленно выпрямляешься и берёшь палочки. Первый кусок лапши кажется самым вкусным в твоей жизни. Теплота разливается по желудку, прогоняя ледяную пустоту, что сидела там с момента вашей ссоры. Из коридора доносится шорох, а затем тихие, шаркающие шаги. На пороге кухни возникает Сацуки. На ней надет огромный, до колен, свитер, а в руках она сжимает свой планшет, прижимая его к груди, как щит. Её глаза, затуманенные сном, широко раскрыты. – Вы чего не спите? – её голос звучит сонно. – Проголодались, – сообщает Дайки, разливая закипевшую воду по заварнику. Аромат зелёного чая смешивается с запахом рамена. Она медленно подходит ближе, её взгляд скользит по твоему лицу, по тарелке, по мощной фигуре Дайки. Она зевает, и плюхается на стул рядом с тобой. - Помирились, да? - шепчет Сацуки, легонько пихая тебя в бок локтём. Ты утверждающе мычишь, не отвлекаясь от лапши. Дайки фыркает, ставя перед тобой кружку с дымящимся чаем. Он делает то же самое для Сацуки, а потом для себя, прежде чем облокотиться о столешницу напротив. – Надоедливая, – пробормотал он в сторону Сацуки, – всё вынюхивает. – А то! – Сацуки оживилась, – я же ваш менеджер! Я должна всё знать! Или… почти всё, – она хихикнула, и твои щёки предательски вспыхнули. Ты украдкой взглянула на Дайки. Он поймал твой взгляд и его губы растянулись в лёгкой ухмылке. – Момои, – его голос прозвучал с ленивым предупреждением. – Ладно, ладно! – Сацуки подняла руки, но её глаза продолжали весело подмигивать тебе, – просто рада, что вы помирились. А то атмосфера в квартире была гуще, чем мой крем для лица. А это о чём-то да говорит! – Откуда у тебя столько энергии, Сацуки-чан? – спрашиваешь ты, постукивая палочкой по краю миски, - час ночи, а ты выглядишь так, будто только что выпила тройной эспрессо и готова штурмовать Эверест. Сацуки хихикает, подпирая подбородок ладонью и болтая ногами в мохнатых носках. – А я чувствую, когда в доме хорошая атмосфера, - она сияет ещё ярче, - и пока вы тут дулись вечером, кое-кто прислал мне очень интересное сообщение! Ты поднимаешь бровь, проглатывая очередную порцию лапши. Дайки медленно поворачивает голову. Он весь – внимание, хотя по позе и выражению лицу так и не скажешь. – Кагами, что ли, опять свой идиотский мем отправил? – проворчал он, поднося кружку к губам. – Лучше! – Сацуки с торжеством вытягивает свой планшет, её пальцы лихорадочно листают экран, – тот дом, помните? Который вам обоим понравился. Там в гостиной панорамные окна и дворик с хвойными деревьями. Так вот, - её губы растягиваются в улыбку, - хозяин согласен сдать его нам в аренду с последующим правом выкупа. Я ему все документы кинула насчёт Дай-чана и это, похоже, убедило его. Из груди Дайки доносится короткое, низкое «хм». Его глаза пристально изучают фото на экране. В них нет восторга Сацуки, но есть сосредоточенность, с которой он оценивает всё действительно важное. Его пальцы обхватывают кружку с чаем, напрягаются мышцы его предплечья. – С правом выкупа? – деловой, взвешивающий тон, – условия? – Стандартные! Ну, почти... – Сацуки вдруг замолкает, и её взгляд странно бегает. Она откашливается, – Вообще-то... хозяин сказал, что готов сделать небольшую скидку. На арендную ставку. Ты поднимаешь бровь. – Скидку? С чего бы это? - Он… э-э… из-за тебя, Юми-чан, - Сацуки неловко улыбается, - твоя нога. Костыли. Он решил побыть добродетелем. Ты замираешь на секунду. Знакомый, едкий комок стыда и неловкости подкатывает к горлу. Опять это. Опять чужая жалость, взгляд на тебя как на несчастную калеку, объект для вдохновения. Но прежде чем старые демоны успевают утащить тебя на дно, ты видишь её искреннее смущение, её страх всё испортить. И это смущение странным образом гасит твоё собственное. Из твоей груди вырывается усмешка — не горькая, а скорее озорное, полная внезапно нахлынувшего энтузиазма. – Отлично, – твой голос звенит в ночной тишине кухни. Дайки приподнял бровь, – наконец-то эти дурацкие костыли на что-то сгодились. Хоть какая-то от них польза, кроме синяков на боках! Ты стремительно протягиваешь руку через стол и хватаешь Сацуки за запястье. Твои пальцы сжимают её тонкую кость с отчаянной энергией. – Слушай, а он думает это временно? – ты прищуриваешься, изображая хитрую улыбку, и твой голос становится заговорщицким шепотом, – надо, чтобы думал, что навсегда. Может ещё скидку сделает? - Юми-чан!- она выдыхает, давясь смехом, - какой ужас! Уголок его, Дайки, рта дёргается вверх, и он медленно, почти незаметно, качает головой. - А если серьёзно, - уже спокойнее добавляешь ты, отпуская Сацуки и обхватив бокал с чаем, - мне всё равно. Дом классный. Если он хочет сделать скидку - пожалуйста. Нам же лучше. Сацуки яростно кивает, переводя взгляд обратно на экран планшета. - В среду поедем на итоговой просмотр. А потом нужно съездить в мебельный магазин! У меня есть в закладках пару вариантов! В гостиной, - её голос звенит, - мы поставим огромный диван, чтобы все могли валяться после игр! А здесь, Юми-чан, я присмотрела идеальное кресло у окна, для тебя! Ты улыбаешься её энтузиазму, но внутри что-то по-прежнему ноет тупым, знакомым эхом. Мысль о доме, о собственном пространстве, одновременно манит и пугает. Это ведь так по-взрослому. Так надолго. - Момои, - Дайки выпрямляется, убирая чашки, - хватит. Пора спать. Сацуки надувает губы, явно желая продолжить, но Дайки одним движением преодолевает расстояние между вами. Он не смотрит на тебя, его взгляд устремлён куда-то в сторону коридора, но его рука, тёплая, ложится тебе на затылок, грубовато проводя пальцами по волосам. - А ты, - он бросает взгляд на тебя, и в глазах ты видишь не раздражение, а усталую, покорную заботу, - тем более. Пошли. Ты хочешь возразить, что ещё не хочешь спать, что хочется посидеть в этой внезапно наступившей тишине и переварить всё услышанное, но его рука уже скользит с твоего затылка на плечо, мягко, но неумолимо направляя тебя в сторону гостиной. Сацуки, с неохотой выключая планшет, смотрит на вас обоих с понимающей улыбкой, которая одновременно и согревает, и смущает. - Ладно, ладно, старый ворчун, - вздыхает она, поднимаясь, - но завтра с утра садимся за бумаги! И не вздумайте проспать! Ты позволяешь Дайки подтолкнуть себя к дивану. Воздух в гостиной всё ещё густой от недавней ссоры и последующего примирения, но теперь в нём витает что-то новое - хрупкая, едва зародившаяся надежда. Мысль о доме, о том самом, с панорамными окнами и местом для баскетбольного кольца, пускает корни где-то глубоко внутри, сплетаясь с образом этого большого, невыносимого мужчины рядом. Ты опускаешься на диван, с облегчением снимая нагрузку с ноющей ноги. Дайки движется за тобой, его тень накрывает тебя целиком, отбрасывая полосу темноты в лунном свете, что струится из окна. Он не спеша устраивается рядом, пружины дивана скрипят под его весом, и ты придвигаешься ближе. Он ложится на бок, поворачиваясь к тебе лицом. Ты прижимаешься к нему, утыкаясь лицом в его ключицу, в твёрдую, тёплую впадину у основания шеи. Глубоко вдыхаешь, и этот знакомый запах действует лучше любого успокоительного. Твои руки скользят под его майку, обвивая его торс, ладони прижимаются к лопаткам, к рельефу напряжённых мышц спины. Ты впутываешь пальцы в ткань его футболки, сжимая её, словно боясь, что это хрупкое перемирие, эта внезапная тишина, может рассыпаться от одного неверного движения. Он накрывает одеялом, одно его движение - и тяжесть ткани ложится на вас. Его собственная рука, тяжёлая и властная, ложится тебе на талию, а затем скользит ниже, прижимая твои бёдра к его, стирая последние следы расстояния. Ты просовываешь свою здоровую ногу между его мощных, мускулистых голеней, чувствуя тепло его кожи и твёрдость икр. Он мягко сжимает твою ногу своими, заключая её в тёплую, надёжную ловушку. Его дыхание ровное и глубокое, оно раздувает его грудную клетку под твоей щекой, и ты подстраиваешься под этот ритм, позволяя ему укачать остатки дрожи и обиды. Его вторая рука поднимается, и его пальцы медленно вплетаются в твои волосы на затылке. Он не гладит, просто держит. Он слегка сдвигается, устраиваясь поудобнее, и его движение заставляет твоё тело сместиться вместе с ним. Твоя нога, зажатая между его, слегка двигается, пытаясь найти более удобное положение, и он ослабляет хватку, давая ей пространство, но не отпуская полностью. Ты закрываешь глаза, окончательно погружаясь в этот момент. В тепло его тела, которое, кажется, способно растопить любую боль, любую тревогу. В тяжесть его рук, которая не давит, а защищает. В этом объятии нет страсти, что грозила вот-вот вырваться наружу вечером. Сейчас есть только покой. Пронзительное, хрупкое чувство дома. Сознание начинает уплывать, границы между телом и мыслями размываются. Страхи и сомнения, терзавшие тебя весь вечер, кажутся теперь призрачными и далёкими. И ты засыпаешь, выдыхая горячий воздух на его кожу.

***

Через два дня тебе, наконец, добавили в реабилитацию бассейн. Воздух внутри спортивного комплекса был густым и влажным, пах хлоркой и мокрым кафелем. Ты хромала, но могла ходить без костылей – каждый шаг отдавался в колене привычным гулом, но это был прогресс. Ты цеплялась за руку Дайки всей тяжестью, его бицепс напрягается под твоими пальцами, становясь твоим живым, тёплым костылём. Он шёл молча, не торопясь, подстраивая свой широкий шаг под твой неуверенный, ковыляющий ритм. В раздевалке ты долго стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение в новом тёмно-синем купальнике для занятий - широкий топ и шорты в обтяжку. Кожа на освобождённой ноге была уже не бледной. Мышцы, хоть и слабые, начали прорисовываться под кожей. А вот шрам выделялся резкой линией, безжалостным напоминанием о том, что было. Ты провела по нему кончиками пальцев, чувствуя лёгкое онемение вокруг, и глубоко вздохнула, прежде чем выйти. Бассейн был огромным, его бирюзовая гладь мерцала под яркими лампами, отражая высокий сводчатый потолок. И тут же тебя встретил твой реабилитолог по бассейну – широкоплечий, улыбчивый мужчина по имени Джеймс. Дайки молча, с лёгкой усмешкой в уголках губ, пожал протянутую руку Джеймса, коротко кивнул тебе и, развернувшись, уверенным шагом направился к дальней дорожке, где и начал свою собственную тренировку – ровные, мощные гребки, рассекающие воду. Ты всё же краем глаза уловила, как несколько девушек на соседних лежаках зашептались, провожая его взглядами. Ты полностью погрузилась в занятие. Вода, прохладная и обволакивающая, стала твоим союзником. Она поддерживала тебя, снимая гравитацию, позволяя ноге двигаться свободнее, чем на суше. Джеймс терпеливо направлял тебя, его команды были чёткими и спокойными. Ты выполняла упражнения – поднимала ноги, делала махи, вращения, чувствуя, как мышцы отзываются приятным, а не изматывающим жжением. На какое-то время ты даже забыла о Дайки, о его присутствии где-то там, на соседней дорожке. Когда Джеймс наконец хлопнул тебя по плечу, объявив об окончании сеанса, ты почувствовала приятную усталость. Ты отплыла к бортику, смахнула мокрые пряди волос с лица и положила на прохладный кафель локти, позволяя телу расслабиться в воде. И тут же над тобой нависла тень. Дайки сидел на корточках на краю бассейна. Капли воды стекали с его волос по скулам и шее, исчезая на мокрой коже груди. В его глазах плескалось знакомое озорное веселье. Уголок его губ дёрнулся. – Ну что, выдохлась? – проворчал он, его губы растянулись в ухмылке. Он протянул руку и большим пальцем грубо стёр каплю с твоего носа. – Не-а, – фыркнула ты, отталкиваясь от бортика и разворачиваясь к нему спиной, чтобы опереться на него лопатками. Прохладная плитка бортика приятно холодила разгорячённую кожу, – просто расслабляюсь. Вода – это нечто. Ты вытянула под водой ногу прямо, позволив мышцам полностью расслабиться, и просто поводила ею из стороны в сторону, наслаждаясь невесомостью и отсутствием боли. Это было так просто и так прекрасно. – Странно, – произнёс он после паузы, – ты же с острова. А плавать не умеешь. - Да как-то не сложилось, - ты пожала плечами, наблюдая, как искажается твоя нога в ряби воды, - тётя ненавидела все эти шумные пляжи. Но один раз, лет в десять, она всё же сдалась под моими уговорами, и мы поехали на какое-то озеро в глуши. Ты задрала голову, глядя на его лицо, на которое падали блики от воды, танцующие на его скулах. – Представляешь? – ты улыбнулась, опуская одну руку в воду, – я так радовалась, что готова была простить даже то, что дно было не из золотого песка, а из какой-то склизкой, вонючей тины. Я плескалась, как маленькая, наверное, минут двадцать… Дайки слушал, подперев голову рукой, его локоть упирался в колено. - А потом появилась… - ты согнула два пальца, высовывая их из под воды, - во-от такая здоровая голова змеи. Совсем рядом. Больше я в это озеро ни ногой, и тётя решила, что плавательный сезон закрыт на пару лет. Дайки покачал головой. – И что? Ты убежала? – Конечно, – кивнула ты, разворачиваясь обратно лицом к бортику, – кажется, бежала по воде, как какой-нибудь мультяшный персонаж. Вся в тине, дрожащая, и ревущая навзрыд. Из его груди вырвался хриплый смех. – Настоящий боец, – пробормотал он, и в его тоне пробивалось что-то вроде одобрения, – нашла, с кем тягаться. – Ага, – парировала ты, закатывая глаза, – в отличие от некоторых, кто только и может, что на баскетбольной площадке рычать. Я в дикой природе выживала! Он наконец рассмеялся. – Так ты в итоге открыла в себе панический страх к змеям? – прохрипел он, явно получая удовольствие от истории. Ты задумалась, барабаня пальцами по краю бортика. - Наверно? Ну, в воде -да, страшно. И в траве тоже. Мало ли, вдруг ядовитая или кусачая. А так спокойно отношусь. В зоопарке как-то держала питона, было прикольно. Дайки улыбнулся. Он наблюдал за тобой ещё мгновение, его взгляд скользнул по твоему лицу, по мокрым волосам, прилипшим к щекам, и, наконец, он медленно выпрямился во весь свой внушительный рост. Он протянул к тебе руку. – Ладно, хватит на сегодня страшных змей, – произнёс он коротко, – поехали домой. Ты кивнула, и твои пальцы встретились с его. Хватка была твёрдой, но не сжимающей, просто надёжной опорой. Он легко потянул на себя, помогая тебе подняться из воды и встать на кафель. Прохладный воздух тут же обдал кожу мурашками. Ты постояла секунду, перераспределяя вес, чувствуя, как вода стекает с тебя тяжёлыми каплями. – Живая, – хрипит он, всё ещё не отпуская твою руку, его взгляд скользит по твоей фигуре, оценивающе, – и даже без змеиных укусов. – Пока что, – парируешь ты, наконец высвобождая свою руку и проводя ладонями по лицу, смахивая воду, – но кто знает, что ждёт в раздевалке. Может, там притаилась очередная твоя поклонница с табличкой «женись на мне». Он фыркает, разворачиваясь и направляясь к скамейке, где оставил своё полотенце и сумку. – Надоедливые, – бросает он через плечо, но ты точно знаешь, что его ухмылка сейчас стала ещё шире, – одной хватит. Ты подбираешь с бортика своё полотенце и, обернув вокруг плеч, делаешь первый шаг по мокрому кафелю, чувствуя приятную лёгкость вместо скрипучей боли. Дорога домой прошла в лёгком подшучивании Ключ щёлкнул в замке, и ты, опираясь на косяк, переступила порог. В квартире царила непривычная тишина – ни щёлканья клавиатуры Сацуки, ни её звонкого голоса, доносящегося из-за двери. – Ушла, – констатировал Дайки, проходя мимо тебя в гостиную и бросая ключи в прихожей, – наконец она переключилась на Тецу. Задолбала с этим контрактом. Ты улыбнулась. Отсутствие Сацуки создавало странное вакуумное пространство, наполненное мерцанием городских огней за огромным окном и тихим гулом кондиционера. Ты приволакивала ногу, но боль была приглушённой, далёкой, как эхо из другого помещения. Бассейн и таблетки сделали своё дело – мышцы были расслаблены, сустав не ныл, только изредка напоминал о себе, в особо резких движениях. – Кто первый? – спросил Дайки, уже скидывая мокрую от пота майку. Его смуглая кожа лоснилась при свете торшера, подчёркивая каждый рельеф мощного торса. – Иди, – кивнула ты, открывая холодильник, но он, проходя, легко шлёпнул тебя ладонью по ягодице, – эй! – Мне тоже разогрей чего-нибудь, – парировал он, исчезая в коридоре, и ты услышала, как через минуту шипит вода в душевой кабине. Ты смущено фыркнула, но послушно поставила в микроволновку второй контейнер с ужином. Пока он купался, ты с жадностью съела свою порцию и раскинула на диване мягкие пледы и подушки, создав подобие гнезда. Он вышел промокший, в штанах, с каплями воды, стекающими по смуглой спине с полотенцем, наброшенное на плечи. Его волосы, ещё мокрые, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Ты потянулась в душ следом, и когда вернулась, в старой хлопковой майке и шортах, он уже лежал на диване, откинувшись на подушки, и ленивым движением большого пальца листал что-то на телефоне. – Фильм будем смотреть? – спросила ты, плюхаясь на своё привычное место на диване и подтягивая под себя ноги. Мягкая ткань дивана приняла тебя с обволакивающим комфортом. Дайки кивнул, убирая телефон. Он взял пульт и пролистал меню, остановившись на каком-то кричащем голливудском боевике с яркими взрывами на постеру. – Этот идиотский? – уточнил он. – Идеально, – ухмыльнулась ты, устраиваясь поудобнее и закидывая ноги ему на колени. Он не удивился, лишь положил свою тяжёлую ладонь тебе на голень, его большой палец начал медленно водить по коже чуть выше щиколотки. На экране начались бессмысленные погони и перестрелки, но ты почти не следила за сюжетом. Ты следила за его рукой, за тем, как его подушечки скользят по твоей коже. Невесомость в ноге и общая расслабленность делали своё дело. Ощущение безопасности, это тёплое, тяжёлое присутствие рядом, размягчило все внутренние защиты. Ты провела ладонью по своему бедру, чувствуя под пальцами упругую мышцу, и позволила мысли, долго дремавшую на задворках сознания, наконец вырваться наружу. – Дайки? - голос прозвучал тише, чем ты ожидала, слегка хриплый от расслабленности. – М-м? – он не отрывал взгляда от экрана, где главный герой эффектно разбивал чью-то машину. – А как у нас... это будет? – ты почувствовала, как по щекам разливается жар, но не отводила взгляда от его профиля, – в смысле... секс. Его рука перестала поглаживать твою щиколотку. Взгляд медленно оторвался от экрана и скользнул по твоему лицу. В его глазах мелькнуло любопытство. – Что «как»? Обычно люди снимают одежду. Или у тебя другой сценарий? Ты фыркнула, опуская взгляд на свои босые ступни на его коленях. – Не умничай. Ты же понял. – С чего вдруг спросила? – его большой палец снова начал медленно водить по твоей голени, но теперь это движение кажется более осознанным. Ты пожимаешь плечами, шевеля пальцами на ногах. – Просто… Ноге лучше. С каждым днём. А сегодня после бассейна… – ты делаешь паузу, подбирая слова, – сегодня вообще боли нет. Просто… лёгкость. Он не отвечает сразу. Медленно выдыхает, его грудь поднимается и опускается. Ты следишь, как его рука перемещается выше по твоей голени. – Понятно, – наконец произносит он, – значит, решила, что пора. – Не то чтобы «пора»… – начинаешь ты защищаться, - не здесь. Не на диване, и уж точно не в той комнате. Может быть, когда переедем в дом? Он усмехнулся с пониманием. Его рука легла тебе на оголенное колено, полностью скрывая её своей ладонью. Большой палец принялся водить по коленной чашечке медленными, круговыми движениями. - Но сначала, - продолжаешь ты, поднимая голову и ловя его взгляд, - ванна. Когда переедем. Я буду отмокать там минимум два часа, пока не стану похожа на сушенный чернослив. Потом мы с Сацуки протестируем кухню, и тебя на выдержку наших кулинарных творений. И только после этого уже исследование новых границ! У тебя как раз будет время, - ты на секунду задумываешься, вспоминая, что в том доме практически нет мебели, - обустроить спальню, чтобы там было уютно. С моей помощью, конечно, - лёгкая улыбка трогает уголки твоих губ, - для тебя, наверно, кольцо и мяч - это уже уют. Его губы растягиваются в ответной улыбке - заинтересованной и… тронутой. Глаза, полуприкрытые в полумраке гостиной, светятся тёплым отблеском от экрана телевизора. – Кольцо и мяч - это базовый минимум, – он поворачивается к тебе всем корпусом, немного смещая твои ноги у себя на коленях в сторону, – ладно. Как раз успеем большую кровать поискать, чтобы я не свалился. Его взгляд теряется где-то за твоим плечом, будто он мысленно расставляет мебель в несуществующей пока спальне. - Так… - начинаешь ты тихо, снова привлекая его внимание, - как всё будет? На этой большой кровати, - со смешком добавляешь ты в конце. – А что ты знаешь? – его взгляд буравит тебя, выискивая каждую тень неуверенности, – только ту слащавую хрень, что показывают в порно? Ты морщишься. Он, как всегда, попал в самую точку. Твои познания и правда ограничивались нелепыми, преувеличенными сценами, которые только вызывали больше вопросов, чем давали ответов. – Ну... – начинаешь ты, чувствуя себя совершенно глупо, – да? Там всё всегда идеально. Никакого стеснения, никаких неловких моментов. Все тела… идеальные. И все знают, что делать. И всё происходит быстро, красиво, с правильными углами и… – ты замолчала, понимая, как это всё звучит абсурдно в контексте вашей жизни, и твоего тела со шрамом. Он наблюдает за тобой ещё мгновение, его черты смягчены. Затем он медленно выдыхает, и его рука поднимается выше на бедро, согревая. – Часто порно почти как фильм. Хотя, смотря какое… - он задумчиво хмыкает, - реальность – это когда ты пытаешься снять лифчик и не можешь расстегнуть проклятую застёжку. Или когда внезапно сводит ногу. Или когда ты так нервничаешь, что не встаёт, или, наоборот, всё слишком быстро. Ты широко раскрыла глаза. Сложно было представить этого могучего, самоуверенного человека в такой уязвимой и нелепой ситуации. – Правда? – не удержалась ты. – Со мной – нет, – он усмехнулся, и его глаза блеснули знакомым вызовом, – а так – бывает. У Сакураи такие подробности надо узнавать. Он как-то жаловался. Идиот перебрал на вечеринке после игры. Ты не можешь подавить смешок. Перед глазами сразу всплыл тот бедный парень, который, кажется, боялся собственной тени. И выглядел всегда напряжённым. Звук твоего смеха мягко раскалывает напряжённость. - У меня иногда сводит ногу, - лениво добавляешь ты, надавливая пальцами на мышцу бедра возле его руки. - Знаю, - он кивает, - если сведёт, то остановимся. Сделаем массаж, разомнём. Продолжим, когда пройдёт, - он сказал это так просто, будто речь шла о растяжке после тренировки. Его пальцы сжали твоё бедро, сильные и уверенные, - ты же на реабилитации делаешь упражнения. На растяжку. На укрепление мышц вокруг сустава, - он поднял вторую руку с твоей голени, укладывая её на другое твоё бедро, здоровое, - ну, так вот. Чем сильнее мышцы, тем стабильнее сустав. Меньше риска, что ёкнет в неподходящий момент. И тем больше... вариантов становится доступно. Но нагрузку с колена уберём или распределим её. Подушки, валики… - поспешно добавил он, немного потянув тебя на себя. Твои бёдра приблизились к его, голени съехали чуть дальше, свисая уже с края его колен. Ты опёрлась на локти сзади, смотря на него снизу вверх. – Сначала – прелюдия, – начал он так же прямо и бесстрастно, – долгая. Чтобы ты полностью расслабилась. Иначе будет больно. Твоё тело... – его взгляд скользнул вниз, по твоей ноге, – и так в стрессе. Ему нужно дать время настроиться. – Настроиться? – переспросила ты, под его пальцами по коже бегут мурашки. – На удовольствие, – уточнил он, – всё начинается не там, внизу. А здесь, – он отпустил твою одну ногу, поднимая руку и проводя пальцем от твоего виска по щеке к шее, едва касаясь кожи, – ты должна хотеть. И доверять. – Я доверяю, – выдыхаешь ты сразу, и это признание, такое тихое, кажется громче любого взрыва на экране. Оно висит в воздухе между вами. Его рука опускается от твоего лица на талию, ладонь ложится на ребра, большой палец проводит по нижнему краю твоей майки. - Вижу, - он прикрывает глаза на мгновение, бегло бросая взгляд на твой шрам, - дальше. Смазка, - добавил он совершенно бесстрастно, - обязательно. Я куплю. Даже если тебе кажется, что всё и так готово. Твоё тело может подвести из-за стресса или лекарств. Ты молча кивнула, глотая слюну. - И насчёт лекарств, - он продолжает, слегка сжимая твою талию, - ты пьёшь таблетки, я знаю. Они же не только цикл смещают? – Они… – ты начинаешь и сама слышишь, как голос срывается на шепот. Отводишь взгляд в сторону, к мерцающему экрану, где бессмысленно грохочет очередной взрыв, – они и противозачаточные, да. Большинство гормональных так работают. – Понятно, – он наклоняется ближе, – и из-за них у тебя пропал твой запах. Это сказано не как вопрос. Простое, оголённое, вырвавшее наружу утверждение. Ты чувствуешь, как по щекам разливается жар, смесь стыда и уязвимости. Это казалось такой мелочью на фоне боли, операций и страха за будущее, но в тоже время это было частью тебя всю жизнь. Твой собственный, едва уловимый запах – часть тебя, которая исчезла, растворилась в химическом коктейле таблеток. – Да, – выдыхаешь ты, поднимая руки и цепляясь за его широкие плечи, – совсем. Это странно. Иногда кажется, что теперь я пахну только потом и лекарствами. Он не отвечает сразу. Его рука скользит с твоей талии на спину, ладонь ложится между лопаток, тёплая и тяжёлая, прижимая тебя чуть ближе. Он приникает лицом к твоей шее, прямо к тому месту, где пульсирует жилка, и глубоко, шумно вдыхает. Его дыхание обжигает кожу, и ты невольно вздрагиваешь, чувствуя, как всё тело напрягается. – Ничего, – выдыхает он прямо в кожу, и его губы слегка шевелятся, касаясь её, – я помню твой запах, – его слова такие тихие, что их почти поглощает грохот взрывов с экрана, – был не сладкий. Наоборот, как свежая трава. С чем-то терпким, – он снова вдыхает, и это движение кажется тебе более интимным, чем любой поцелуй. От этих слов в груди что-то сжимается – тёплое и острое, как щепка. Ты прижимаешься лбом к его виску. – Правда? – шепчешь ты, и голос дрожит от внезапно нахлынувшей нежности. – М-м, – он коротко кивает, его щека трётся о твою, – так что не парься. Он отстраняется, чтобы встретиться с твоим взглядом. – Ладно, назад к делу, – его тон снова становится практичным, – таблетки. И мы оба проверялись. Так что можно без презервативов, если хочешь. В этой фразе нет давления, только вопрос, оставляющий тебе пространство для выбора. Ты киваешь. Дайки, как спортсмен, постоянно проходил медицинское обследование. Твои же анализы были нацелены на успешную операцию. Так что вы оба были изучены чуть ли не досконально. – А если будет больно? – прошептала ты. Его рука на твоём бедре сжалась чуть сильнее, уже не лаская, скорее успокаивая. – Скажешь. Сразу. И всё остановится. Без обид, без вопросов, – его взгляд был твёрдым и серьёзным, – это правило номер один, Юми. Ты говоришь «стоп» – всё заканчивается. Поняла? Ты снова кивнула, отводя взгляд на его руку на своём бедре. - Но не должно, - добавляет он, ухмыляясь, - мы будем двигаться медленно. Прелюдия, помнишь? - его взгляд скользит вниз по тебе, задерживаясь на контрасте твоих бёдер рядом с его, а потом снова возвращается к твоему лицу, - и я тебя подготовлю пальцами. Воздух застревает у тебя в лёгких, превращаясь в маленький, колючий комок. Ты замираешь, уставившись на его руку на твоей ноге. – Что? – твой голос срывается на хриплый шёпот. Ты невольно сжимаешь пальцы на его плечах, впиваясь в твёрдые мускулы. Дайки фыркает, и его грудь слегка вздрагивает. Ты поднимаешь взгляд и видишь его ухмылку – медленную, полную тёмного удовольствия от твоей реакции. – Что? – весело спрашивает он, - пальцами, Юми. Пока ты не будешь готова принять меня полностью. Ты видела, я не маленький. По другому никак. Ты молча глотаешь, жар заливает щёки, шею, грудь. Ты представляешь его пальцы – эти самые, большие, с проступающими венами, – и это представление заставляет что-то ёкнуть глубоко внизу живота, смесь страха и щекочущего любопытства. - О боже, - ты утыкаешся лбом в его предплечье, прикрывая глаза. - Напомнить, что ты сама хотела узнать, как всё будет? - в его тоне всё ещё сквозит веселье, но голос стал тише. - И… это займёт много времени? – спросила ты, уже представляя себе долгие, мучительные минуты смущения. – Столько, сколько потребуется, – он пожал плечами, – может, пять минут. Может, двадцать. Зависит от тебя. От того, как ты будешь расслаблена, – он наклонился ближе, и его дыхание снова опалило твою кожу, – и возбуждена. Чем больше ты этого хочешь, тем легче и быстрее всё пройдёт. Ты вздрагиваешь, не от страха, а от интенсивности этих слов, от той ответственности, что в них заключена. Он говорит не как мальчишка, жаждущий быстрой награды, а как мужчина, готовый вложить время и силы в то, чтобы твой первый настоящий опыт был идеальным. – А что мне делать? – тихо спрашиваешь ты, снова открывая глаза и встречаясь с его взглядом, – я же... не знаю. Могу всё испортить. – Ничего не «делай». Просто чувствуй. Я подскажу, если что. Прикасайся ко мне, обнимай. Говори, если что-то не так. Или если нога заболит. Всё просто, Юми. Не усложняй. – Знаешь, – пробормотала ты неожиданно, – вообще-то, у меня в фантазиях это всё было романтично, слащаво и страстно. А ты… ты своими «смазками» и «спазмами» просто разрушаешь мои невинные грёзы, Аомине Дайки. Из его груди вырвался низкий смешок, который ты так любила. Его рука сжала твоё бедро. – Твои грёзы – дерьмо, – проворчал он беззлобно, – пересмотрела своих дорам. Ты заливаешься смехом, твой живот сжимается, а голова откидывается на подлокотник дивана. – Дорамы – это круто! – выдыхаешь ты, когда смех наконец отпускает, и ты тыкаешь пальцем в его твёрдую грудную клетку, – и ты просто ничего не смыслишь в современных шедеврах, невежда. Там есть всё: и страсть, и драма, и персонажи, над которыми можно рыдать в три ручья. В отличие от твоих бесконечных повторов игр с Кагами. Твой взгляд скользит по его лицу, по знакомому выражению ленивого превосходства, которое сейчас смягчено твоей реакцией. Ты не отпускаешь его плечи, чувствуя под ней напряжённые мускулы. Ноги, закинутые на его бёдра, кажутся правильными в этом положении. – Шедевры, – передразнивает он, – где все падают в обморок от одного взгляда и объясняются в любви под сакуру. Реальность куда интереснее. Ты чувствуешь, как по щекам разливается жар, но не от смущения, а от нарастающего возбуждения. Эта близость, его вес, нависший над тобой, его практичные, лишённые романтики слова о том, что ждёт вас впереди, – всё это заставляет сердце биться чаще, а в низу живота закипает тревога, смешанная с нетерпением. – Может, и так, – соглашаешься ты, и твой голос звучит тише, приглушённо. Ты позволяешь спине полностью расслабиться, погружаясь в подушки, и слегка приподнимаешь таз, ища большего контакта с его бёдрами, – но в дорамах хотя бы не говорят про смазку и спазмы. Его губы растягиваются мягкой улыбке, которая заставляет твоё сердце кувыркаться. Он опускает голову ниже, и его нос слегка трётся о твой висок. – Надоело? – шепчет он, – могу замолчать. – Нет, – быстро отвечаешь ты, запуская пальцы в его волосы, – просто... перевариваю. – Тогда, – его рука скользит с твоего бедра на талию, задирая край майки, и его пальцы прикасаются к оголённой коже, – предлагаю потренироваться. Ты глупо моргаешь. – Что? – вырывается у тебя, и голос звучит выше обычного. Дайки поднимает голову, отрывая взгляд от тебя. Его глаза скользят к электронным часам возле телевизора, которые тихо светятся в полумраке. Он задерживает взгляд на пару секунд, вычисляя, а затем возвращается к тебе. – Сацуки не будет ещё минимум два часа, – произносит он, - так что время есть. Он не ждёт ответа. Его голова снова опускается, губы касаются твоего виска. Нежно. Затем ещё одно прикосновение, чуть ниже, на скуле. Его дыхание горячее, оно обжигает кожу. Это медленное, методичное движение. Он даёт тебе время. Пространство, чтобы оттолкнуть его, сказать «нет», или просто осознать, что происходит. Ты зажмуриваешься, пытаясь собраться с мыслями. Всё смешалось – остаточная расслабленность после бассейна, тепло его тела, практичные подробности, которыми он засыпал тебя минуту назад, и теперь это… это внезапное воплощение теории в практику. – Я… – твой голос срывается, – я не… в душе не готовилась особо. К такому повороту. Это не отказ. Это признание, вырванное самой ситуацией. После бассейна ты чувствовала себя уставшей, разморенной, и мысль о какой-то подготовке даже не приходила в голову. Ты не особо тщательно побрилась, и теперь эта бытовая, глупая деталь кажется огромным, нелепым препятствием. Дайки замирает на секунду, его губы останавливаются у самой мочки твоего уха. Ты чувствуешь, как его дыхание, тёплое и ровное, смешивается с твоим прерывистым. Затем из его груди вырывается низкая усмешка. Он не смеётся. Он просто… понимает. – И что? – он отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться с твоим взглядом, – мне всё равно. – Но… – Юми, – обрывает он, его рука на твоей спине чуть сжимается, – это же я. Не какой-то незнакомец с обложки. Я видел тебя больной, в поту, в слезах. Думаешь, какая-то мелочь меня сейчас остановит? Щемящее, тёплое чувство благодарности подступает к горлу. Ты медленно выдыхаешь, и часть напряжения уходит вместе с этим выдохом. – Просто… я нервничаю, – признаёшься ты, наконец поднимая на него взгляд. Твои пальцы разжимаются на его плечах, гладя напряжённые мускулы и еле заметные следы на коже от собственных пальцев. – Знаю, – он кивает, коротко и просто, – никто не торопит. Его рука на твоей талии начинает успокаивающее движение большим пальцем по рёбрам. - Ладно, - выдыхаешь ты, высвобождая свою ладонь из его волос, - убедил. Давай попробуем. Он усмехается. Медленно приподнимается, его тень накрывает тебя целиком, отрезая от призрачного света телевизора. Воздух сгущается, наполняясь тихим ожиданием. Он неспешно возвращается в сидячее положение, и его рука с твоего бедра тянется к пульту. Щелчок оказывается оглушительно громким в внезапной тишине, и комната погружается в полумрак, нарушаемый светом торшера возле дивана и лампочек с кухни. Он аккуратно, почти церемонно, стягивает твои ноги со своих колен, приподнимаясь и укладывая их на тёплую от его тела ткань дивана. Пружины тихо скрипят под его весом, когда он перемещается, его колени опускаются по бокам от твоих ног, мягко ограничивая, но не сковывая. Он снова нависает над тобой, опираясь на руки, и его пряди падают ему на лоб. – Ладно, – его голос сосредоточенный, – для начала разберёмся с этой грудью. - А что с ней? - ты опускаешь взгляд с лёгким растерянным смешком, где из под футболки вырисовывались чёткие возвышающиеся контуры. Твоя грудь была не самой выдающейся – аккуратная, что-то ближе к третьему размеру, всегда казавшаяся тебе вполне обычной. В мешковатых футболках так её вообще не видать. Но под его пристальным взглядом она вдруг ощущалась невероятно обнажённой и уязвимой даже через ткань майки. - Я её не видел, - бурчит Дайки, просовывая две свои широкие ладони под ткань твоей футболки, почти полностью обхватив твою талию. Воспоминание ударило с внезапной силой. Признание в любви. А потом твоя рука грубо легла на его лицо, скрывая его взгляд, пока ты лихорадочно натягивала футболку. Абсурдность той ситуации, твоё дикое смущение и его хриплый, заразительный смех, который тогда заставил тебя покраснеть до корней волос. Ты тихо прыснула, и этот звук – нечто среднее между смехом и всхлипом – вырвался наружу помимо твоей воли. Дайки наблюдает за тобой, и ты видишь, как уголки его губ дёргаются вверх, растягиваясь в медленную, понимающую ухмылку. Его глаза смягчаются этим редким, нежным весельем. Ладони мягко скользнули с твоей талии на спину под футболкой. Ты приподнялась на локтях, создавая пространство, и почувствовала, как его пальцы нашли крошечную застёжку твоего лифчика. Он расстегнул её одним точным движением, и металлические крючки отпустили своё напряжение. Дайки тут же наклонился, приникнув губами к чувствительной коже твоей шеи, чуть ниже мочки уха. Его дыхание было горячим и влажным, оно обжигало и заставляло мурашки пробежать по всему твоему телу. Ты выдохнула, твои пальцы сами собой впутались в его волосы, прижимая к себе. Ты закрыла глаза, полностью отдавшись ощущениям – его вес, нависший над тобой, его запах, и это горячее дыхание на шее. Он не спешил. Его губы скользили по твоей коже, оставляя невидимые следы, то нежные, как прикосновение пера, то более властные, с лёгким посасыванием, от которого внизу живота всё сжималось в сладкий комок. Ты слышала, как его собственное дыхание стало глубже, слегка участилось, и это предательское изменение ритма заставляло сердце колотиться где-то в горле. Затем его руки снова зашевелились. Он вытащил их из-под твоей футболки, его пальцы зацепили тонкие лямки лифчика на твоих плечах. Он стал стягивать их вниз. Ты поняла его намерение и, не выпуская его голову из объятий, согнула одну руку, просовывая локоть под ткань футболки и помогая стянуть эластичную ленту с плеча. Движение было неловким, немного комичным. Ты повторила то же самое со второй рукой, и лямки беспомощно сползли по твоим рукам. Дайки снова просунул руку под подол твоей футболки, его пальцы нашли освободившийся бюстгальтер и вытащили его наружу. Он на мгновение задержал взгляд на клочке белой ткани в своей руке, прежде чем отбросить его с дивана. Ты проследила за её полётом краем глаза, чувствуя, как по щекам разливается новый румянец. Было и смешно, и смущающе, и невероятно возбуждающе. Твой взгляд упал на собственную грудь. Тонкая хлопковая ткань футболки теперь плотно облегала тебя, не скрывая ничего. Через неё отчётливо проступали очертания твоих сосков, уже твёрдых и чувствительных от его ласк и собственного возбуждения. Они вырисовывались двумя набухшими точками на светлой ткани. Дайки чуть отстранился, скользнув взглядом вниз. Его глаза с жадностью изучали тебя. Он медленно, выверяя каждое движение, опустил голову и приник губами к тому месту, где под тканью угадывался твёрдый кончик твоего соска. - Мгх… - ты судорожно выдохнула, почувствовав горячее прикосновение его рта через футболку. Это было ново. Рука в его волосах сжалась, и ты услышала, как он одобрительно замычал. Его рука скользнула под твою футболку, и на этот раз его пальцы прикоснулись к обнажённой коже твоего живота. Ты вздрогнула. Он медленно водил её вверх, к рёбрам, и ты задержала дыхание, ожидая, предвкушая. Он разомкнул губы, слегка надавливая языком на чувствительный бугорок. Ткань становилась мокрой от его слюны, и трение становилось всё более назойливым, даже болезненным. Оно щипало нежную кожу, и это острое, слегка раздражающее ощущение начало перевешивать удовольствие. Ты мягко потянула его за тёмно-синие пряди. Он немедленно отпустил твой сосок, разжав губы. По коже пробежали мурашки от внезапной прохлады. Он снова приник к твоей шее, к тому месту под челюстью, где пульс бился бешеным ритмом. Наконец, его пальцы скользнули выше и обхватили твою грудь. Ты снова выдохнула, и горячий воздух качнул несколько тонких прядей его волос у твоего подбородка. Его рука казалась такой огромной на твоём небольшом размере, его большой палец тут же нашёл твой сосок и начал водить по нему медленными, круговыми движениями. Ты сглотнула, закинув голова назад, упираясь затылком в подушки, позволяя этому удовольствию отозваться внизу живота. Его тело сместилось выше. Мощная нога приподнялась и осторожно просунулась между твоих бёдер. Колено его упёрлось в диван между, и ты инстинктивно слегка раздвинула ноги, позволяя ему занять это пространство. Но в тот же миг он замер. Его губы оторвались от твоей шеи, взгляд скользнул вниз, к твоей ноге, к тому месту, где выделялся яркой полосой свежий шрам. Он не произнёс ни слова, но вопрос висел в воздухе. Его брови были слегка сведены, в глазах читалась не привычная скука, а сосредоточенная внимательность. Он проверял тебя. Считывал малейший признак дискомфорта, который не был связан с тем, что происходило между вами. - Всё нормально, – выдохнула ты, – правда. Не болит. Он изучал твоё лицо несколько секунд, его взгляд искал малейшую тень лжи. Но ты смотрела на него прямо, и вся твоя уверенность, вся готовность была в этом взгляде. Наконец, он кивнул, коротко, и напряжение медленно покинуло его плечи. - Ладно, - хрипло выдохнул он, и в его голосе снова пробились знакомые нотки нетерпения, - снимем футболку. Ты кивнула и потянулась за подолом. Но он был быстрее. Его руки схватили ткань у твоих бёдер и одним уверенным движением потащили наверх. Ты приподнялась, помогая ему, и через мгновение футболка полетела с дивана, присоединившись к брошенному лифчику. Вечерний воздух гостиной коснулся твоей оголённой кожи. Твоя рука инстинктивно дёрнулась в порыве прикрыться, но ты с силой остановила её, обхватив предплечье Дайки. Он замер, смотря на тебя. Его глаза, горящие в полумраке, медленно скользили по твоему обнажённому торсу, по плоскому животу, по изгибам талии, по рёбрам, вырисовывающимся под бледной кожей, и наконец остановились на твоей груди, глубоко поднимающейся под твоим вздохом. Его рука снова накрыла твою грудь, мягко сжимая твой сосок между пальцами. - Вот и они, - хрипит он, и в его голосе слышится торжество. - Вас оставить? - вырывается у тебя, и голос звучит немного дрожаще от смеха и смущения. Он смотрит на тебя с удивлением. Из его груди вырывается смешок, который, кажется, вибрирует в самом воздухе между вами. Он опускает лоб на твоё плечо, его мощное тело слегка вздрагивает от сдержанного смеха. – Юми, – бормочет он прямо в твою кожу, – ты всегда найдёшь, что ляпнуть. Ты не успеваешь ничего ответить, как он отрывается от твоего плеча, опускаясь ниже и захватывая губами другой твой сосок. Это было не так, как через футболку. Это было горячо, мокро, шершавый кончик его языка скользил по напряжённой коже, и ты невольно чуть выгибаешься. Дрожь, острая и мгновенная, проходит по всему телу, когда он слегка прикусывает упругий бугорок, заставляя его пульсировать в такт бешеному ритму твоего сердца. Твои ноги инстинктивно сомкнулись, обхватывая его бедро, пытаясь справиться с нарастающим давлением глубоко внутри. - Ты здесь… чёрт… чувствительна, – его голос густой от возбуждения, прорывается прямо у твоей груди, и горячее дыхание обжигает влажную кожу. Твои пальцы, всё ещё впутанные в его волосы, сжимаются сильнее, прижимая его лицо к себе, и ты чувствуешь, как его губы растягиваются в ухмылку прямо на твоей коже. Самодовольный идиот. Свет торшера отбрасывает длинные, пляшущие тени на его мощную спину, на играющие под кожей мускулы плеч. Ты судорожно выдыхаешь, и всё твоё существо сужается до этих двух точек невыносимого, щекочущего удовольствия. Его рука с твоей груди медленно скользит вниз, по ребрам, к животу. Пальцы вдавливаются в мягкую кожу, и ты напрягаешься. Он не спешит, позволяя тебе привыкнуть к его прикосновению, к его весу, нависшему над тобой. Его колено слегка надавливает, и ты чувствует мгновенно ответный пульсирующий жар между ног. Ты растерянно проводишь рукой по его плечу. Всё твоё внимание сейчас сконцентрировалось на его кончиках пальцах, аккуратно, совсем чуть-чуть, проскользнувших под шорты. Он отпускает твой сосок, приподнимая голову, чтобы встретиться с тобой взглядом. В его глазах ты видишь лишь терпение и внимание. - Юми, - он ловит твою руку, ту, что бесцельно лежала на его плече, и прижимает её к своей груди. Ты чувствуешь под ладонью твёрдые, рельефные мышцы, горячую кожу и бешеный стук его сердца, - вот, - хрипит он, - прижми. Или гладь. Можешь вцепиться в спину. - Хорошо, - шепчешь ты, глубоко вдыхая. Твои пальцы скользят вверх, пока кончик указательного не задевает твёрдый, маленький узелок его соска. Дайки замирает на мгновение, его дыхание прерывается. Мышцы его живота рефлекторно напрягаются, а в его глазах, прищуренных в полумраке, вспыхивает смесь удивления и одобрения. Он наклоняется. Его губы, слегка шершавые, прикасаются к уголку твоего рта. Ты поворачиваешь голову, ловя его губы своими, отвечая без слов. Его рот горячий и влажный, он движется против твоего с такой нежностью, что у тебя перехватывает дыхание. Ты отвечаешь ему, сминая его губы своими, чувствуя, как они податливы. Его большой палец проскальзывает под эластичную ткань, касаясь кожи твоего бедра. Ты издаёшь сдавленный звук прямо в его рот, смесь удивления и предвкушения, когда его подушечки пальцев проходят по чувствительной коже внутренней стороны бедра. Он ладонью прижимает твоё бедро к дивану, мягко, но недвусмысленно раздвигая твои ноги, давая себе больше пространства. Он глубже входит в поцелуй, его язык проводит по твоей нижней губе, требуя большего, и ты открываешься ему с вздохом, который больше похож на стон. Ощущение его нижней губы между твоих заставляет что-то трепетно сжаться глубоко внутри. Твоё сердце колотится где-то в горле, его ритм сливается с бешеным стуком его сердца, который ты чувствуешь через свою ладонь, прижатую к его груди. Ты отрываешься от его губ, чтобы судорожно вдохнуть воздух. Его пальцы достигают самой чувствительной части твоего бедра, где кожа особенно нежная, и он замирает. Ты чувствуешь, как его тело напрягается над тобой, каждая мышца застыла в ожидании. Его глаза в полумраке кажутся почти чёрными, зрачки расширены, поглотив радужку. - Нормально? - Да… - ты киваешь, щёки пылают. Твой взгляд падает на его руку, скрытую тканью твоих шорт, и ты снова представляешь его пальцы. Щемящая волна снова скручивается внизу живота, пуская мелкую дрожь по бёдрам. Он медленно продвигает руку дальше. Его пальцы находят промежность твоего нижнего белья, тёплую, влажную от твоего возбуждения. Ты издаёшь тихий, жалобный звук, когда его большой палец упирается в кость лобка, а остальные пальцы ложатся ниже, на самую чувствительную разгоряченную часть, прикрытую лишь тонким слоем хлопка. Ты видишь, как мышцы его челюсти напрягаются, будто он что-то обдумывает, взвешивает. – Хочешь попробовать по-настоящему? – его голос прозвучал низко, у самого твоего уха. Он не отрывал взгляда от твоего лица, – не вот это вот… – он слегка надавил, заставляя ткань врезаться в нежную кожу, – а чтобы палец был внутри. Сердце ёкнуло, отозвавшись гулким эхом где-то глубоко внизу живота. – А… смазка? – выдохнула ты, и голос прозвучал слабо и неуверенно, – ты же сам говорил… Он фыркнул, но звук этот был не насмешливый, а скорее… нежный. Грубовато-нежный, как всё в нём. Его пальцы под твоими шортами шевельнулись, мягко перебирая влажную ткань. – Для пальца, – его голос опустился до интимного шёпота, – того, что тут уже есть, вполне достаточно. От этих слов по телу пробежали мурашки, и ты почувствовала, как мощная волна жара заливает щёки и шею. Это было так откровенно. Ты молча смотрела на него, на его лицо, освещённое призрачным светом с кухни. Его острые скулы, влажные от пота пряди, упавшие на лоб, и эти синие-синие глаза, которые сейчас видели тебя насквозь. Он ждал. С невероятным для него терпением. Ты медленно, почти незаметно, кивнула. Его губы снова дрогнули в ухмылке, и в его взгляде вспыхнуло что-то тёплое и торжествующее одновременно - Отлично. Меняем планы. Его пальцы начинают двигаться - медленные, круговые движения прямо по тому месту, где всё твоё существо сосредоточилось в пульсирующий узел желания. Ткань становится барьером и проводником, трение от его движений одновременно щекотно и невыносимо приятно. Твоя рука, лежавшая на его груди, сползает вниз, скользит по его напряжённому животу, чувствуя, как под твоими пальцами вздрагивают мышцы. Он наклоняется чуть ниже, прижимаясь, и твои чувствительные соски скользят по его голой, потной груди, и новая волна дрожи прокатывается по телу. Ты утыкаешься лицом в его шею, твои ладони скользят по его бокам к спине, обнимая. Его пальцы находят край твоих трусов. Он не стаскивает их, просто просовывает руку внутрь. Тихий, сдавленный стон застревает в горле, когда его пальцы касаются обнажённой кожи. Ощущение заставляет тебя вздрогнуть всем телом. Это совсем не то, что через ткань. Это прямое, оголённое прикосновение. Его подушечки скользят вдоль всей твоей влажной щели. Движение медленное, исследующее, полное какой-то тёмной, сосредоточенной концентрации. Твоё тело отзывается само, без твоего разрешения. Бёдра инстинктивно поддаются навстречу его руке, ища большего давления, более глубокого прикосновения. Он чувствует это и издаёт одобрительное ворчание прямо у твоего уха. От этого шёпота у тебя внутри всё сжимается. Дайки не медлит, мягко прижимая средний палец к твоему входу. Ты замираешь, впиваясь пальцами в его спину, чувствуя, как под твоими ладонями вздрагивают каждое мышечное волокно. Он наклоняется, мягко прикусывая твою верхнюю губу и оттягивая её. Его вторая рука скользит на твою поясницу, совсем немного приподнимая твои бёдра, меняя угол. Потеряв верхнюю точку опоры, он прижимается к тебе ещё плотнее, упирается плечами в подушку под твоей головой, и твои тонкие плечи в плотную упираются в его мышцы, полностью накрытые этим могучим телом. Ты чуть приподнимаешь голову, утыкаясь между его плечом и шеей, в безопасную, пахнущую его кожей и потом нишу. Закрываешь глаза, и всё твоё существование сужается до этого момента, до этого пространства между его телом и твоим, до точки, где его палец начинает медленное, неумолимое движение. Твои бёдра слегка дёргаются мелкой дрожью, когда он, не спеша, с пугающей уверенностью, вводит мокрый палец внутрь. Почти на две фаланги. Его палец кажется таким большим в твоём тесном, неподготовленном внутреннем пространстве. Мышцы внутри, горячие и влажные, инстинктивно обволакивают его, сжимаются, пытаясь принять это непривычное проникновение. Ты шумно дышишь ему в плечо. Он не двигает пальцем, лишь слегка ворочает фалангой, задевая чувствительное место возле входа, но внутри… Пока ничего. Ты ожидала… что? Фейерверки? - Напряглась, - тихо говорит он. – Это… странно, – выдыхаешь ты, и твой собственный голос звучит чужим, сдавленным. Твои пальцы впиваются в его спину, цепляясь за напряжённые мускулы, - просто... не думала, что всё так тесно. Его грудь, прижатая к твоей, вздрагивает, из неё вырывается короткий смех. Твои щёки пылают от этого дурацкого, наивного признания. – Тесновато, да, – соглашается он, утыкаясь носом тебе в волосы на макушке, и ты чувствуешь, как он глубоко вдыхает. Его большой палец приходит в движение. Он надавливает на твой клитор, начиная аккуратные, выверенные круговые движения – и здесь, снаружи, ощущения взрывные, огненные, по сравнению с приглушенным гулом внутри. Каждое движение его подушечки посылает по нервам разряды чистого удовольствия. Из-за этих движений его указательный палец внутри тебя тоже начинает непроизвольно смещаться. Твоё дыхание сбивается. Его палец внутри приходит в движение уже осознанно. Медленно, он начинает ходить внутрь и наружу. Твоя рука скользит с его спины на затылок, мягко прочёсывая короткие, колючие волосы. Ты концентрируешься на каждом миллиметре его движения, на том, как твои мышцы начинают постепенно подстраиваться. Каждое возвращение ощущается иначе - то нежным распиранием, то щекочущим скольжением, вызывающий мурашки по коже. Ты слышишь, как его дыхание становится тяжелее, смешиваясь с твоим прерывистым, и этот дуэт звуков заполняет тишину гостиной. Его рука на твоей пояснице движется ниже, ложась на ягодицу и чуть меняя угол. Он слегка сгибает палец, чуть выходит и снова проникает глубже, задевая какую-то чувствительную точку, которая приятной щекочущей волной отдаёт вниз живота и ты вздрагиваешь, непроизвольно дёргая бёдрами. Из-за этого его палец проскальзывает ещё глубже, теряя то самое, только что найденное заветное место. Дайки довольно хмыкает, улавливая твою реакцию. – Нашёл, – хрипит он, и его палец внутри тебя скользит обратно, снова нащупывая чувствительную точку. Он задерживается на ней, слегка надавливая, и ты снова вздрагиваешь, – никогда так своё тело не изучала, да? – в его голосе сквозит ласковая насмешка. – Н-нет, – выдыхаешь ты, и твой голос звучит сипло и сбито, – внутри... нет. Только снаружи. Когда одной... - его палец чуть выходит и возвращается обратно, скользя легче, встречая меньше сопротивления, но не задевая чувствительное место, - сде... - твои пальцы на его спине разжимаются, начинают гладить напряженные мускулы, ощущая под кожей каждую волну силы, каждое движение его лопаток, - сделай так ещё. Дайки. Он не отвечает, но его плечи и шея напрягаются, чтобы слегка приподнять голову и коснуться губами твоего уха. Его большой палец снаружи возобновляет свои круговые движения, теперь более настойчивые, синхронизированные с медленными, глубокими толчками внутри. Он скользит по заветной точке, мягко нажимая. Сладкая волна удовольствия пронзает тебя, заставляя издать сдавленное мычание, больше похожее на скулёж. Ощущение настолько яркое, что ты инстинктивно заскребла ногтями по его спине, оставляя белые полосы на загорелой коже. Два ритма сливаются воедино, создавая быстро нарастающую, невыносимую спираль напряжения внизу живота. Ты всхлипываешь, когда его палец внутри тебя замирает, вжатый в ту самую точку, а большой палец снаружи замедляется, но продолжает своё дело. Ты начинаешь двигать бёдрами, елозя на его пальце, пытаясь усилить трение, быстрее привести себя к краю. Это движение заставляет его прерывисто выдохнуть тебе в волосы, его собственное тело вздрагивает в ответ. Он возобновляет движение внутри, и ты слышишь тихие, смущающе откровенные влажные звуки. Жар разливается по шее и лицу от этих интенсивных ощущений. Глаза сами собой наполняются влагой, мир расплывается в слезах, и ты судорожно проводишь языком по пересохшим губам. Воздух срывается с твоих губ хриплым, бесконтрольным стоном. Дайки проводит большим пальцем по твоему клитору ещё два раза – точные, выверенные движения. Твои бёдра вздрагивают на каждое прикосновение, уже полностью ему подвластные, и ты, наконец, чувствуешь, как это спазмирующее, интенсивное удовольствие стрельнуло где-то в самой глубине. Ты выгибаешься, пытаясь бежать от этого невыносимого наслаждения, но его тело, прижатое к тебе всей своей тяжестью, не даёт пошевелиться, заставляя принять всё без остатка. Мощные разряды удовольствия растекаются горячей, густой волной, парализующей и ослепительной. Внутри всё пульсирует вокруг его всё ещё движущегося пальца, мышцы сжимаются и разжимаются в безумном, неконтролируемом ритме, и ты слышишь его низкий, хриплый стон. Это слишком сильно. Слишком… Долгий, напряжённый стон вырывается из твоей груди, переходя в судорожный, прерывистый вздох, который ты выдыхаешь ему прямо в шею, под самое ухо. И когда наконец спазмы начинают стихать, ты обмякаешь, раздавленная собственным наслаждением. Твои руки на его спине расслабленно соскальзывают с его лопаток чуть ниже, удерживаемые только его напряженными мышцами. Воздух с хрипом врывается в лёгкие, и ты лежишь, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, которое колотится где-то в висках и в горле. Дайки медленно вытаскивает палец, и ты вздрагиваешь от слишком чувствительного прикосновения, когда он задевает клитор, убирая слегка дрожащую от напряжения руку. Следом он мягко опускает твои бёдра обратно на диван. Ты чувствуешь, как он приподнимается на локтях, но сил открыть глаза и посмотреть на него нет. Всё тело будто налито свинцом, приятно тяжёлое и расслабленное, и только внутри продолжает тихо пульсировать эхо только что пережитой бури. Он склоняется над твоим лицом, и его губы мягко прикасаются к уголку твоих губ, потом к щеке, к скуле, к прикрытому веку. Каждое прикосновение – нежное, исследующее, будто он заново открывает для себя контуры твоего лица в полумраке гостиной. Ты вздыхаешь, дрожащей рукой проводя по его шее, чувствуя под пальцами влажную кожу. На своих висках ты ощущаешь липкие, солёные дорожки – влажные следы слёз, выжатых тем невероятным, всепоглощающим оргазмом. Это было очень... интенсивно. Не просто физическая разрядка, а что-то, что перевернуло всё нутро, оставив после себя эхо пульсации. – Плакса, – бормочет он, но в его голосе нет ни капли привычной колкости. Скорее, какое-то грубоватое, неумелое удивление. Его большой палец протирает слезу с твоего виска. Ты бессильно вздыхаешь, пытаясь найти хоть каплю сил для возражения, но вместо этого из горла вырывается сдавленный, жалобный звук. Ты чувствуешь, как его грудь, прижатая к твоей, вздрагивает в ответ на этот звук. Он снова целует тебя – на этот раз в основание шеи, прямо в ямочку над ключицей, и это простое прикосновение заставляет новую, слабую дрожь пробежать по твоей спине. – Это нормально, – хрипит он прямо в твою кожу, и его рука, до этого лежавшая на твоём боку, медленно скользит вверх по спине, чуть выгибая тебя. Его ладонь – огромная, тёплая и невероятно тяжёлая – кажется, покрывает собой половину твоей спины. Он прижимает тебя ближе, и ты чувствуешь, как его собственное тело всё ещё напряженно, мускулы твёрдые, как камень, сердце бьётся с бешеной скоростью, отдаваясь глухими ударами в твою грудь. Ты, наконец, приоткрываешь глаза, заставляя зрение сфокусироваться в полумраке. Его лицо совсем рядом. Тёмно-синие, растрёпанные волосы падают ему на лоб, сливаясь с тенями, острые глаза пристально изучают твоё лицо. В них нет ни скуки, ни насмешки. Там какая-то новая глубина и остаточное возбуждение. Он смотрит так, будто видит впервые, и это внимание, такое пристальное и незнакомое, заставляет кровь снова прилить к щекам. – Что? – выдыхаешь ты. Он не отвечает сразу. Его взгляд скользит по твоим губам, по влажным следам на висках, по разгорячённой коже. Он медленно качает головой, и уголки его губ дёргаются. – Ничего, – наконец хрипит он, – просто смотрю. Его рука на твоей спине начинает медленное движение, словно поглаживает. Ты закрываешь глаза с наслаждением, погружаясь в это простое, животное утешение. – Эй. Не засыпай, – он слегка хлопает тебя по спине, – сначала в душ. Ты мычишь в ответ, открывая глаза и медленно моргая. На пробу шевелишь больной ногой, которая всё ещё была прижата к спинке дивана бедром Дайки. Колено отозвалось привычным уколом от долгого несменного положения, но это было нормально – артроз всё ещё был твоим спутником. Мышцы бедра напряглись, пытаясь прогнать скованность, и лёгкая волна раздражения прокатывается по телу. Эти маленькие, ежедневные напоминания о твоей хрупкости всегда действуют на нервы. Его тело над тобой напрягается, готовясь подняться. Он отрывается от тебя не сразу - сначала его губы на мгновение задерживаются на твоём виске, затем он приподнимается на руках, и внезапная прохлада комнаты касается твоей кожи, заставляя вздрогнуть. Мускулы на его плечах и спине играют под кожей, влажной от пота, когда он выпрямляется. Его рука находит твою и сжимает её, потянув тебя за собой в сидячее положение. Ты неуклюже опираешься на свободную руку, чувствуя, как мышцы пресса и спины дрогнули. Ты сидишь, всё ещё не в силах полностью прийти в себя. Между ног под одеждой неприлично влажно, бёдра слегка онемели, словно после изматывающего бега. Прежде чем ты успеваешь почувствовать всю полноту стыда или смущения от своей наготы, он наклоняется к спинке дивана, срывает с неё сложенный мягкий плед и одним размашистым движением накидывает его тебе на плечи. Тяжёлая шерстяная ткань мягко обволакивает твою оголённую кожу, и ты кутаешься в неё, подтягивая края к подбородку. Ты прижимаешься разгорячённым лицом к его плечу, прячась в смуглой коже. Он сидит неподвижно, его мощное бедро прижато к твоему, и ты чувствуешь, как напряжены мышцы его руки, на которую ты опираешься щекой. - Нога? - его вопрос вырывается прямо над твоим ухом. Ты медленно выдыхаешь. - Нормально, - шепчешь ты, - прострелило, когда согнула, но это нормально. Он отстраняется, его движение решительное, и ты лишаешься своей опоры. Ты смотришь на него, как он поднимается с дивана – плавно, с той самой хищной грацией, что никогда не покидает его, даже в самые интимные моменты. Он всё ещё был возбуждён. Его спина, широкая и сильная, испещрённая тонкими белыми царапинами – следами твоих ногтей. Ты смущённо отводишь взгляд, в голове снова проносятся картинки того, как ты цеплялась за него, как твои пальцы впивались в его кожу в попытке удержаться в водовороте ощущений. Жар снова приливает к щекам, и ты выдыхаешь в ткань пледа, всё ещё чувствуя сладкую, разлитую по всему телу истому. Он поворачивается к тебе. - Я первый, - заявляет он, указывая большим пальцем через плечо на дверь, ведущую в ванную. Ты киваешь, чувствуя, как тяжёлая голова непослушно качается на уставшей шее. - Ага, - бормочешь ты, и слово выходит почти неслышным. Он фыркает и разворачивается, его босые ступни почти бесшумно ступают по паркету, пока не скрываются за дверью. Через мгновение доносится отдалённый щелчок выключателя, а затем - шипение воды в душе. Звук воды, падающей на кафель, кажется невероятно громким в внезапно наступившей тишине. Ты опускаешь взгляд на свои руки, сжимающие край пледа. Пальцы всё ещё слегка дрожат. Ты чувствуешь себя одновременно опустошённой и… наполненной. Странное, щемящее чувство покоя смешивается с остатками бушующих гормонов и лёгкой, привычной болью в колене. Это интимно. Это по-настоящему. Твой взгляд падает на брошенную на полу футболку и светлое пятно лифчика чуть поодаль. Ты снова чувствуешь жар на щеках, но на этот раз он не обжигает стыдом. Скорее, это смущение, смешанное с гордостью. Ты только что пережила такой мощный оргазм, и он был с тобой на каждом шагу - грубым, практичным, но невероятно терпеливым. Ты проводишь языком по губам, чувствуя их лёгкую припухлость, и вспоминаешь его поцелуй - нежный и властный одновременно. В ушах до сих пор звенит от его хриплого шёпота, от твоих собственных стонов. Ты зажмуриваешься, пытаясь ухватить и сохранить каждую деталь, каждое ощущение, пока они не начали тускнеть. Ты выдыхаешь, скидывая плед и поднимая с пола футболку. Ткань скользит по коже, и ты снова чувствуешь себя защищённой, укрытой от внезапной открытости того, что только что произошло. Твой взгляд падает на смятую простыню на диване. Она вся в складках, на ней остались влажные пятна, и ты отдалёно фиксируешь, что твоё нижнее белье всё ещё влажное. Ты принимаешься собирать простынь, сминая в большой, мягкий ком. Лифчик ты вешаешь на подлокотник кресла, пряча его под своими и его домашними штанами, которые лежат на этом кресле уже второй день. Шум воды в душе стих, и через мгновение Дайки вышел в гостиную в одном только полотенце на бёдрах. Ты плетёшься следом в ванную, держа в руках смятый комок простыни, стараясь не смотреть на него, чтобы не выдать новую волну смущения. Воздух здесь всё ещё густой и влажный, пахнет его гелем для душа. Ты закидываешь простынь в стиральную машинку, и ровный гул её работы наполняет комнату. Ты стоишь под душем, позволяя тёплым струям смыть с кожи остатки пота, соль высохших слёз и это щемящее чувство только что пережитой близости. Переодевшись в мягкие, поношенные пижамные штаны и футболку, ты вышла обратно в гостиную. Диван был уже разобран, свежее постельное бельё было застелено, с едва уловимым запахом кондиционера. Дайки, уже в сухих спортивных штанах и чёрной майке, стоял спиной к тебе, уставившись в телефон. Ты, не раздумывая, плюхнулась на диван, с наслаждением проваливаясь в подушки, и натянула на себя тот самый, знакомый плед. Тяжёлая шерстяная ткань мягко обволакивала тебя. – Чёрт, какой же ты быстрый, – пробормотала ты, утыкаясь лицом в прохладную хлопковую наволочку. Он обернулся, его глаза скользнули по тебе, и в них мелькнуло что-то тёплое. – А то, – хрипло парировал он и исчез на кухне. Ты прикрыла глаза, прислушиваясь к привычным звукам – скрипу шкафчика, бульканью чайника. Через пару минут он вернулся, держа в руках две кружки, от которых поднимался лёгкий пар. Он поставил одну тебе на прикроватный столик, а другую оставил себе, и тяжёло опустился рядом на диван. Ты тут же прильнула к нему боком, пристроив голову на его плече. Он не говорит ни слова, просто берёт пульт и включает телевизор. На экране мелькают кадры одной из твоих дорам и он, морщась, тут же переключает. Ты улыбаешься, вытаскивая руку из под пледа и беря кружку. Аромат чёрного чая с лимоном заполнил лёгкие. Его рука ложится тебе на бедро поверх пледа. Это прикосновение не требует ничего, не ведёт никуда, оно просто есть. Ты прикрываешь глаза, погружаясь в это спокойствие. В гудение стиральной машины, в ровное дыхание Дайки у твоего уха, в тепло его ладони на твоём бедре. Ты почти дремала, убаюканная его присутствием, когда за дверью послышался щелчок ключа и знакомые быстрые шаги. – Я дома-а-а! – Сацуки влетела в гостиную. На ней был яркий жёлтый плащ, с которого капала дождевая вода, а в руках она сжимала несколько увесистых папок и пакет с каким-то фастфудом, –а вы тут устроились! – её глаза, блестящие от возбуждения, скользнули по вам, по телевизору, по кружкам в ваших руках, и на её лице расплылась довольная улыбка. Дайки не повернул головы, его взгляд оставался прикованным к экрану. – Сацуки, – его голос прозвучал хрипло и безразлично, – заткнись. Ты мокрую обувь сняла? – Конечно, сняла! – она фыркнула, скидывая каблуки и ставя папки на кухонный остров, – в вы что, весь вечер тут просидели? – её взгляд снова вернулся к вам, и ты почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. Казалось, она видит сквозь плед и читает все только что пережитые тобой эмоции. – Отстань, – буркнул Дайки. Сацуки щёлкнула выключателем, мягкий свет залил пространство, и ты замерла. Она вся светилась. Это было не просто возбуждение или её обычная гиперактивность. Это было настоящее, внутреннее сияние, исходившее из самой глубины. Её щёки пылали румянцем, глаза сияли так, что могли осветить всю комнату самостоятельно, а на её губах играла самая дурацкая, самая счастливая улыбка, которую ты когда-либо видела. – Сацуки? - ты хмыкнула, чувствуя, как густая волна усталости и приятной истомы замедляет твою реакцию. Ты была как в аквариуме, наблюдая за бурлящей энергией из-за толстого стекла спокойствия. Ты потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы, и сонно улыбнулась ей, - что случилось? Она швырнула свою сумку на ближайший стул и, не снимая куртки, почти взлетела через комнату, плюхнувшись на свободный край дивана рядом с тобой. Пружины жалобно заскрипели под её весом. От неё пахло ночным воздухом, духами с лёгкими цветочными нотами. – Не поверишь! – воскликнула она, хлопнув в ладоши и пододвигаясь так близко, что её колено упёрлось в твоё под одеялом. Её глаза стали ещё шире, приняв мечтательное, немного таинственное выражение, – мне срочно нужно кому-то рассказать, иначе я просто взорвусь! Юми-чан, ты не представляешь! Она схватила тебя за руку поверх пледа, её пальцы были холодными от уличного воздуха, но горели внутренним жаром. Её взгляд поймал твой, пытаясь пробиться сквозь твою после-оргазмическую заторможенность. Она видела, что ты не в своей тарелке, что твои реакции приглушены, но её собственная потребность излить душу была сильнее. – Мы с Тецу… – она заговорщицки понизила голос до драматического шёпота, хотя в комнате и так все всё прекрасно слышали, – мы гуляли в парке, у озера. И было так красиво, осенние листочки… и он был таким молчаливым, как всегда, но… Ты заставила себя сфокусироваться, увидев неподдельное, почти детское волнение на её лице. Это было важно. Чёрт возьми, это же Сацуки. Твоя подруга. Ты медленно кивнула, ободряюще сжав её пальцы. – И? – выдохнула ты, – он подарил тебе букет из листиков? Сацуки фыркнула, но её улыбка не померкла. – Лучше! Мы сидели на скамейке, и я говорила, говорила без умолку, как обычно, а он просто смотрел на меня. Потом он… он взял мою руку. Вот так, – она продемонстрировала, аккуратно положив свою ладонь поверх твоей, – и я замерла, повернулась к нему и… знаешь что? Мы поцеловались! Осознание наконец ударило по тебе, смывая остатки расслабленности. – Серьёзно? – ты широко раскрыла глаза, приподнимаясь, – не в щёчку? Не этот твой церемонный «до свидания»? – Нет! – Сацуки чуть не взвизгнула от восторга, её щёки пылали румянцем. Она прижала руки к груди, словно пытаясь удержать счастливое сердце, – нет! Это был настоящий, долгий, романтичный поцелуй! Я думала, умру! У меня до сих пор коленки трясутся! Из груди Дайки, лежавшего с закрытыми глазами, вырвался смешок. – Сацуки, давай без детальных подробностей, иначе я тебя вышвырну с этого дивана. Ты схватила подушку, прижимая её к лицу Дайки и заглушая его ворчание. Впилась взглядом в сияющую Сацуки, и твоё собственное лицо медленно расплылось в широкой, дурацкой улыбке. Вся твоя заторможенность исчезла, сметённая волной искренней радости за подругу. – Сацуки-чан! – ты взвизгнула, хватая её за руки, твои пальцы сжимали её холодные пальцы, пытаясь передать всю бурю эмоций, что бушевала внутри. Дайки тут же с раздражением скинул с лица подушку и швырнул её в угол, – а потом? Что потом? Сацуки заливается счастливым смехом. - Потом… - девушка судорожно выдохнула, - потом он отстранился и улыбнулся! И глаза стали такими тёплыми! И сказал, что у меня очень красивый плащ и он мне идёт! И что моё присутствие его успокаивает! – Какой бред. Успокаивает... Ты что, подушка с травой? Ты тут же, не долго думая, схватила край тяжёлого пледа, в который была закутана, и одним решительным движением набросила его Дайки прямо на голову, с усердием заправляя края вокруг его плеч. – Заткнись, старый ворчун, – проворчала ты, стараясь скрыть улыбку, когда он заёрзал под тканью, издавая приглушённые, недовольные звуки, – это исторический момент! Сацуки, не обращай на него внимания. Продолжай! Момои, на секунду застывшая, тут же снова вспыхнула энтузиазмом, увидев твою поддержку. – И потом мы посидели ещё немного просто в тишине, – продолжала она, её голос снова набрал высоту, – держались за руки, и было так тихо... но это была не неловкая тишина! Это было... комфортно. Как будто нам не нужно было слов. Хотя я, конечно, потом всё равно разговорилась, – она смущённо хихикнула, – но он потом мягко схватил мои холодные руки и сказал, что пора возвращаться, иначе замёрзнем! Она произнесла последние слова с таким торжественным благоговением, будто сообщала о величайшем чуде вселенной. Из-под пледа донёсся ещё один приглушённый, но уже менее сердитый звук. Дайки, казалось, сдался и просто лежал, зарывшись в ткань, его мощный торс медленно поднимался и опускался в ритме дыхания. Ты раскрываешь руки, и Сацуки припадает к тебе в объятия, её смех - звонкий, безудержный, дрожащий от переполняющего счастья. Её сердце колотится где-то рядом, учащённый стук сливается с твоим собственным. – Я так счастлива, Юми-чан! – выдохнула она, утыкаясь макушкой тебе в шею. Её пальцы вцепились в ткань твоей футболки, – и он продлил свой отпуск здесь! Ты нежно похлопала её по спине, глядя через её плечо на Дайки, который уже высунул голову из под пледа. Этот большой, неуклюжий идиот, притворяющийся, что его не трогает вся эта сентиментальность, был таким предсказуемым и таким твоим. – Он просто идеальный! – Сацуки отстранилась, её ресницы трепетно опустились, а на щеках заиграл румянец. В её голосе звучала такая чистая, детская радость, что у тебя внутри что-то сладко и остро сжалось. Это было то самое чувство, которое ты сама испытывала с Дайки - это головокружительное падение в нечто новое, пугающее и прекрасное, – ты представляешь? Он сказал, что мой голос его успокаивает! Что он любит слушать, как я болтаю! – Наконец-то он признался в этом, – Дайки прищурился, когда ты опустила одну руку на вторую подушку, - и хватит душить меня этим тряпьём. – Видишь! – Сацуки покачала головой, – даже Дай-чан это признаёт! Это официально! Я - лучшее успокоительное! - Я не то имел ввиду, дура… Ты не сдержала смешок, который вырвался наружу лёгким, счастливым выдохом. – Я за тебя очень рада! - вскрикнула ты, выставляя большой палец вверх, - правда-правда! – Спасибо, Юми-чан! Мне кажется, я сейчас взлечу, как воздушный шарик, – прошептала Сацуки, бессильно откидываясь на спинку дивана, – и я совсем не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Ты провела рукой по её розовым волосам, смахнув с её плеча воображаемую пылинку. – Я купила пончики, – объявила неожиданно Сацуки, вновь обретая свой безудержный энтузиазм, – с посыпкой и шоколадом. Чтобы отметить! Ты фыркнула, глядя, как она вскакивает, подбегая к столу и лихорадочно разворачивая пакет, рассыпая по столу крошки. Запах сладкой выпечки смешался с другими ароматами в комнате, добавляя к этой картине ещё одну бытовую деталь. – На, Юми-чан! – она протянула тебе пончик с розовой посыпкой, - ты должна подкрепиться после… э… после тяжёлого дня. Ты поймала её лукавый взгляд. Аналитический гений… Ты взяла пончик, чувствуя, как липкая глазурь прилипает к пальцам. – Спасибо, – пробормотала ты, откусывая кусок. Сладость взорвалась на языке, странно контрастируя с остаточным вкусом чая и чем-то ещё, тёплым и солёным, что всё ещё оставалось на губах - воспоминанием о его поцелуях. Ты протянула второй пончик в сторону хмурой фигуры. – Держи. – Слишком сладко, – проворчал он, кусая, но доел его за два укуса. Сацуки, довольная, устроилась между вами, болтая ногами и доедая свой пончик. Она что-то без умолку рассказывала о том, как будет строить свои отношения с Куроко, строить планы на будущие свидания, и её голос стал таким же успокаивающим фоном, как и гул города за окном. Дайки подпёр голову рукой, листая ленту в телефоне, но ты видела, что он слушал по тому, как иногда его палец замирал или он напрягался. Тишина, наступившая после того, как дверь за Сацуки закрылась, была осязаемой. Ты потянулась, чувствуя, как приятная усталость разливается по мышцам, а в углу губ подсыхают крошки от сладкого пончика. Ты уже готова была уткнуться в подушку и последовать за сном, как вдруг всё вокруг сдвигается. Полумрак гостиной сгущается ещё больше, и ты ахаешь от неожиданности, когда сильные руки грубовато обхватывают твою талию через толщу пледа. Воздух вырывается из лёгких коротким, удивлённым выдохом, когда тебя резко притягивают к мощной, тёплой груди. Твоё дыхание тут же вернулось к тебе горячим, влажным облачком, застряв в ткани пледа. Этот идиот! Он накинул на тебя тот самый плед, в который ты его закутала, с головой, и теперь его руки, продетые поверх шерстяной ткани, держали тебя в плену. Его смех прозвучал прямо у твоего уха, отзываясь вибрацией глубоко в животе. – Дайки! – выдохнула ты, безуспешно пытаясь вывернуться, но его хватка была стальной, – это месть? Жалкая, очень жалкая месть! – А то, – он фыркнул, и ты почувствовала, как он положил подбородок на твою макушку. Ты извивалась в его руках, как пойманная рыба, и твой смех, смешанный с возмущением, наконец вырвался наружу, когда ты почувствовала, как его голова соскользнула с твоей и губы прижались к шее сквозь ткань пледа. – Выпусти! Я задохнусь! – фыркнула ты, наконец сумев просунуть голову из-под пледа. Твои волосы растрепались и прилипли ко лбу, а в глаза ударил мягкий свет торшера. Ты вдохнула свежий воздух, разворачиваясь и позволяя голове упасть ему на грудь. Его сердце билось ровно и сильно, этот знакомый, успокаивающий ритм заглушал остатки смеха и возмущения, - дурак. – Ага, – он хрипло рассмеялся, и его грудь вздрогнула под твоей щекой. Ты уткнулась носом в его майку, вдыхая знакомый запах его кожи, смешанный с лёгким ароматом геля для душа и феромонов. За стеной всё ещё доносился взволнованный голос Сацуки, но теперь он казался далёким, частью другого, яркого мира, который остался за пределами вашего маленького кокона.