Хрустят не только чипсы

Следующие полторы недели пролетели в вихре, сотканном из пота, боли и нового ритма, что пульсировал в такт твоему выздоровлению. Тренировки с Дайки стали твоим личным чистилищем. Он был безжалостным тренером, но удивительно чутким наблюдателем. На площадке не давал тебе ни секунды покоя, заставляя делать упражнения до тех пор, пока мышцы не начинали гореть огнем, а ты не чувствовала, что вот-вот рухнешь. «Ещё одно повторение, Симидзу. Ты что, сдаёшься?» – его хриплый голос звучал прямо над ухом, пока ты, стиснув зубы, пыталась удержать равновесие. Но стоило ему заметить малейшую тень настоящей, а не спортивной боли на твоём лице, как его руки уже были рядом, чтобы поддержать, а в глазах, вместо вызова, читалась тревога. Иногда на площадке ты видела Каролину. Её рыжий хвост мелькал среди тренажёров, и она всегда махала тебе, сияя открытой улыбкой. Она пыталась научить тебя нескольким простым упражнениям для рук на турнике, её энергичная жестикуляция и яркие легинсы были глотком свежего воздуха. Вы обменивались сообщениями через переводчик, строя планы сходить в то кафе с маковыми булочками, но пока твой график реабилитации и поиски жилья не оставляли на это времени. Свободное время поглотил хаос, который Сацуки гордо именовала «поиском семейного гнезда». Вы втроём колесили по Лос-Анджелесу, заходя в дома, которые она тщательно отфильтровала. Дайки молча оценивал пространство для будущего баскетбольного кольца во дворе и высоту потолков, ты искала взглядом уютный уголок для себя, а Сацуки щёлкала замками своей сумки и сыпала техническими терминами. В одной из гостиных, пахнущей свежей краской, ты поймала его взгляд. Он стоял у панорамного окна, глядя на пустой задний двор, и в его глазах ты увидела не оценку инвестиции, а что-то более приземлённое и жуткое. Он что-то представлял, и в его взгляде было какое-то отстранённое удовлетворение. Твои родители не звонили. Эта тишина была оглушительной. Иногда ты ловила себя на том, что твой взгляд сам ищет телефон, ожидая увидеть знакомый номер, но экран оставался чёрным. И в этой тишине была горькая свобода. Зато Юкико была постоянно на связи, её сообщения и звонки стали твоим мостом в прошлую жизнь. Пока Дайки был на тренировке, а Сацуки погружалась в планы, ты часами могла болтать с ней, делясь мельчайшими деталями своей новой реальности. Визит к доктору Хейзу стал ещё одним рубежом. Он был доволен, тебе снова увеличили угол сгибания, снова добавили нагрузки. - Костная ткань восстанавливается прекрасно, Юми, - сказал он, глядя на свежий рентгеновский снимок, - но теперь наш главный враг - это артроз. Он будет сопротивляться. И он оказался прав. Боль от операции притупилась, став далёким воспоминанием, но её место заняла другая - глухая, выворачивающая, знакомая до слёз. Она успешно подавлялась лекарствами и уколами, но всё равно каждое новое движение, каждая попытка вернуть суставу былую подвижность, отзывалась в костях тупым эхом. Но вся эта боль забывалась, стоило Дайки, ворча что-то про «свежий воздух для инвалида», буквально вытаскивал тебя из квартиры. Вы бродили по соседним улицам, и ты, опираясь на костыли, чувствовала, как Лос-Анджелес понемногу перестаёт быть чужой декорацией. Он стал фоном для этих странных прогулок, где Дайки молча нес твоё мороженое, а потом, внезапно наклонившись, стирал капельку шоколада с твоего уголка губ своими, прежде чем отдать стаканчик. Или для тех случаев, когда он вручал тебе коробку дорогих японских конфет, купленных бог знает где, с одним единственным, лёгким поцелуем в висок, который, однако, отзывался гулким эхом во всём теле. Реже, украдкой, когда Сацуки пропадала в своей комнате, погружённая в планы или разговоры с риелторами, на вас накатывала слегка интимная атмосфера. Она витала в воздухе гостиной уже после ваших дурацких баталий на плейстейшен. Ты всегда проигрывала, конечно же, но однажды, после его особенно язвительного замечания, ты отшвырнула геймпад, развернулась на диване и, схватив его за затылок, притянула к себе. Это был не нежный поцелуй, а вызов - горячий, влажный, полный желания доказать хоть что-то. Он замер на секунду от неожиданности, а затем ответил с такой поглощающей силой, что мир сузился до скрипа кожи дивана, стука отброшенного геймпада и его рук, которые скользили по твоей спине, прижимая так, что дух захватывало. Вы дышали в унисон, когда на пороге внезапно возникла Сацуки с подносом печенья. Вы отпрянули друг от друга, хмуро на неё косясь, а она лишь подмигнула и, оставив угощение, ретировалась со словами: «Продолжайте, просто не портите диван, мы ещё дом не нашли!» Дайки фыркнул, прижав лоб к твоему плечу, и ты почувствовала, как его тело сотрясает беззвучный смех. А над всем этим, как яркий, неумолимый маяк, висела подготовка ко дню рождения Дайки. Сацуки превратила кухню в штаб-квартиру, на столе мелькали распечатки, образцов меню и каталогов декора. Она планировала всё. Списки гостей, меню - всё это обсуждалось с ним в твоём присутствии с такой практичностью, будто речь шла о боевой стратегии. Дайки вносил свои коррективы односложно: «Только не этот идиотский торт с баскетбольным мячом» или «Кагами не зови, надоел». Ты сидела молча, чувствуя странный укол. У него было всё: скоро контракт с NBA, верная подруга-менеджер, которая знала его с детства, и ты… а что ты? Девушка на костылях с разбитым прошлым и неясным будущим. Ты ловила себя на том, что вглядывалась в него, пытаясь разгадать какую-то потаённую щель в его броне, куда мог бы проскользнуть твой скромный дар. Мысль о подарке стала твоим личным кошмаром. Что подарить человеку, который мог купить себе всё, что угодно? Чьи интересы заключались в баскетболе, еде и, как ты смущенно стала признавать, в тебе. Но подарить себя - звучало глупо и пафосно. Ты ломала голову, наблюдая, как он спит, раскинувшись на разобранном диване. Вспоминала его редкие, по-настоящему счастливые улыбки, его признание в любви, произнесённое с таким трудом. Как-то вечером, вернувшись с очередной изматывающей тренировки, ты, падая от усталости, услышала его голос из гостиной. Он разговаривал по телефону, его низкий тембр был ровным. «…да, понимаю. Через неделю. Договорились». Он положил трубку и встретил твой взгляд. «Агент, - коротко бросил он в ответ на твой немой вопрос, - переговоры по контракту выходят на финишную прямую. Один из клубов серьёзно настроен». Он сказал это так, будто сообщал о погоде. Позже той же ночью, когда Сацуки наконец отбыла в свою комнату, а ты устроилась на диване, Дайки подошёл и опустился рядом. – Сацуки уже с ума сошла с этим праздником, – пробормотал он, глядя в потолок, – говорит, ты тоже в заговоре. – Конечно, – устало улыбнулась ты, – кто-то же должен фильтровать её заоблачные идеи. Он коротко хмыкнул. Его рука легла тебе на лоб, отодвигая прядь волос. - А ты? Придумала уже, как собираешься меня разочаровать своим подарком? - в его голосе было невинное любопытство. Ты прикрыла глаза, чувствуя, как под его пальцами кожа на виске начинает гореть. – Может быть, – прошептала ты, – а может, и нет. Узнаешь. Он фыркнул. Его дыхание выровнялось, тяжёлая рука осталась на твоём плече, и мир за пределами дивана снова расплылся, потерял очертания. Боль в колене отступила на второй план, уступив место теплу, что разливалось по груди от одного этого простого прикосновения. Ты просыпаешься от шума – не вовремя, слишком рано. Первое, что осознаёшь – это глухой, ровный стук сердца под твоей щекой. Ты прижата к Дайки всем телом, твоё лицо уткнулось в твёрдую теплоту смуглой шеи, а его тяжёлая рука на твоей спине прижимает тебя к его груди так крепко, будто боится, что ты испаришься в утренних лучах. Второе – это настойчивый, металлический щелчок кофемашины из кухни и энергичные шаги Сацуки. Ты глубже зарываешься в него, пытаясь скрыться от наступающего дня, от этого неумолимого энтузиазма, который Момои излучала с самого пробуждения. Ты приоткрываешь губы, чувствуя под ними солёную кожу его ключицы. – С днём рождения, – выдыхаешь ты, и твой голос скрипит от сна, превращаясь в неразборчивый шёпот. Он не отвечает словами. Его грудная клетка расширяется под тобой на глубоком вдохе, а рука на твоей спине сжимается сильнее. Губы касаются твоего лба – сухие, тёплые, быстрые. Это молчаливое «спасибо», его собственное, хриплое «доброе утро» и просьба остаться ещё на минуту, всё в одном жесте. Его дыхание снова выравнивается, становясь глубоким и ровным, и ты чувствуешь, как его тело под тобой постепенно расслабляется, снова погружаясь в дремоту. Ты закрываешь глаза, позволяя тяжести век и теплу его тела утянуть тебя обратно в небытие. Этот хрупкий мир рушится с нарочито громким звоном. Три стакана, столкнувшиеся друг с другом где-то на кухне, звучат как набат. Ты вздрагиваешь всем телом, а Дайки издаёт низкое, сдавленное ворчание. – Чай готов! – голос Сацуки режет воздух, слишком жизнерадостный для этого часа, – подъём! Особенно ты, именинник! День не стоит на месте! Ты слышишь её быстрые шаги, приближающиеся к дивану, и зажмуриваешься сильнее, притворяясь спящей. Но она не покупается. Одеяло срывается с твоих плеч, впуская поток прохладного утреннего воздуха. – Юми-чан! Я вижу, что ты не спишь! И Дай-чан тоже! – её пальцы щекочут твой бок, и ты дёргаешься, издавая сдавленный смешок. Проклятье. Твоё слабое место используют как хотят, – вставайте! У нас сегодня столько планов! Дайки, не открывая глаз, глухо бормочет что-то неразборчивое, явно непристойное, и накрывает лицо согнутой в локте рукой, отгораживаясь от мира. – Сацуки, – его голос хриплый и полный смертельной угрозы, – если ты сейчас же не исчезнешь, твой следующий день рождения будут отмечать в камере с мягкими стенами. Сацуки лишь фыркает, ставя на низкий столик рядом с диваном поднос с тремя кружками дымящегося чая. Аромат бергамота и чего-то цитрусового витает в воздухе. – Угрозы не работают, Дай-чан! Сегодня твой день, и он будет идеальным, нравится тебе это или нет! – она хлопает в ладоши, – нам нужно перепроверить всё заранее, вдруг что-то пойдёт не так. Ты поднимаешь голову, с трудом фокусируя взгляд на её сияющем лице. Идея с домом пришла спонтанно. Вы просматривали очередной дом, с мебелью, когда риелтор сообщил, что он раньше сдавался для праздников. Этого хватило Сацуки. Чтобы не ютится в вашей маленькой квартирке, где одна из комнат до сих пор отдавала стерильной пустотой, был арендован дом на сутки. – Ладно, ладно, – ты с трудом отрываешься от Дайки, садясь на краю дивана и потягиваясь. Мышцы спины ноют от непривычной позы, нога в ортезе тяжелеет, как гиря, – мы встаём. Только, умоляю, без этой твоей утренней оперы. Сацуки сияет, и устремляется обратно на кухню, напевая какую-то бодрую песенку. Ты поворачиваешься к Дайки. Он всё ещё лежит, прикрыв глаза рукой, но ты видишь, как его губы растягиваются в ленивой улыбке. – Слышал, именинник? – ты дотрагиваешься до его оголённого живота, проводя пальцем по твёрдой мышце, – сегодня твой день. Он убирает руку с лица. В его глазах читается глубокая, спокойная усталость и что-то ещё… принятие. Принятие этого хаоса, этой навязчивой заботы, этого будущего. – Надоели, – глухо произносит он, но его рука тянется к тебе, и его пальцы сплетаются с твоими, – вы обе. – Мило, – отвечаешь ты, поднося его ладонь к своим губам, – только глаза открыл, а уже ворчишь. Он приподнимается на локте, и его лицо оказывается в сантиметре от твоего. Утро будто стирает с него все защитные слои – сарказм, высокомерие, скуку. Остаётся только он – большой, тёплый и по-своему уязвимый. – Разве меня не должен был разбудить поцелуй? – его шёпот обжигает твою кожу. Ты улыбаешься, дразняще целуя его в уголок губ. Он издаёт театрально-разочарованный звук, нечто среднее между стоном и ворчанием, его брови сдвигаются в преувеличенной гримасе, но в синих глазах ты видишь проблеск настоящей, неприкрытой нежности. Ты не выдерживаешь и, смягчаясь, со смехом исправляешься: твои губы снова находят его, на этот раз мягко и полно, задерживаясь на его губах на долгое мгновение. Он отвечает немедленно, его рука сжимает твою шею, притягивая ближе, превращая утреннюю ласку во что-то более глубокое. - Так-то лучше, – хрипит он, когда вы наконец разъединяетесь, его дыхание слегка сбито. Твой собственный пульс отстукивает быстрый ритм где-то в висках. Завтрак превращается в хаотичный ритуал под аккомпанемент неуёмной энергии Сацуки. Она порхает по кухне, её палец так и мелькает по экрану планшета, зачитывая пункты из расписания. Ты покорно ешь тост, украдкой наблюдая, как Дайки поглощает свою овсянку с мрачной решимостью, будто заряжаясь топливом для предстоящего марафона. - И так, в два забираем ключи у риелтора, в три прибывает доставка с продуктами и декором, в полшестого должны начать подтягиваться гости! О, и не забыть проверить, взяла ли я ту самую гирлянду для веранды… – её голос звенит, заполняя пространство кухни, - Дай-чан, ты отвечаешь за мангал и столики для напитков. Юми-чан, ты будешь моим главным консультантом по эстетике и держать этого лентяя в узде, - она тычет пальцем в Дайки, который в ответ лишь закатывает глаза, отпивая глоток апельсинового сока. Ты покорно выполняешь свои утренние упражнения, сидя на полу в гостиной, пока Дайки, натянув кроссовки и вставив наушники, вываливается за дверь на пробежку. Каждое движение ногой в ортезе даётся с привычным усилием, мышцы бедра горят огнём, но ты уже научилась отличать боль восстановления от боли-предупреждения. Ты наблюдаешь, как Сацуки носится по гостиной, раскладывая на диване целый арсенал вещей для вечеринки: новые яркие топы, пару платьев, которые ты никогда бы на себя не надела, и даже несколько коробок с обувью. Ты идешь в душ, и горячие струи смывают с тебя остатки сна и липкий пот от упражнений. Возвращаешься в гостиную, обернувшись в полотенце, и замираешь на пороге. Сацуки, стоя спиной, снова копошится в шкафу. – Не могу поверить, что Куроко-кун вернётся как раз к вечеру! – её голос звенит от возбуждения, – надо, чтобы всё было идеально! И ты, Юми-чан, тоже должна выглядеть сногсшибательно! - Сацуки, это же просто домашняя вечеринка. Дайки вряд ли оценит, если я приду в чём-то... экстравагантном. – В этом-то всё и дело! – она хлопает в ладоши, подбегая к тебе, – это его день рождения, его первая вечеринка в Америке! И твой первый выход как его... ну, ты знаешь, – она подмигивает, и ты чувствуешь, как по щекам разливается жар, – тебе нужен образ, который будет кричать: «Смотрите, это она! Та самая девушка!» Прежде чем ты успеваешь возразить, она хватает тебя за руку и тянет в сторону твоей комнаты, вернее, той части комнаты, что уже прочно занята твоими вещами, смешавшимися с его. – Я кое-что прикупила! Пока ты упорно тренировалась, я изучала местные бренды! Она с торжествующим видом распахивает дверцу шкафа, который вы делите с Дайки. Среди его привычных футболок, спортивных штанов и пары нарядных рубашек висят несколько вещей, которые ты видишь впервые. Ярко-красное платье с открытыми плечами, чёрные кожаные брюки, которые выглядят вызывающе узкими, и несколько шёлковых блузок нежных пастельных тонов. – Стой, – ты медленно моргаешь, пытаясь осмыслить это вторжение, – ты... покупала вещи... в мой шкаф? – В ваш шкаф! – поправляет она, сияя, – и для тебя, и для создания общей атмосферы! Ведь вы теперь пара, ваш гардероб должен это отражать! Немного твоих вещей, немного новых... – она запускает руки в груду одежды, с лёгкостью извлекая твою старую, потрёпанную толстовку с японским принтом и держа её рядом с одной из новых шёлковых блузок, – видишь? Контраст! Это же гениально! Он обожает твою неловкость в этой толстовке, но новый образ вызовет у него другой интерес. И Юми-чан, это праздник, ты должна выглядит свежо! Ты не знаешь, смеяться тебе или плакать. Её логика одновременно пугает и восхищает. Ты молча наблюдаешь, как она комбинирует вещи, её брови сведены в сосредоточенной гримасе. – Красное платье... нет, слишком смело для начала. Кожаные брюки... ой, нет, с ортезом будет смотреться нелепо. Ага! – её лицо озаряется, – вот это! Бежевые брюки-клёш, мягкие и свободные, чтобы скрыть фиксатор, и эта шёлковая блузка цвета лаванды! Она подчеркнёт цвет твоих глаз. Ты сдаёшься под напором её энтузиазма. Позволяешь ей усадить тебя на кровать и начинаешь сложный процесс переодевания, пока она ассистирует с ортезом, её пальцы ловко подворачивают ткань. – Он сегодня утром был... другим, – невзначай замечаешь ты, глядя на её склонённую розовую голову. – Дай-чан? – она поднимает на тебя взгляд, и в её глазах мелькает понимание, – он всегда немного другой в свой день рождения. В детстве он обожал этот праздник, – она мягко улыбается, её взгляд теряется где-то в воспоминаниях, – он ждал. Мы с друзьями заваливались к нему, ели торт его мамы, носились комнате. Ты улыбаешься, молча проводишь ладонью по мягкому шелку блузки, которую она помогла тебе надеть. Ткань нежная и прохладная, непривычно женственная после недель, проведённых в хлопковых футболках. – Держи, – Сацуки протягивает тебе расческу, – пока я собираю всё необходимое для битвы за твой образ, приведи в порядок эту прекрасную гриву. Выдохни, Юми-чан. Сегодня всё будет хорошо. Ты провела расчёской по волосам, зубья мягко скользят по прядям. Сацуки стояла на коленях на диване позади тебя, её пальцы отделяли прядь за прядью у твоего лица. Заколки, которые она вставляла, были неброскими, почти невесомыми, но делали своё дело – убирали волосы с лба, открывая шею и линию щёк. – Вот так, – её голос прозвучал удовлетворённо, прямо у твоего уха, - теперь ты не будешь постоянно откидывать волосы. И они будут красиво лежать. Идеально! Ты поймала её взгляд в отражении зеркала на стене. Твои собственные глаза, обычно такие спокойные, сейчас были широко раскрыты, с тёмными зрачками, в которых пульсировала смесь нервов и нового любопытства к самой себе. Шёлк блузки ласкал кожу, свободные брюки-клёш мягко ниспадали на ортез, делая его менее громоздким. – Твоя очередь, – сказала ты, поворачиваясь к ней, – покажи мне то платье. Сацуки вспыхнула, как ребёнок, получивший долгожданную игрушку. Она сбежала с дивана и, сдернув с вешалки упаковку, извлекла оттуда лёгкое платье нежно-голубого цвета, напоминающее о летнем небе. Ткань переливалась под светом лампы, а покрой был одновременно простым и изящным – с открытыми плечами и струящимся подолом до колен. – Мне нужна помощь с молнией сзади, – призналась она, уже стягивая свою домашнюю футболку, и через мгновение стояла в одних шортах и лифчике, её розовые волосы рассыпались по плечам. Ты взяла платье, ощущая тонкую ткань под пальцами. Процесс был несложным – помочь натянуть платье, застегнуть невидимую молнию. Но когда ты стояла позади неё, твои пальцы, касаясь её спины, чувствовали лёгкое напряжение в её обычно безупречной осанке. – Ты волнуешься. Она встретила твой взгляд в зеркале, и её глаза на секунду выдали её. - Всё должно быть... идеально. Чтобы он запомнил. – Он запомнит, – уверенно сказала ты, застёгивая последнюю пуговицу, – потому что ты здесь. И я. И будут его друзья. Если что-то пойдёт не так, мы сможем это исправить. Сацуки мягко улыбнулась через плечо. Платье сидело на ней безупречно, подчёркивая её фигуру, но делая это мягко, по-девичьи. Теперь твоя очередь было вести. Ты усадила её перед тем же зеркалом, взяв в руки фен и круглую щётку. Ты разделила волосы на пробор сбоку и начала заплетать тугой рыбий хвост, вплетая в него тонкие серебристые ленты, которые Сацуки предусмотрительно достала из своей бездонной сумки. Закончив с укладкой, ты отступила на шаг. Сацуки в платье и с уложенными волосами выглядела не просто красивой – она сияла изнутри. Её энергия сейчас была сфокусирована на создании идеального дня для человека, которого она знала и любила с детства. – Мне нравится, – выдохнула она. Вы переглядываетесь, обмениваясь улыбками. Сацуки суетливо начинает убирать разбросанные вещи, пока ты сидишь на краю дивана, складывая разноцветные заколки Сацуки. Входная дверь с глухим стуком распахивается. Дайки замирает на пороге, его грудь тяжело вздымается после пробежки, капли пота стекают по вискам, оставляя тёмные следы на серой майке. Его взгляд сканирует комнату с непривычной скоростью, задерживаясь на Сацуки, замершей с гирляндой в руках, а затем прилипая к тебе. В воздухе повисает густое, почти осязаемое молчание, нарушаемое лишь прерывистым дыханием Дайки. Ты видишь, как его зрачки слегка расширяются, когда он замечает твой новый образ - блузку, уложенные волосы, непривычную открытость шеи и плеч. Но его взгляд не задерживается на тебе долго. Он переключается на Сацуки, на её голубое платье, на аккуратные косы с серебристыми лентами, и в его глазах, помимо привычной братской снисходительности, вспыхивает что-то новое - тёплое, почти горделивое признание. - Чёрт, Сацуки, - его голос сиплый от бега, - ты чего разрядилась, как на парад? Сацуки, словно только и ждавшая этого момента, с торжеством кружится, ткань платья мягко колышется. - Нравится? Сегодня важный день, а мы твой… ну, твой тыл! - её взгляд на секунду задерживается на тебе, и ты чувствуешь, как по щекам разливается тепло. Дайки фыркает. Он шагает вперёд, и его пальцы, горячие, на мгновение касаются твоей шеи. - И ты тоже, - бормочет он так тихо, что только ты можешь услышать, - принарядилась. - Меня заставили, - так же тихо отвечаешь ты, довольно прищуривая глаза. Его губы растягиваются в улыбке. - А ну-ка, быстро в душ! У нас расписание сбивается! Ты вон весь мокрый, и пахнешь, как беговая дорожка!- Сацуки хватает его за руку и начинает тащить в сторону ванной. Дайки издаёт короткое ворчание, но сопротивляется лишь для виду, позволяя ей подтолкнуть себя к коридору. Он оборачивается ещё раз через плечо. Его взгляд скользит по вам обеим - по Сацуки, олицетворению безудержной энергии и заботы, которая всегда была с ним, и по тебе, его новому, хрупкому и такому желанному берегу. В этом взгляде - вся сложность его мира: признание того, что вы, две девушки, каждая по-своему, стали его неотъемлемой частью. Дверь в ванную закрывается. Ты медленно выдыхаешь, чувствуя, как странное, щемящее чувство гордости и принадлежности наполняет тебя. Ты не просто зритель в этой истории. Ты - часть этого хаоса, этой любви. Аомине вышел, промокнув волосы полотенцем, и его тёмно-синие пряди, ещё мокрые, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. На нём были простые чёрные штаны и тёмно-серая рубашка с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами. Ткань, мягкая на вид, обтягивала его мощный торс, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Он выглядел… шикарно. Не как баскетболист после тренировки, а как кто-то на важной встрече. Его взгляд скользнул по тебе, быстрый, как удар молнии, и в нём ты поймала напряжённую готовность. Поездка в такси была наполнена странной смесью предвкушения и тишины. Ты сидела между Дайки и Сацуки, его бедро тёплой линией прижато к твоему. Он смотрел в окно на проплывающие улицы, его пальцы барабанили по колену нетерпеливым ритмом. Сацуки без умолку комментировала каждый поворот, сверяясь с картой на телефоне, но её голос звучал приглушённо, словно доносясь издалека. Твоя ладонь лежит в его руке, и его пальцы на мгновение сомкнулись вокруг твоих, короткое, сильное сжатие, прежде чем он отпустил, чтобы заплатить таксисту. Дом был одноэтажным, приземистым, утопающим в зелени, с аккуратным палисадником и широкой верандой. Воздух пахнет скошенной травой. Дайки, вытащив сумки из багажника, одним взглядом оценил задний двор, где стоял мангал и несколько складных столиков. - Ладно, я к мангалу. Ты наблюдаешь, как Дайки, бросив на вас с Сацуки быстрый взгляд, разворачивается и уходит вглубь сада. - Ну что, приступим! – голос Сацуки возвращает тебя к реальности. Она уже хватает с веранды картонную коробку с надписью «Посуда» и устремляется в распахнутую дверь дома. Ты движешься за ней. Внутри пахнет свежестью и чистотой, но в этой стерильности арендованного жилья нет тепла. Сацуки, не теряя ни секунды, срывает с посуды пластиковую упаковку, и вскоре кухня наполняется звоном бокалов и стуком тарелок. Ты помогаешь ей, расставляя салатники, твои пальцы скользят по прохладному гладкому фарфору. Снаружи доносится громкий звук подъехавшей машины и приглушённые голоса. Сацуки встрепенулась. - Доставка! Дай-чан, иди помоги! - кричит она в сторону сада, и через мгновение Дайки появляется в дверном проеме, вытирая лоб тыльной стороной ладони и следуя за Сацуки. Через несколько минут он возвращается, неся несколько объёмных пакетов с продуктами. Его мускулы напрягаются под тяжестью, но он без усилия ставит их на стулья, расставленные у стены. За ним влетает Сацуки, несущая ещё две увесистые сумки. - Юми-чан, разбирай, а я пока принесу ещё салфетки! Ты подходишь к пакетам, опираясь бедром о край стола, чтобы перераспределить вес с больной ноги. Твои пальцы разрывают упаковку, и ты начинаешь выкладывать содержимое: пакеты с булками, сыр, овощи, маринованное мясо. Ты раскладываешь всё на столе, создавая временный хаос из продуктов, который Сацуки тут же начинает систематизировать. Запах специй и свежего хлеба смешивается с дымом от мангала, создавая густую, аппетитную атмосферу. Ты с Момои погружаешься в ритм подготовки, расставляя тарелки, раскладывая столовые приборы. Чувствуешь, как по спине бегут мурашки от предвкушения, смешанного с легкой нервозностью. Этот дом, этот вечер, эти люди - всё кажется одновременно чужим и невероятно близким. Ты уже почти закончила раскладку, когда из прихожей раздаётся звонок в дверь. Сацуки, будто её подбросило, ринулась к двери, голубое платье развевалось вокруг ног. Ты последовала за ней, останавливаясь в дверном проёме гостиной, опираясь на косяк. Дверь распахивается, и на пороге стоят двое. Алекс, в элегантных кожаных брюках и свободной шёлковой блузе, её волосы уложены в небрежный пучок. И Кагами – высокий, массивный, в свежей рубашке и даже немного приглаженными волосами. - Мои любимые японские красавицы! – голос Алекс наполнен искренней радостью. Она широко раскрывает объятия, и прежде чем ты успеваешь среагировать, её руки обвивают тебя и Сацуки, прижимая к себе. Запах её дорогих духов, смесь сандала и цитрусов, окутывает тебя. Её губы уже направляются к твоим в фирменном страстном приветствии, но ты успеваешь мягко, но решительно прикрыть ладонью её лицо, останавливая поцелуй в зародыше. Алекс отстраняется, делая театрально-оскорблённое лицо, её голубые глаза под прической сверкают игривым негодованием. - Опять? Серьёзно, Юми? Один поцелуй в щёчку не сломает твою хрупкую японскую сдержанность! - Один поцелуй Алекс – и потребуется реанимация, а не реабилитация, – парируешь ты, не в силах сдержать ухмылку. Кагами фыркает, он стоит чуть позади, его мощная фигура кажется немного неуклюжей в дверном проёме. - Э-э, привет, - его низкий голос звучит глуховато, и он коротко кивает сначала Сацуки, а потом тебе. Вы с Момои весело переглядываетесь. - Кагами-кун! - Сацуки, сияя, хватает его за руку и легко тянет за собой, будто он не стокилограммовый атлет, а надувной мяч, - не стой на пороге, проходи! Дай-чан у мангала! Кагами бросает взгляд через открытую дверь в сторону заднего двора, где угадывается мощный силуэт Дайки, склонившийся над углями. Что-то в его позе меняется - плечи расправляются, взгляд становится острее, сосредоточеннее. - Ладно. Пойду... поздороваюсь с именинником, - и он, не мешкая, направляется через гостиную к распахнутой двери в сад. Едва он скрывается из виду, как Алекс поворачивается к вам, её глаза, теперь суженные с притворной подозрительностью, бегают между тобой и Сацуки. - Так, девочки, - она скрещивает руки на груди, отступая на шаг назад, - во-первых, выглядите потрясающе, - она бегло окидывает вас более внимательным взглядом, - как ваши американские приключения? – её поза излучает готовность к допросу, - как нога, Юми? Как этот невыносимый ворчун? Ты открываешь рот, но Сацуки опережает тебя. - О, Алекс, всё просто замечательно! Дай-чан ведёт переговоры о контракте с NBA, мы ищем дом, и, о, это самое главное! - она хватает тебя за руку, её пальцы тёплые и цепкие, - они признались друг другу! Юми-чан и Дай-чан теперь пара! Ты пожимаешь плечом, по щекам разливается предательский румянец. Эта безудержная энергия Сацуки, её неспособность хранить секреты, одновременно раздражает и трогает до глубины души. Алекс замирает. Её брови медленно ползут вверх, к линии волос. - О-хо-хо, – протягивает она, – неужели? Наконец-то этот упрямый идиот нашёл в себе смелость? Или это ты, моя тихоня, его доконала? – её взгляд пронзает тебя, полный одобрения и живейшего любопытства. В этот момент с заднего двора донёсся громкий, хриплый смех Дайки, за которым последовал возмущённый возглас Кагами. Вы все трое невольно повернулись к источнику звука. За стеклянной дверью, в обрамлении зелени, были видны две мощные фигуры. Дайки, с щипцами для гриля в руке, что-то говорил, глядя на Кагами с хищной ухмылкой. Кагами, стоя к вам спиной, размашисто жестикулировал, явно что-то доказывая. - А теперь, - Алекс снова превращается в ураган энергии, хватая тебя и Сацуки за руки, - пока эти два примата заняты своим пещерным ритуалом у огня, расскажите мне все детали. И покажите мне, где тут у вас выпивка. Она тянет вас в гостиную, и ты, опираясь на костыли, позволяешь себя увлечь. – И так, контракт, – Алекс садится за стол, – какие условия? Кто агент? – её взгляд буравит тебя, а затем переключается на Сацуки, – и не вздумайте ничего утаить, девочки. Я в этой кухне давно, знаю все подводные камни. Сацуки, сияя, тут же выкладывает всё, что знает: названия клубов, суммы, спорные пункты. Ты отступаешь на шаг, садясь рядом за столом. Ортез под мягкой тканью брюк напоминает о себе. Ты наблюдаешь за этим дуэтом – безудержный энтузиазм Сацуки и сфокусированная энергия Алекс. Они говорят на одном языке, языке цифр, стратегий и амбиций. Ты улетаешь в свои мысли, лениво наблюдая за девушками. Этот странный покой внезапно нарушается громким, раскатистым ворчанием и тяжёлыми шагами. В гостиную вваливаются Кагами и Дайки, неся по огромной тарелке с дымящимся мясом. Они продолжают свой вечный спор, их голоса – низкий, хриплый бас Дайки и более громкий, взрывной баритон Кагами – накладываются друг на друга. – …и называешь это стейком? – Кагами ставит на стол дымящееся блюдо с выражением глубочайшего презрения на лице, – это похоже на подошву от моих старых кроссовок, Аомине. Ты что, угли разогревал зажигалкой? Дайки, не удостаивая его взглядом, ставит рядом тарелку с идеально прожаренными кусками мяса, с которых сочится прозрачный сок. – А ты, Кагами, до сих пор путаешь вкус мяса со вкусом протеинового порошка, – его голос плоский и безразличный, но в глазах пляшут знакомые искорки провокации. – О, а я и не знал, что ты стал шеф-поваром с тех пор, как научился отличать переднюю часть духовки от задней, – Кагами скрещивает руки на груди. Дайки фыркает и, протянув руку через стол, ставит перед тобой тарелку с самым крупным и аппетитным стейком, аккуратно посыпанным крупной солью. Его пальцы на секунду задерживаются на фарфоре, проверяя, удобно ли она стоит. Ты уже почти подносишь кусок ко рту, как чувствуешь на себе изучающий взгляд. Алекс отклонилась назад, и её глаза стали серьёзными. Сацуки, сидящая рядом, невинно отводит взгляд, и ты всё понимаешь. Ты медленно пережёвываешь мясо, чувствуя, как его вкус становится пресным. Пожимаешь плечами, стараясь, чтобы жест выглядел небрежным, хотя внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. – Да, – тихо говоришь ты, отвечая на её безмолвный вопрос, – было дело. – Её родители – законченные сволочи, – ворчит Дайки. Он не смотрит на тебя, стоя возле стола и закидывая в рот кусок булки, – устроили цирк. Воздух в гостиной застывает. Даже Кагами перестаёт жевать, его красные глаза широко раскрыты от неожиданности. Алекс медленно кивает, её взгляд смягчается, в нём появляется нечто похожее на уважение. – Чёрт возьми, малышка, – она качает головой, – выгнать собственных родителей… это требует шаров стальных. Не каждый на такое способен, особенно в твоём положении. Респект. Ты киваешь, не зная что на это ответить. Очередной кусок мяса ты жуешь медленнее. – А как сейчас с реабилитацией? – её губы растягиваются в ухмылку, – нога не сводит с ума? Вижу, ты уже на неё потихоньку опираешься. – Да, всё отлично заживает, – ты объясняешь, стараясь говорить ровно, – из-за возвращения подвижности сустав начал болеть, но лекарства пока справляются. – Дерьмо, – коротко и ёмко заключает Кагами, откладывая вилку. Его нахмуренное лицо выражает нечто похожее на понимание, – звучит как дурацкая сделка. Я как-то в старшей школе так перенапрягся, что еле ходил. Врач отстранил от тренировок, пока команда готовилась, а я… сидел и смотрел. Чувствовал себя бесполезным куском мяса. Это хуже любой физической боли. Дайки фыркает. – Потому что ты идиот, – заявляет он беззлобно, – не мог рассчитать нагрузку. Думал, сила – это всё. Сила без головы – это путь в инвалидное кресло, а не в NBA. Кагами вспыхивает, резко оборачиваясь на Дайки. - Да ты сам припёрся! - он угрюмо бросает, засовывая очередной кусок мяса в рот, - решил меня проверить после той игры? Я еле на ногах стоял. Мне тренер потом таких тумаков надавала… Аомине хрипло рассмеялся, качая головой, будто бы подтверждая свои слова про “идиота”. Воздух разрезает очередной резкий дверной звонок. – Это, наверное, он! – выдохнула Сацуки, и её голос прозвучал на октаву выше от волнения. Она пулей вылетела в прихожую. Дайки, стоявший у стола, фыркнул. Его взгляд скользнул за ней. – Тецу, – произнёс он своим низким голосом, в котором слышалась плохо скрываемая усмешка, – припёрся. Тоже мне, сюрприз. Ты перевела взгляд на него, уголки губ сами тянутся вверх. В его позе, в этом знакомом, ленивом пренебрежении сквозь привычную маску скуки проглядывало что-то... радостное. Ожидание. Через мгновение в гостиную вернулась Сацуки, и за ней, словно просочившись сквозь саму тень, возник Куроко. Он был в своей обычной простой одежде – тёмные брюки и светлая рубашка, но в его слабом, почти размытом присутствии сейчас чувствовалась какая-то новая твёрдость. Его небесно-голубые глаза мягко скользнули по комнате. – Здравствуйте, – его ровный голос был едва слышен, но каким-то образом заполнил собой паузу, – поздравляю с днём рождения, Аоминэ-кун. Дайки в ответ коротко кивнул, хмыкнув. Кагами, до этого разминавший плечи у стола, протянул руку. Куроко пожал её с лёгкой улыбкой, его хватка была на удивление сильной для его хрупкой внешности. И тут Сацуки, не в силах больше сдерживаться, прилипла к Куроко сбоку, обвив его руку обеими руками. Её щеки пылали румянцем, глаза сияли таким безудержным счастьем, что в воздухе словно зазвенели невидимые колокольчики. Куроко не отстранился. Напротив, его плечо слегка расслабилось, а взгляд, упавший на её розовую макушку, смягчился на долю секунды. – Ладно, хватит стоять, – буркнул Дайки, ломая момент. Он бросил взгляд на Кагами, – Кагами, пошли. Мясо само себя не приготовит. Покажу тебе ещё раз как надо, чтоб твоя башка запомнила. – Да я в сто раз лучше тебя готовлю! – парировал Кагами, но уже разворачивался к выходу на веранду. Дайки, проходя мимо, потрепал тебя по голове. Ты притворно-раздражённо выдохнула, встречаясь с его весёлым взглядом. Затем он отвернулся и последовал за Кагами, их перепалка уже доносилась с веранды. Ты обернулась к Алекс. Она покачала головой. – Выглядит, будто эта розовая торнадо наконец-то приземлилась на своего тихого призрака, – сказала она, – и, чёрт возьми, он, кажется, даже не собирается убегать. А я и думаю, чего она весь вечер как на иголках. – Они уже на свидания ходили, – тихо ответила ты, наблюдая, как Сацуки, не отпуская руку Куроко, что-то быстро и взволнованно ему рассказывает, а он слушает, склонив голову с невозмутимым вниманием, – он, вроде, уезжал куда-то. Соскучились, наверное. – Тогда понятно, – Алекс подняла бровь, – у этих тоже всё идёт хорошо. Хотя насчёт них я ни капли не удивлена. Они там с детства друг друга знают. Ты хмыкнула, но ответить не успела. На кухню ввалился Кагами, неся очередную дымящуюся тарелку с мясом. Он поставил её на стол с таким видом, будто только что установил новый рекорд. – Так, Аомине там с мангалом на короткой ноге, – выдохнул он, вытирая лоб тыльной стороной ладони, – ему только что родители позвонили. Поздравляют. Говорит по телефону у сада. Ты почувствовала, как что-то ёкнуло внутри – странная смесь теплоты и старой, знакомой горечи. Алекс свистнула. – Ну, надо же. Даже у этого угрюмого медведя есть семья, которая помнит про его день рождения. Дайки, наверное, скривился так, будто ему предложили играть за школьную команду? Кагами улыбнулся. – Да он стоит там, ухмыляется в телефон, как сытый кот. Бурчит что-то вроде «ага, спасибо», но физиономия... – он покачал головой, – физиономия у него глупая. Довольная. – Говоря о семьях, Кагами, а твои как? До сих пор не могут поверить, что их сорванец с взрывным характером засветился в NBA? - Алекс подпёрла голову рукой. Кагами нахмурился. – А что им не верить? Я говорил им. Отец до сих пор каждый матч смотрит. – О, это же мило, – подмигнула Алекс, и между ними тут же завязался спор о методах тренировок и родительском давлении, который с лёгкостью перешёл на обсуждение предстоящего сезона. В этот момент Куроко, аккуратно высвободив руку из объятий Сацуки, которая тут же принялась подкладывать ему в тарелку лучшие куски мяса, повернулся к тебе. Его ясный взгляд был полным тихого любопытства. – Юми-сан, – начал он, – вы уже привыкли к Америке? Сильно отличается от Японии? Ты отложила вилку, задумавшись. – Да, очень, – медленно сказала ты, – всё такое... огромное. Машины, дороги, расстояния между домами. Даже небо кажется больше. В Токио всё было теснее. Куроко кивнул, его взгляд стал немного отстранённым, будто он мысленно сравнивал знакомые улочки Токио с широкими проспектами Лос-Анджелеса. – Да. Масштаб ощущается даже в мелочах. Здесь человек кажется... меньше. – А люди? – спросила Сацуки, подперев подбородок ладонью и смотря на Куроко с обожанием, – мне кажется, они здесь более открытые. Всегда улыбаются, даже незнакомцы. И говорят громко! – Это да, – ты не могла сдержать лёгкую улыбку, – иногда кажется, что они всё время играют в каком-то шоу. – Меньше вежливости, – неожиданно добавил Куроко, и в его глазах мелькнула искорка скрытого юмора, – что может быть как преимуществом, так и... проблемой. Например, когда Алекс-сан пытается поцеловать тебя при встрече. Ты фыркнула, а Алекс, чей слух, казалось, был настроен на всё, что происходило в комнате, обернулась от своего спора с Кагами. – Эй, я слышу своё имя! И да, мои приветствия – это проверка на прочность для вашей японской сдержанности. Тебе повезло, Куроко, ты слишком незаметный, до тебя ещё никто не добрался. – Это моя основная защитная тактика, Алекс-сан, – невозмутимо парировал Куроко. Кагами, отвлёкшись, хмыкнул. – А мне вот до сих пор странно, что тут в магазинах всё другое. Ты подняла взгляд и заметила, что Дайки больше не разговаривает по телефону. Он медленно складывал мангальные приборы. Его профиль в свете желтых гирлянд казался особенно резким. Ты извинилась перед Алекс и Куроко, с трудом поднялась, опираясь на костыли, и вышла наружу. Вечерний воздух был тёплым, пахло жареным мясом и цветущими кустами где-то в саду. Фонарики, обвивавшие перила веранды, мерцали, отбрасывая дрожащие тени на деревянный настил. Дайки повернул голову, услышав скрип двери. Его взгляд скользнул по тебе, задерживаясь на твоих руках, вцепившихся в костыли. Он коротко кивнул в сторону плетёной скамьи с мягкими подушками, стоявшей в тени. - Садись. Ты послушно подошла и опустилась на подушки, с облегчением убрав костыли рядом. И тогда ты заметила прислонённую к скамье гитару. Старую, с потертым корпусом, но струны блестели в свете. - Чья это? - ты провела пальцами по гладкому дереву. Дайки пожал плечом, опускаясь рядом. - Кагами в кладовке нашёл. Этот идиот даже брынчать не умеет. Хотел, наверное, что-то громкое устроить Ты протянула руку и осторожно взяла гитару. Она была прохладной. Ты положила её на колено, здоровое колено, и провела большим пальцем по струнам. Раздался тихий, немножко дребезжащий, но чистый аккорд. Звук растворился в ночном воздухе, такой же хрупкий и неуместный, как и вы двое в этой внезапной тишине. Ты погружаешься в себя, пальцы скользят по прохладным струнам почти без твоего ведома, будто оживляя давно забытые мышечные воспоминания. Сначала это просто неуверенное бренчание - большой палец скользит по басовым струнам, указательный ищет опору на деке. Память тела оказывается сильнее разума: поза сама корректируется, локоть прижимается, запястье расслабляется. Ты находишь первый аккорд. Его меланхоличный, немного гнусавый звук висит в воздухе, сливаясь с треском углей в мангале. – Только не смейся, – бормочешь ты, даже не глядя на Дайки, чувствуя его молчаливый взгляд на себе, – я её в двенадцать лет выучила. Думала, это верх романтики. Для девчонок моего возраста тогда это было как... гимн. - Не буду, - он наклонился ближе, его плечо упёрлось в твоё, и тепло от него стало согревать тебя в наступающей прохладе вечера. Ты смущённо фыркнула, лицо горит, но пальцы послушно начали движение. Они нашли первые аккорды. Медленно, неуверенно, но они зазвучали. Узнаваемый, тоскливый мотив поплыл в ночь, смешиваясь с треском остывающих углей. Твои пальцы, уже привыкнув к давлению струн, сами совершают переход. Вместо плавного перебора – быстрая, почти отрывистая последовательность нот, заставляющая кисть двигаться вприпрыжку по грифу. Звук становится выше, звонче, трепетно-нервным, словно птица, бьющаяся о стекло. Ты чувствуешь, как мышцы предплечья напрягаются. Пальцы бегут по грифу, заставляя левую руку быстро и точно зажимать лады - здесь растяжка, здесь быстрый подхват мизинцем. Ты полностью погружаешься в танец пальцев по струнам, в вибрацию дерева под твоей ладонью. Ты молчишь весь первый куплет, сконцентрировавшись на потоке нот. Мир сужается до шести струн и до тёплого, незыблемого присутствия Дайки рядом. Ты чувствуешь, как он не сводит с тебя взгляда, его внимание - физическая тяжесть, обволакивающая тебя плотнее вечернего воздуха. Лёгкий перебор сменяется. Твои пальцы с силой, рождающей не грубость, а мощь, опускаются на струны. Насыщенные, полновесные аккорды гремят тихо, но уверенно, ведя мелодию к кульминации. Гитара отзывается гулом глубоко внутри корпуса, вибрируя у тебя на коленях. Ты задерживаешь руку на мгновение после последнего мощного аккорда, позволяя звуку начать растворяться в ночи. И затем, на выдохе, пальцы снова находят свои места. И тогда, почти шёпотом, глядя на тёмное дерево гитары, ты размыкаешь пересохшие губы. - Я умирала каждый день в ожидании тебя, - твой голос тихий, немного дрожащий, но он ложится на мелодию, сливаясь с ней воедино, - любимый, не бойся. Я любила тебя тысячу лет, - ты тихо протягиваешь последние слоги, - и буду любить ещё тысячу. Ты отрываешь руку, чтобы снова выдержать паузу. И сразу твои пальцы задевают струны, играя цельные аккорды. - Время останавливается, красота в каждом её проявлении, - ты на секунду прикрываешь глаза, погружаясь в воспоминания своей комнаты и запаха рамёна тёти, - я буду храброй, я не позволю ничему забрать то, что стоит передо мной, - пальцы на грифе на секунду дрогнули, - каждый вздох, каждый час вели к этому, - звук становится чуть выше, и ты тихо вторишь нотам, растягивая голос, - на шаг ближе… Короткая кульминационная пауза, и ты слегка поворачиваешь голову, ловя его взгляд. - Я умирала каждый день в ожидании тебя… В это взгляде не было ни скуки, ни насмешки. Там была какая-то глубокая нежность, которая заставила твой голос дрогнуть на высокой ноте. - Любимый, не бойся, я любила тебя тысячу лет, и буду любить ещё тысячу, - мелодия поднимается, твои пальцы плавно скользят по грифу, находя высокие, чистые ноты, - и все это время я верила, что отыщу тебя. Время привело твое сердце ко мне. Я любила тебя тысячу лет, и буду любить еще тысячу… Ты тянешь последнее слово, меняя тональность аккорда и видишь, как его глотка содрогается. Его губы расслаблены, приоткрыты всего на миллиметр. Звук становится глубже, увереннее, наполняясь новой силой, которая рождается не в горле, а где-то под рёбрами, в самом центре тебя. Ты уверенно двигаешь рукой, мягко улыбаясь ему в этот момент мелодии без слов. - На шаг ближе… - звук чуть успокаивается, притихает, и ты берёшь ноты чуть повыше, растягивая, - на шаг ближе… В этот момент он медленно выдыхает. Его плечо, всё это время плотно прижатое к твоему, слегка содрогается. - Я умирала каждый день в ожидании тебя. Любимый, не бойся, я любила тебя тысячу лет, - твои пальцы плавно ведут мелодию к кульминации. Аккорды становятся глубже, увереннее, - и буду любить еще тысячу… - ты снова переводишь взгляд на гитару, туда, где пальцы быстро скользят по струнам, - и все это время я верила, что отыщу тебя. Время привело твое сердце ко мне. Я любила тебя тысячу лет… И буду любить еще тысячу… Пальцы мягко начинают цеплять струны, вызывая лёгкие ноты. Ты постепенно замедляешь мелодию, наконец, обрывая её одним аккордом. Твоя ладонь мягко ложиться на деку, гася последние отзвуки. Ты медленно поднимаешь голову. Его глаза в свете гирлянд - уже не острые льдинки, а глубокие, тёплые озёра, в которых тонет всё вокруг. Воздух всё ещё вибрирует от последних нот, словно не желая отпускать созданное тобой настроение. Дайки наклоняется ближе, его тёплое дыхание касается твоей кожи, а рука скользит по спине, обхватывая тебя за талию с бережной силой, что до сих пор заставляла сердце биться чаще. Его губы прикасаются к твоему виску - коротко, от этого прикосновения по коже бегут мурашки. Затем он целует тебя в скулу, и ты невольно вздрагиваешь, смех поднимается из самой глубины груди. Это не просто смех - это вырывающееся наружу облегчение, счастье и лёгкая, щекотливая неловкость от такой открытой нежности. Его губы растягиваются в улыбке прямо на твоей коже, и это заставляет тебя снова рассмеяться, уже почти беззвучно, потому что дыхание перехватывает от этой дурацкой, прекрасной близости. – Не смейся! – вырывается у тебя сквозь смех, когда он целует тебя в бровь, и это ощущение уже не щекотка, а что-то тёплое и разливающееся по всему телу. Его губы касаются твоего века, заставляя тебя рефлекторно прикрыть глаз и попытаться отстраниться, но его хватка лишь слегка усиливается, не давая уйти. – Это не я смеюсь, – его голос звучит низко и развязно, и от этого по спине пробегает колючий трепет, – это ты. Ты фыркаешь, откидывая голову назад, и показываешь ему язык, одновременно слегка постукивая пальцами по струнам гитары. Дребезжащий, насмешливый звук кажется идеальным ответом на его ухмылку. Дайки приподнимает бровь, его глаза сужаются с преувеличенной угрозой, но в их глубине ты видишь веселье. Тепло разливается по щекам под его пристальным взглядом, и ты слышишь торопливый шепот и шуршание ткани у двери. Ты поднимаешь взгляд и видишь Сацуки – она замерла в дверном проёме. Её взгляд скользит по гитаре у тебя на коленях, по Дайки, чья рука всё ещё лежит на твоей талии, и в них вспыхивает такой огонь внезапного, гениального озарения, что у тебя внутри всё ёкает от предчувствия. – Не двигайтесь! – выдыхает она, поднимая палец, словно заклинатель, – никуда не уходите! Сидите смирно! И прежде чем ты успеваешь что-либо сказать, она разворачивается и исчезает в гостиной, откуда почти сразу доносится её голос: «Все сюда! Быстро! У нас тут рождается новая традиция! Гитара и костёр!» Ты и Дайки молча переглядываетесь. Он не двигается, его плечо по-прежнему твёрдо прижато к твоему, и ты понимаешь – вы оба не хотите сопротивляться. Эта внезапная идиллия на краю вечера слишком ценна, чтобы её разрывать. Первым на веранду вываливается Кагами, его фигура заслоняет свет из гостиной. Его глаза сразу находят гитару у тебя на коленях, и лицо расплывается в широкой, немного глуповатой ухмылке. – Не зря откопал, – гремит он, направляясь к кострищу, – сейчас огоньку подброшу, для атмосферы! Он с деловым видом начинает возиться с потухающими углями, подбрасывая щепок и раздувая пламя, которое вскоре оживает, заливая веранду тёплым, живым светом. Следом вышла Алекс, неся в руках большой мягкий плед. Её пронзительный взгляд скользнул по тебе, потом по Дайки, и её губы растянулись в хитрой ухмылке. – Хорошо сидите, не разлей вода, – прокомментировала она, протягивая плед Дайки, – но музыканту должно быть тепло. Держи, именинник, прояви заботу. Дайки что-то буркнул себе под нос, но взял плед и осторожно накинул его тебе на плечи. Его большие пальцы коснулись твоей шеи, заправляя ткань так, чтобы она не мешала рукам, лежащим на гитаре. Алекс тем временем устроилась в огромном плетёном кресле, поджав под себя ноги и кутаясь в свой собственный плед. Ты задумчиво провела пальцами по струнам, извлекая тихий, переливающийся аккорд. В голове проносились обрывки мелодий, песни, которые ты учила давным-давно, в другой жизни. И всё это время ты чувствовала его - Дайки не отодвинулся ни на сантиметр, его бедро по-прежнему плотно прижато к твоему, его рука лежит на твоей талии. И вот, наконец, появились Сацуки и Куроко. Сацуки сияла, а Куроко следовал за ней с подносом, на котором аккуратно стояли кружки с дымящимся чаем. В руках у Момои, как драгоценный трофей, был торт, увенчанный горящими свечами. Пламя свечей отражалось в её широких, счастливых глазах. – Не смейте начинать без нас! – командует Сацуки, её щёки горят румянцем от возбуждения. Она ставит торт на низкий столик и хлопает в ладоши, – внимание! Пришло время загадывать желание! Ты не можешь сдержать улыбку, глядя, как Дайки с преувеличенно страдальческим видом отрывается от тебя и поднимается. Он застывает перед тортом, его мощная фигура в свете костра и дрожащих огоньков кажется одновременно грозной и невероятно уязвимой. Его острые черты смягчены игрой теней, а в глазах, поймавших твой взгляд, мелькает что-то смущённое. – Давай, идиот, задувай! – первым выкрикивает Кагами, прервав свои огненные манипуляции. – Желай что-нибудь эгоистичное! – подхватывает Алекс, поднимая свою кружку в тост, – например, чтобы Кагами наконец научился жарить стейки! – Эй! – возмущённо оборачивается Кагами, но Дайки уже задувает свечи одним мощным выдохом. Дымок витает в воздухе, смешиваясь с запахом чая и дыма. – С днём рождения! – прокричала Сацуки, захлопав в ладоши, и её крик тут же подхватили Алекс и Кагами. Твой собственный голос присоединился к этому хору, и ты видела, как губы Дайки растянулись в по-настоящему довольной ухмылке, которую он старательно прятал. Дайки, поймав твой взгляд, криво усмехается и тяжёлой походкой возвращается обратно. Он плюхается на скамью с таким видом, будто только что совершил подвиг, и сразу же притянул тебя к себе, его рука снова обвила твою талию, будто и не отпускала. – Ну, а теперь, Юми-чан, – Сацуки складывает руки под подбородком, – настоящий концерт! Ты не могла остановиться на одной песне! – Да, давай что-нибудь повеселее, – поддерживает Кагами, разрезая торт, – а то Алекс расплачется. – Твои музыкальные вкусы, Кагами, ограничиваются твоим собственным рёвом на баскетбольной площадке, – парирует Алекс, закутываясь в плед, – дай девочке играть то, что она хочет. Ты смотришь на Дайки, ища в его глазах поддержку или протест, но он лишь поднимает бровь, и в его усмешке читается ленивое удовлетворение. Твои пальцы снова скользят по струнам. Ты находишь другую мелодию – что-то из старого американского рока, что ты учила когда-то из упрямства, чтобы доказать себе, что можешь. Звук получается более грубым, ритмичным. Ты не поёшь, просто играешь, и постепенно забываешь о зрителях, погружаясь в вибрацию дерева и металла под пальцами. И тут Куроко, принимая из рук Сацуки кружку чая, своим тихим голосом произносит: – У тебя очень уверенный бой для человека, который не играл много лет, Юми-сан. Не похоже, что вы забыли о гитаре на несколько лет. Ты поднимаешь на него взгляд, и мелодия сбивается. – Э… спасибо, – бормочешь ты, задумчиво хмуря брови, – в детстве было много свободного времени. И подруга фанатка одной группы. Она заставляла меня заучивать все их песни, чтобы играть ей аккомпанемент, пока она орет рядом. – О, Юкико? – спрашивает Сацуки, – не знала, что она поёт. – Не, – фыркаешь ты, но улыбка пробивается сквозь смущение, – Ю-чан тогда носилась со своим очередным парнем, забыв обо всём. А мы с девчонкой сошлись в интересах в средней школе. Потом она решила, что наш дуэт должен выступать на школьном фестивале. Мы провалились с треском. Я перепутала все аккорды, а она забыла слова, - тебя невольно передёрнуло в объятиях Дайки, - зато мы заработали баллы по творческому предмету за инициативу. Из груди Дайки вырывается смешок. – Звучит знакомо, – бурчит он, – умение паниковать в ответственный момент – твоя фирменная черта, Юми. - Когда это я… – А ты бы предпочёл, чтобы она была идеальной роботизированной девушкой? – вставляет Алекс, перебивая тебя и поднимая бровь, – ску-у-учно. – Вот! – Кагами, разгорячённый, хлопает себя по колену, – Алекс права! Давай ещё! Ты задумываешься, постукивая ногтями по корпусу гитары. И вдруг ты кое-что вспомнила. Что-то совсем из другой оперы. На губы наплывает озорная улыбка. – Ладно, – сказала ты, глядя на маленький круг собравшихся лиц, – я её сто лет не играла, но вы должны узнать. Ты сделала глубокий вдох и ударила по струнам. Звук был резким, отрывистым, совсем не похожим на предыдущую мелодию. Ты начала играть вступление к «Numb» Linkin Park, сначала просто, настойчиво задевая струны, выбивая чёткий, почти механический ритм. Кагами резко выпрямился. – О да! – он покосился на Алекс, – классика! Алекс свистнула, одобрительно кивнув, и её пальцы начали отбивать ритм на ручке её кресла. – Вот это я понимаю, смена декораций! Пальцы сами вспоминали движения. А потом ты решилась. Ты резко изменила положение руки и начала тэппинг - быстрые, отрывистые удары по ладам, вызывающие резкий, стукающий звук. Музыка на секунду превратилась в нечто агрессивное, и ты почувствовала, как ладонь на твоей талии чуть сжалась от неожиданности. И тут же, обрывая этот стук, ты обрушила на них полновесный, мощный аккорд, открывая припев. Звук гитары стал густым, яростным, заполняя всё пространство вокруг костра. – Вот чёрт, – с уважением прошептал Кагами. Мелодия снова ушла в более спокойное, но напряжённое русло. Ты один раз сбилась, но тут же вернулась к аккордам. Сацуки, казалось, даже задержала дыхание, её взгляд метнулся к Куроко, который сидел, как всегда, невозмутимо, но его глаза были прикованы к твоим рукам. И снова ты обрушила на них шквал - несколько мощных аккордов подряд, снова тэппинг, резкая засечка и переход на яростный, кричащий припев. Сацуки не выдержала. – Ой! – вырвалось у неё, и она потерла предплечья, – Юми-чан, это же... у меня аж мурашки! Ты улыбнулась, не отрывая взгляд от грифа, пальцы скользили к верхним ладам, выискивая высокие, чистые ноты, которые пронзительно звенели в ночи, контрастируя с низким гулким рокотом басовых струн. И снова палец соскочил, но фальшивая нота потонула в аккорде. Кульминация приближалась, музыка нарастала, становилась всё более безумной и неконтролируемой. Последний мощный аккорд ты взяла с такой силой, что струны жалобно запищали. Ты резко убрала пальцы, и наступила тишина, оглушительная, полная эха только что отзвучавшей бури. Ты встряхнула правой рукой, мышцы предплечья гудят от непривычного напряжения, а кончики пальцев горят огнём. Под кожей пульсировала тупая, нарастающая боль, но странным образом она была приятной, словно свидетельством чего-то настоящего, чего-то, что ты давно не делала. - Настоящий рок-н-ролл! Аомине, а ты и не знал, что твоя тихоня умеет так вдарить по струнам? - Кагами одобрительно улыбнулся, отпивая из своего бокала. Дайки, не сводя с тебя своего взгляда, медленно ухмыльнулся. – Эта «тихоня», – произнёс он хрипло, – постоянно меня удивляет. – Вот это да, – вклинивается Алекс, её глаза сужены с новой оценкой, – откуда у тихой японской девочки такие... агрессивные приёмы? Этот тэппинг – явно не из школьного музыкального кружка. У меня так знакомый с уличной игры делал. Твои губы сами растягиваются в немного виноватой улыбке. Ты проводишь пальцем по грифу, смахивая невидимую пыль. - Тусовалась с одной компанией, – начинаешь ты, – мне когда крест на спорте поставили, меня понесло. Сбегала из дома, – ты пожимаешь плечами, наблюдая, как Сацуки замирает с широко раскрытыми глазами, а Кагами наклоняется вперёд, явно заинтригованный, – они обожали хард-рок и метал. Меня брали с собой на их джем-сейшены в чьём-то гараже. Один парень, гитарист, увидел меня и просто сунул мне в руки свой инструмент. Вот он и показал пару... агрессивных приёмчиков. – Юми-чан! – выдыхает Сацуки, прижимая руки к щекам, – ты... бунтарка? Ни за что не поверила бы! – Я просто таскалась везде с ними, – фыркаешь ты, откладывая гитару в сторону. Ортез на ноге напоминает о себе тупым гулом, - было весело, пока кто-то не стал приносить алкоголь. – Бунт – это по-нашему! – Кагами одобрительно кивает, – я, помню, в свои шестнадцать, тоже... Э-э, – он внезапно замолкает, почуяв недоброе. – Ах да, твой легендарный «бунт», – Алекс подхватывает мгновенно, её голос становится сладким. Она откидывается в кресле, закутываясь в плед, и её взгляд становится насмешливым, - когда ты с друзьями решил «затусить» и вломился на склад местного фастфуда, потому что тебе показалось, что там хранятся секретные ингредиенты для их бургеров. А оказалось, что это склад моющих средств. Кагами мгновенно багровеет. Его плечи напрягаются. – Это была разведка! – рычит он, сжимая кулаки, – мы искали… – Искали, как бы встрять? – парирует Алекс, поднимая бровь, – и нашли. Вас всех потом чуть не арестовали, а ты, пытаясь сбежать, застрял в окне. Помнишь? Пришлось вызывать пожарных. Очень бунтарски. Очень по-взрослому. Сацуки издаёт сдавленный звук, похожий на чихание, и прикрывает рот рукой, но её плечи предательски трясутся. Даже у Куроко, невозмутимо попивающего чай, уголки губ задрожали. – Заткнись, Алекс! – Кагами мрачно бурчит, отворачиваясь к костру, его уши пылают багрянцем, – ты всегда всё перевираешь. – О, я перевираю? – она притворно-невинно поднимает руки, – а как же история с татуировкой... – Алекс! – он оборачивается к ней, и его взгляд мог бы воспламенить дрова заново. Дайки тихо смеётся. – Не удивительно, что твои стейки на вкус как мыло. Насмотрелся в детстве, – произносит он своим плоским тоном, который больнее любого прямого оскорбления. Ты не сдерживаешь смешок, который тут же сглатываешь, усердно суя кусок торта под взглядом Кагами. Воздух на веранде снова накаляется, но теперь это не напряжение музыки, а знакомая домашняя гроза между двумя идиотами. Алекс закатывает глаза, но улыбка не сходит с её лица. Сацуки, наконец, не выдерживает и разражается звонким смехом, который разбивает всю оставшуюся неловкость. – Ой, перестаньте! – восклицает она, хлопая в ладоши, – вы как дети! Лучше скажи, Юми-чан, родители так и не узнали? - Узнали, конечно, - ты хмыкаешь, - от тёти, когда я домой вернулась с запахом сигарет на куртке. Сама я не пробовала, - поспешно добавляешь ты, ловя взгляд Сацуки, - но ребята в компании курили почти беспрерывно, крутые же. Тётя тогда закрыла меня на неделю, а родители названивали и присылали дурацкие видео о плохих компаниях. – Пф, – Дайки фыркает прямо у тебя над ухом, его дыхание шевелит твои волосы, – идиоты. – Ага, – Кагами хмыкает, откусывая свой кусок торта, – но мои бы тоже взбесились. Отец считал, что все мои силы должны уходить на баскетбол. Любое другое увлечение – предательство великой цели. – А ты слушался? – Сацуки, до этого молча наблюдавшая, склонив голову на плечо Куроко, вдруг оживляется. – Я? – Кагами ухмыляется, оскаливая зубы, – я тайком бегал на уличные площадки. Там, где играли по-настоящему жёстко. Где за фол не свистят, а просто толкают в ответ. Именно там я и научился не бояться давки под щитом. – Это объясняет твой… своеобразный стиль общения, Кагами-кун, – тихо вставляет Куроко, и его невозмутимая реплика повисает в воздухе на секунду, прежде чем все взрываются смехом. – Это ты к чему? – Кагами указывает на него пальцем, – Аомине тоже в уличный баскетбол гонял. Да и ты со своей манерой появляться из ниоткуда всех пугал! Я первый месяц думал, что у меня галлюцинации. Куроко медленно моргает, его лицо остаётся совершенно невозмутимым. – Это была эффективная тактика, Кагами. Так ты быстрее привык к моим появлениям на площадке. – А у тебя, Алекс, – ты поворачиваешься к ней, – были такие… бунтарские периоды? До того как стать звездой? Алекс рассмеялась – громко, раскатисто, её смех заполнил паузу. – В четырнадцать я с подружками угнала машину своего отца! – она откинулась в кресле, сияя, – не чтобы куда-то поехать, а просто чтобы доказать, что могу. Чуть не разбила её о столб, пока пыталась разобраться, где там газ, а где тормоз. Ты и Сацуки переглянулись с одинаковыми выражениями шока на лицах. – Ты? – выдохнула Сацуки. – Ага, – Алекс самодовольно поджала губы, – и не просто угнала. Нас остановил патруль. Я так уверенно им врубила, что это моя машина, и мы просто практикуемся, что они мне поверили. Правда, потом пришлось звонить отцу и выпрашивать, чтобы он не убивал меня, когда будет забирать машину со штрафстоянки. Месяц домашнего ареста и отработка в гараже до седьмого пота того стоили. – Вот это поворот, – прошептала ты, не в силах скрыть улыбку. – Да уж, – Кагами хмыкнул, но в его глазах читалось уважение, – а я думал, мой зелёный ирокез был крутым поступком. – Твой ирокез был трагедией, Кагами, – безжалостно напомнила Алекс, – а моя история – это легенда. Все снова взрываются смехом. – А помнишь, Аомине-кун, – вдруг говорит Куроко, – нашу первую игру вместе? В Тэйко. Дайки замирает. Его рука на твоей талии непроизвольно сжимается. – М? – он издаёт короткий, невыразительный звук, но ты чувствуешь, как его внимание обострилось, словно он услышал какой-то далёкий, забытый зов. – Ты тогда сказал, что баскетбол – это весело, – продолжает Куроко, его голос почти теряется в потрескивании углей, – что просто бегать и бросать мяч – это уже счастье. Наступает пауза. Дайки не отвечает. Он смотрит куда-то поверх голов в темноту сада, и в его острых чертах ты видишь глубокую, давнюю усталость, смешанную с чем-то горьким и сладким одновременно – с ностальгией. – Дурацкие были времена, – наконец вырывается у него. – Да, – соглашается Куроко, – но они были. И в этой короткой фразе заключена целая вселенная – общее прошлое, боль разочарований, сложные пути, которые, тем не менее, привели их всех сюда, на эту веранду, в этот момент. – А сейчас? – неожиданно спрашиваешь ты, поворачиваясь к Дайки, – сейчас это всё ещё весело? Он медленно переводит на тебя взгляд. – Сейчас, – говорит он, и в его голосе нет ни капли насмешки, лишь голая, обнажённая правда, – сейчас это... необходимо. Как дышать. И да... чёрт. Да, это всё ещё весело. Особенно когда есть кому дать сдачи. Его взгляд на секунду скользит в сторону Кагами, и в нём вспыхивает искорка вызова – но теперь в ней нет былой ярости, лишь уважение и азарт. – О! – Кагами хмыкает, – жду не дождусь, когда мы снова сойдёмся на площадке. На этот раз я тебя сделаю. – Попробуй, – Дайки усмехается, и это его обычная, хищная ухмылка, но сейчас она кажется дружеской, – только потом не плачь. Ты откидываешь голову ему на плечо. Странное, щемящее счастье наполняет тебя. Эти люди, их баскетбол, их сложная, переплетённая история – теперь это часть и твоего мира. Ты чувствуешь ортез на ноге, тупую, привычную боль, но сейчас она кажется не помехой, а просто деталью, частью этого нового, пугающего и прекрасного пазла под названием «твоя жизнь». – А помните ту игру с Дай-чаном, когда вы его обыграли? – вдруг оживилась Сацуки. Она прижалась плечом к Куроко, ища поддержки в своих воспоминаниях, – он выглядел таким потерянным… – она захихикала, – и, наконец, собранным! - Да, это привело его в чувства, - Куроко улыбнулся, переглядываясь с Момои. Дайки в ответ на это лишь хрипло фыркнул. Его ладонь, до этого лежавшая на твоей талии, медленно скользнула вверх по руке. Большие пальцы нашли напряжённую мышцу на твоём предплечье, ту самую, что горела огнём после гитарного боя, и принялись разминать. Сначала это было просто тёплое, давящее прикосновение, затем – точные, выверенные круговые движения, разбивающие усталость и боль. Ты не сдержала тихий вздох облегчения, позволив голове упасть ему на плечо. Под пледом, скрытая от посторонних глаз, твоя рука потянулась к его. Ты перехватила его ладонь, пальцы искали промежутки между его, чтобы сплестись в тёплый замок. Он на мгновение замер, его дыхание коснулось твоих волос, а затем его хватка стала твёрже, увереннее. Ты притянула ваши сцепленные руки к себе на колени, укрыв их складками пледа. Этот маленький, тайный союз в центре всеобщего веселья был приятным. – А знаете, как я познакомилась с Юми-чан? – вдруг произнесла Сацуки, и её голос приобрёл чуть сентиментальные нотки. Она смотрела на тебя, и в её взгляде читалось что-то тёплое. - О, надеюсь это был не обычный обмен номерами в кафетерии? - вклинилась Алекс, подпирая голову рукой. – Не-а! – воскликнула она, качая головой, – в том парке, где Дай-чан со своей командой обычно громил всех на уличной площадке. Я как всегда за ним наблюдала, вела статистику, и… отвлеклась. Совсем. Выскочила на беговую дорожку, даже не глядя по сторонам. Ты непроизвольно улыбнулась, сама оживляя в памяти тот день. – А ты, Юми-чан, неслась на меня, как торпеда! В наушниках, с полностью отрешённым лицом, – Сацуки посмотрела на тебя, и в её глазах вспыхнуло изумление, как будто она снова это видела, – и ты не столкнулась со мной. Ты сделала вот такую немыслимую змеиную зигзагу, чуть не свернув себе шею, но увернулась. А потом просто схватилась за колено, такое недовольное лицо сделала. - Кто ж будет рад такому, - буркнул Кагами, подкидывая ещё дров в костёр. – А я помчалась к скамейке, где Дай-чан оставил свою сумку, – Сацуки залилась счастливым смехом, – начала там рыться, искать воду и бинты. А он орал с площадки: Момои, не лазь в мои вещи, идиотка! Из груди Дайки вырлось низкое ворчание. – Потому что ты всё всегда переворачиваешь с ног на голову. – А ты, – Сацуки снова посмотрела на тебя, и её взгляд смягчился, – ты потом просто покачала головой, извинилась и сказала что-то вроде «всё ок, не беспокойтесь». И побежала дальше. Как ни в чём не бывало. Я еле представиться успела. Ещё подумала: «Вау. Какой уворот! И какая выносливая. И странная». – Вы были странными, – пробормотала ты, - особенно он, - ты пихнула плечом Дайки, который тут же фыркнул, - ходит, рычит, а ты и радуешься. – Ну что, красотка, – Алекс откинулась в кресле, её ухмылка растянулась в свете костра, – и где теперь ты? Сидишь с нами, укутанная в плед, с влюблённым баскетболистом под боком. Неплохой поворот, надо сказать. Ты улыбнулась, довольно пожимая плечом, чувствуя, как Дайки крепче сжимает ваши сцепленные пальцы. Огонь в кострище уже не пылает, а тлеет ровными, алыми углями, отбрасывая дрожащие тени на засыпающие лица. Воздух пропитан прохладой ночи, запахом дыма и сладковатым ароматом подгоревшего зефира, который Кагами так и не смог нормально поджарить. Ты лениво перебираешь пальцами, всё ещё лежащими в замке с рукой Аомине под пледом. – Всё-таки это куда лучше, чем любой пафосный ресторан, – тихо произносишь ты для Дайки. – Рестораны – для идиотов, которые не умеют жарить мясо сами, – его голос уставший и довольный, – хотя некоторые, – он бросает взгляд на Кагами, который растянулся на шезлонге, уставившись в небо, – и на углях всё испортить могут. – Эй, я слышал! – Кагами ворочается, но лениво, без настоящего огня. – Прекратите вы, два старых ворчуна, - смеётся Алекс, поправляя плед, - вы испортили мне всю романтику костра. Лучше посмотрите на них, – она кивает головой в сторону Сацуки и Куроко. Ты поворачиваешь голову, преодолевая приятную тяжесть в шее. Сацуки сидит, поджав ноги рядом с Куроко, её голова медленно клонится к его плечу. Её волосы растрёпаны и мягко ниспадают на его руку. Куроко не двигается, но ты замечаешь, как его рука, лежащая на колене, разжалась, готовясь принять её вес. Его глаза, отражающие огоньки углей, смотрят на неё с той самой тихой, безмолвной нежностью, которую он умеет выражать лишь взглядом. – Она засыпает, – шепчешь ты, чувствуя, как что-то тёплое и щемящее сжимается внутри. – Уже спит, – поправляет Дайки, и в его голосе слышится редкая уступчивость, – всю свою дурацкую энергию она истратила на этот цирк. Как будто подтверждая его слова, Сацуки издаёт тихий, сонный вздох, и её голова окончательно опускается на плечо Куроко. Он медленно, чтобы не потревожить её, поворачивает голову, и его губы на секунду касаются её розовых волос. Это движение такое быстрое и незаметное, что можно принять его за случайность, но ты-то видишь. Видишь, как его веки опускаются, и в его взгляде вспыхивает что-то тёплое. – Ну вот и всё, – Алекс снова качает головой с умилением. Она скидывает плед и поднимается, её высокая фигура выпрямляется с привычной спортивной грацией, – шоу окончено, дети. Поздравления имениннику приняты, торт съеден, гитара замучена до полусмерти. Отбой. – Ещё пять минут… - Кагами бормочет, переворачиваясь на бок и прикрывая глаза согнутой в локте рукой. – Кагами, если я сейчас пойду за холодной водой, это будут не пять минут, а внезапное пробуждение в ледяном аду, – парирует Алекс, но подходит к нему и по-дружески бьёт его по затылку, – вставай, спящая красавица. Поможешь мне занести внутрь посуду, пока этот призрак, – она кивает на Куроко, – несёт свою спящую принцессу. Тецуя медленно поднимает глаза на Алекс, и в его взгляде читается молчаливое согласие. Он осторожно, с неожиданной для его хрупкой внешности силой, подхватывает Сацуки на руки. Она даже не просыпается, утыкаясь лицом в его грудь. Ты наблюдаешь за этим, и странное чувство покоя опускается на тебя, тяжёлое и тёплое, как тот самый плед. Этот вечер, такой шумный и насыщенный, сейчас затихает, превращаясь во что-то интимное и хрупкое. Дайки не двигается, его плечо остаётся твёрдой опорой под твоей щекой. – Да уж, – хрипит Дайки, и его губы изгибаются в кривую ухмылку. Он наклоняется ближе, его дыхание опаляет твою кожу, – моя девушка – бывшая рок-звезда. Теперь понятно, откуда у тебя тяга к драме. – Я не рок-звезда, – бормочешь ты. Тяжёлая ладонь свободной руки Дайки мягко легла тебе на затылок. Его пальцы впутались в волосы, которые Сацуки так старательно укладывала, и слегка потянули, заставляя тебя откинуть голову назад. Его лицо было совсем близко. – А могла бы, – парирует он, выдувая воздух тебе в лицо и вынуждая тебя прищуриться, – жаль, бросила. С твоим упрямством могла бы и группу собрать. Алекс, проходя мимо с подносом, громко вздыхает. – Если вы двое сейчас снова начнёте свои дурацкие намёки и вздохи, я окачу вас обоих из шланга. Юми, твоя нога уже наверняка ноет, как сумасшедшая. Идиот, занеси её внутрь, пока она не уснула тут же, как Момои. Дайки фыркает, но подчиняется с неожиданной готовностью. Его руки обхватывают тебя прежде, чем ты успеваешь возмутиться, и он поднимает тебя со скамьи с той самой пугающей лёгкостью. Ты обвиваешь руками его шею, прижимаясь к его тёплой, твёрдой груди. – Командирша, – ворчит он. Ты оглядываешься через его плечо. Кагами, ковыляя, тащит в дом складной стол, Куроко с Сацуки на руках уже скрылся в тени дома, а Алекс стоит, уперев руки в боки, и наблюдает за всем с удовлетворённым видом режиссёра, довольного финалом своего спектакля. Ночь, тёплая и бархатистая, окончательно вступает в свои права, поглощая последние следы вечера.

***

Ты просыпаешься в тишине, непривычной после вчерашнего гама и смеха. Воздух в незнакомой спальне пахнет пылью и чистящим средством, но под этим – его запах. Сознание возвращается медленно, продираясь сквозь сладкую вату сна. Ты лежишь на спине, и первое, что осознаёшь – это тяжесть, тёплая и настоящая, на твоей груди. Дайки лежал рядом на боку, его рука, увесистая, закинута поверх тебя, ладонь распластана на твоих ребрах. Его подбородок уткнулся в твою макушку, и ты чувствуешь его ровное дыхание. Ты ещё не до конца выплыла из сна, из той тёплой, тёмной воды, где не было ни боли в ноге, ни страха перед будущим. Ты сильнее прижимаешся плечом и боком в его грудь, впитывая это ощущение защищённости. Твоя здоровая нога была запутана между его тяжёлых ног, и есть небольшое онемение в пальцах из-за давления. Он заворочался первым. Лениво, как большое животное, потягивающееся во сне. Его бёдра сдвинулись, и ты почувствовала твёрдый, горячий упор его утреннего возбуждения, прижатый к твоему бедру через тонкую ткань твоих пижамных шорт и его боксеров. В животе что-то ёкнуло – не страх, а скорее вспышка осознания, щекочущая и смущающая. Дайки, не открывая глаз, с тихим, неразборчивым ворчанием перекатился на спину, его рука соскальзывает с твоей груди. Он издаёт короткий звук, не то вздох, не то стон, и проводит ладонью по лицу, смахивая остатки сна. Ты поворачиваешься на бок, укладывая голову ему на плечо. Его мускулистая рука сразу же обвивает тебя, ладонь ложится на твою спину, прижимая тебя ближе к его боку. Твой взгляд задумчиво скользнул с его лица – расслабленного, с закрытыми глазами, – вниз, к тому самому месту, где тонкая простыня приподнималась упругим бугром, выдавая его состояние. Гулкая, немного смущающая и волнительная мысль пробивается сквозь пустоту после сна. Твоя рука, лежавшая на его груди, шевелится. Пальцы сжимают ткань его майки. Ты поднимаешь взгляд на его лицо. – Дайки? – твой шёпот звучит сипло и несмело. Он не открыл глаз, лишь чуть склонил голову в твою сторону, бровь слегка поползла вверх. Мычание, которое он издал, было вопросительным и немного раздражённым. Он явно передумал и собирался спать дальше. Ты не знаешь, что сказать. Желание и неловкость ведут внутри тебя дурацкую войну. Ты хочешь прикоснуться, хочешь стереть это расстояние, но страх – страх сделать что-то не так, выглядеть глупо, напороться на его колкость – парализует. Ты не отвечаешь сразу. Вместо этого твоя рука медленно сползает с его груди ниже. Под твоими пальцами напрягаются мышцы живота. Он замирает, его дыхание на секунду прерывается. Дайки, наконец, приоткрывает один глаз. Острый синий луч, затуманенный сном, но всё такой же пронзительный, устремляется на тебя. Ты приподнялась на локте, отрываясь от его плеча. Твои волосы завешивают тебе щёку, а его рука соскальзывает с твоей спины на бедро. Он смотрел на тебя, и ты чувствовала, как под этим взглядом твоя решимость начинает таять, превращаясь в робость. – А можно я… – ты начала и сама испугалась дрожи в своём голосе. Взгляд снова, предательски, сам по себе, метнулся вниз, к его возбуждению, а затем обратно к его лицу. Ты фыркнула, чувствуя, как лёгкий жар заливает щёки и шею, - я хочу посмотреть. Нашла, что сказать. Мысленно шлепаешь себя по лбу. Дайки не двигается, просто смотрит на тебя, его взгляд буравит, считывая каждую тень сомнения, каждую искру любопытства. Затем он медленно кивает, и отводит взгляд в сторону, давая разрешение. Ещё бы он отказался. Ты смотришь вниз. Твои кончики пальцев скользят под простынь, и ты касаешься его. Сначала просто тыльной стороной ладони, чувствуя жар и твёрдость через ткань боксёров. Он резко вдыхает, и его рука на твоей спине сжимается сильнее. Ты переворачиваешь свою ладонь и прижимаешь её к нему всей площадью. Он твёрдый и обжигающе горячий, пульсирует под твоей рукой. Это было так интимно, так ново, это ощущение власти и полной беззащитности одновременно. Ты выдыхаешь, когда ты берёшься за край его боксеров и тянешь вниз. Ткань мягко складывается, чуть сползая вниз, и оголяя его. Ты замираешь. – Ну? – в его тоне ленивая, тёмная усмешка, скрытая под слоем напряжения, – устраивает? Устраивает? Откуда ты могла знать? Но он явно увеличивается в разы в таком состоянии. Неудобно наверное. Ты медленно протягиваешь руку. Не смотришь Дайки в глаза, вся твоя концентрация на кончиках пальцев. Ты касаешься его. Кожа мягкая, шелковистая, но под ней - несгибаемая, прожитая твёрдость. Ты проводишь пальцами от основания, задевая жесткие волосы, к кончику, чувствуя, как всё его тело вздрагивает в ответ. Из его груди вырывается сдавленный вздох, и его рука рефлекторно сжимается в кулак на простыне. – Легче… – он хрипит, и его веки прикрываются. Ты ослабляешь хватку, но не убираешь руку. Твои пальцы снова скользят по нему, теперь уже более уверенно, изучая форму, текстуру, вес его в твоей ладони. Это пугающе и возбуждающе - эта власть над ним, над его реакциями. Видеть, как его мускулистое тело напрягается от твоего прикосновения, слышать, как его ровное дыхание сбивается. Твоё собственное тело отзывается на это глухой волной внизу живота. – Хватит исследований, – срывается сдавленно он, – ты либо делаешь что-то по-настояшему, либо убираешь руку. Ты фыркаешь, не чувствуя в его тоне угрозу. Там звучит скорее… нетерпение, смешанное с мольбой. Обхватываешь его полностью, чуть сжимая у основания. - Так? – прошептала ты, и твой голос прозвучал до смешного маленьким и неуверенным в этом густом, наполненном тяжёлым дыханием пространстве. - Двигай рукой, Юми, не бойся, – его голос чуть смягчается, – ты же всегда лезешь, куда не надо. Вот и лезь. Ты закатываешь глаза, но послушно начинаешь движение вверх и вниз, сначала неуверенно, почти робко, ладонь скользит по его горячей коже. Его бёдра непроизвольно дёргаются навстречу твоему прикосновению. Ты не смотришь ему в глаза, твой взгляд прикован к тому, как твоя собственная рука, казавшаяся такой хрупкой на фоне его мускулистого тела, теперь управляет этим диким ритмом. Ты замедляешься, проводя большим пальцем по кончику, смазывая влагу. Его рука, до этого лежавшая на твоей спине, скользит вниз, к краю твоих пижамных шорт. Он резко цепляет ткань и одним уверенным движением задирает её вверх, обнажая кожу. Ткань шорт и нижнего белья натягивается, впиваясь в нежную кожу бедра и между ягодиц, создавая смесь дискомфорта и щекочущего возбуждения. Ты выдыхаешь от неожиданности, когда его большая, широкая ладонь ложится на твою открытую ягодицу. Прикосновение властное, но в нём нет грубости – лишь утверждение права. Его пальцы сжимают мягкую кожу. Ты смотришь на него, наблюдая, как он запрокидывает голову на подушку, обнажая горло, как напрягаются мышцы его шеи. Его веки сомкнуты, но под ними видно быстрое движение зрачков. Он пытается сохранить контроль, но его собственное тело предаёт его с каждым твоим движением. Это самая интимная вещь, которую ты когда-либо видела. Он полностью отдаётся этому моменту, тебе. Ты подтягиваешься на локте, на мгновение сбиваясь с ритма, и склоняешься над его шеей. Твои губы находят влажную кожу под его челюстью, и ты проводишь языком по этой напряжённой линии, чувствуя, как низкая вибрация его сдерживаемого стона отзывается у тебя во рту. Запястье ноет с непривычки, но его резкий вздох, когда твои пальцы вновь скользят вниз, заставляет тебя игнорировать дискомфорт. Ты возобновляешь движение, твоя ладонь становится скользкой от его влаги. Его дыхание срывается. Свободная рука Дайки дёргается вниз, намереваясь перехватить твои движения, но он обрывает себя, сжимая простынь в кулак. Ты снова склоняешься к его шее, оставляя уже не робкие поцелуи, а влажные, жадные следы своих губ на его смуглой коже. Ты чувствуешь солёный вкус его пота, учащённый пульс под челюстью. – Юми... – его голос – сплошная хрипота. Ты ускоряешься, его бедра начинают судорожно подрагивать в такт твоей руке. Твоё собственное тело откликалось на это горячей волной, собравшейся глубоко внизу живота, влажным, щемящим ответом на его напряжение. Его лицо искажается гримасой наслаждения. Он замирает на мгновение, его всё тело будто каменеет в напряжении. Ты делаешь ещё два быстрых движения вдоль длины, задевая конец большим пальцем, когда его накрывает оргазм. Ты на секунду останавливаешься, застигнутая врасплох этим визуальным шквалом. Горячая влажность пачкает твою ладонь, и ты тут же возобновляешь рваные движения, бросая взгляд вниз. Твоя рука скользит по его чувствительной коже, и он вздрагивает, как от удара током. Его рука на твоей ягодице сжимается, пальцы впиваются в мягкую плоть с такой силой, что ты непроизвольно шипишь. Он не отпускает, прижимая тебя к себе, пока его тело вздрагивает в мощной, долгой кульминации. Он глухо и напряжённо простонывает, запрокинув голову, и его горло вытягивается в напряжённой струне. Это сдавленный выдох, полный такого облегчения и такой потери контроля, что у тебя перехватывает дыхание. Он обмякает, как подкошенный, его рука разжимается на твоей коже. Тишина, наступившая после, оглушительна. Она нарушается только его тяжёлым дыханием и бешеным стуком твоего собственного сердца. Ты не двигаешься, твоя рука всё ещё лежит на нём, ладонь чувствует последние судорожные подрагивания его тела. Твои щёки горят, в ушах звенит, и ты понимаешь, что сама дрожишь – мелкой, предательской дрожью, в которой смешались и остатки возбуждения, и ошеломление от того, что только что произошло. Он медленно открывает глаза. Его синие зрачки затуманены, расплывчаты. - Ну что, посмотрела? - Посмотрела. Ты убираешь руку, чувствуя внезапную неловкость. Твои пальцы липкие, и ты не знаешь, куда их деть. Дайки внезапно поворачивается, его движение резкое и полное скрытой энергии, несмотря на только что пережитое расслабление. Он сминает тонкую простынь свободной рукой и вытирает сначала твои пальцы, затем свой живот, прежде чем отбросить ткань с кровати. Ты прижимаешь всё ещё подрагивающие пальцы к груди, устраиваясь рядом и снова кладя голову на его плечо, вдыхая знакомый запах его кожи. – Затупила прям на самом интересном, – лениво бросает он. – Я же потом…снова! – шумно выдыхаешь ты, утыкаясь лицом в его плечо, пытаясь скрыть смесь смущения и странной гордости. Его грудь слегка подрагивает в тихом смешке. Он проводит ладонью по твоей ягодице. Затем его движение меняется. Рука Дайки скользит чуть выше, и его пальцы, ещё недавно такие нежные, теперь нажимают увереннее, настойчиво. Он давит на твоё бедро, заставляя тебя слегка повернуть таз, изменить положение. Ты морщишься от неожиданности, но не сопротивляешься, позволяя ему направлять тебя. – Что? – тихо спрашиваешь ты, поднимая на него взгляд. Он не отвечает. Его взгляд прикован к твоей коже, к тому месту, где его рука только что лежала. Ты следишь за его взглядом и медленно опускаешь свои глаза. На нежной коже проступают красные отметины – отчётливые следы его пальцев. Они выглядят яркими на фоне твоего светлого тона. Ты молча смотришь на них, смесь смущения и лёгкой тревоги поднимается к горлу. Это выглядит... дико. И совершенно, абсолютно реально. – Блять, – его голос прорывается прямо над твоим ухом, пальцы, только что ласкающие, теперь осторожно, с виноватой нежностью, касаются краёв одного из синяков, – Юми. Прости. Я не... не рассчитал. Ты поворачиваешь голову и видишь его лицо. Глаза, ещё несколько минут назад затуманенные наслаждением, сейчас ясные и пристальные. В них читается что-то гораздо более редкое – тревога. Лёгкая складка между бровями, напряжённая линия губ. Он смотрит на свои следы на твоей коже, и ему это явно не нравится. – Ну, ничего, – выдыхаешь ты, и твой голос звучит слабее, чем ты хотела. Ты пытаешься улыбнуться, но получается криво, – помощь от Сацуки в душе придётся ограничить на… сколько? - ты прищуриваешься, пытаясь прогнать прочь лёгкий стыд и щемящее волнение от вида этих следов, - недели полторы, да? Он фыркает, но в звуке нет насмешки. Скорее, короткое, сдавленное признание. – Разве вы там, подружки, всё не обсуждаете? – его большой палец продолжает осторожно водить по периметру самого яркого пятна, как будто он пытается стереть его, сгладить причинённый ущерб, – забыл, что у тебя кожа от любого прикосновения синеет, - уже тише добавляет он. Ты накрываешь его руку своей. Твои пальцы, всё ещё дрожащие, сжимают его крупные костяшки. - Да, обсуждаем, – признаёшь ты, улыбаясь, на этот раз искренне, - но это… это пожалуй, я оставлю между нами. Возможно, пока. Его губы растягиваются в понимающей ухмылке. – Вместо Сацуки, – начинает он, его голос опускается до интимного шёпота. Пальцы аккуратно цепляют ткань твоего нижнего белья, а затем и шорт, расправляя складки и прикрывая твою оголённую кожу с отметинами, – могу быть и я твоим помощником в приёме душа. Гарантирую чистоту и блеск. Ты качаешь головой, отыгрывая лёгкое возмущение, хотя внутри всё ёкает от этого предложения и от того тёмного, обжигающего намёка в его тоне. – Ага, мечтай, – парируешь ты, и слегка отстраняешься, приподнимаясь на локте, – ещё намылишь мои волосы гелем для ног, и буду я ходить на голове. Он приподнимается вместе с тобой, и на его лице играет улыбка. – Сомневаешься в моих способностях? Я могу быть очень… внимательным. Когда захочу. Ты закатываешь глаза. Утро за окном становится ярче, заливая комнату золотистым светом, который окрашивает его смуглую кожу в тёплые тона и делает его синие глаза ещё более пронзительными. – Настойчивый ты сегодня, – бормочешь ты, твой взгляд снова непроизвольно скользит по его торсу, по рельефу мышц. Он следит за тобой, и его ухмылка становится шире. – Это ты начала, – напоминает довольно он, – со своими исследованиями. Ты хочешь парировать, найти какую-то колкость, но слова застревают в горле. Вместо этого ты просто смотришь на него. Он такой невыносимый, колючий, непредсказуемый, и в то же время – прекрасный во всём своём проявлении. Ты отрываешь от него взгляд, приподнимаясь и перекатываясь к краю кровати. Слишком много всего произошло за эти утренние минуты – слишком много откровенности, слишком много уязвимости. И теперь тебе нужно пространство. Ты садишься, поворачиваясь к нему спиной, и принимаешься искать на полу свои костыли, делая вид, что это самое важное занятие в мире. – Ладно, – бросаешь ты через плечо, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно более небрежно и театрально обиженно, – больше не буду ничего начинать, старик. Разжаловала я себя в зрители. За твоей спиной наступает тишина. Затем он резко переворачивается на бок, пружиня матрас. Из его груди вырывается крякающий, совершенно недоуменный звук. – Юми… – его голос полон покаянных нот, – иди сюда. Я пошутил. Ты бросаешь короткий взгляд через плечо. Дайки вытянулся на кровати во весь свой немалый рост, его рука с длинными пальцами протянута в твою сторону в умоляющем жесте. Его лицо, уткнувшееся в подушку, повёрнуто к тебе, и на нём написана комичная вина. Ты не можешь сдержать короткий смешок. Сердце ёкает от внезапной нежности, но ты стоишь на своём. Поднимаешься на ноги, ловко уворачиваясь от его руки, стараясь делать это как можно более плавно, чтобы не выдать ни малейшего намёка на боль. Ортез на ноге отзывается тупым гулом, но ты игнорируешь его, перераспределяя вес. – Ага, конечно, – покачиваешь ты головой, твой голос дрожит от смеха, – стараешься, пытаешься, а в ответ – одни претензии. Сейчас ты такой весь из себя безобидный и несчастный. А через пять минут опять начнёшь ворчать, что я мешаю спать. Его протянутая рука опускается на простынь. – Я? Ворчать? Никогда, – парирует он, в его тоне слышится знакомое довольное высокомерие, которое тут же выдаёт его фарс, - Юми. Вернись. - Не-а, - ты притворно вздыхаешь, направляясь к двери. Твои костыли отстукивают по паркету негромкий, но настойчивый ритм, - стоило раз дать слабину, как уже в душу лезут. И в душ. – Юми-и-и, – он переворачивается на живот, и снова протягивает руку в твою сторону, его пальцы дрогнули в немой мольбе, – постой. Я… я не это имел в виду. – А что тогда? – спрашиваешь ты, хватая ручку двери, но позволив своему голосу смягчиться на полтона. – Я имел в виду, что ты… неожиданная, – он подбирает слова, и в его тоне слышится неподдельное, хоть и театрально преувеличенное, раскаяние, – и что я… ценный экземпляр. Который нужно… изучать. Без спешки. И без вот этого вот – «старик». Ты наконец поворачиваешься к нему, опираясь задом о дверной косяк и скрестив костыли перед собой, как щит. Он лежит на животе, подперев подбородок кулаком, его волосы торчат во все стороны. – Ценный экземпляр, – передразниваешь ты, – слышала я это. Потом окажется, что тебя нужно полировать специальной тряпочкой и кормить дорогими стейками в строго отведённые часы. – Я не против стейков, – парирует он, и его губы растягиваются в хищную и в то же время по-детски довольную ухмылку, - могу делиться. – Думаешь, меня так просто купить стейками? – ты поднимаешь подбородок, изображая возмущение, – мне, для твоего сведения, нужна… атмосфера. Романтика. Ухаживания. Он закатывает глаза с таким драматическим страданием, что ты фыркаешь. – Ухаживания, – повторяет он, словно это какое-то редкое заболевание, – я помню. Ладно. Что там ещё положено в этих ухаживаниях? Дурацкие открытки с котятами? – Для начала – извиниться за «затупила», – заявляешь ты. Он замирает на секунду, его брови ползут вверх. Затем он с лёгким стоном перекатывается на спину, закидывая руки за голову. – Прости, – произносит он, и звучит низко и на удивление искренне. Он смотрит на тебя, и его глаза становятся серьёзными, – ты не затупила. Ты была… идеальной. Воздух выходит из твоих лёгких одним коротким выдохом. Эти слова, такие простые и лишённые его обычной колючей обёртки, бьют сильнее любого поцелуя. Ты чувствуешь, как по шее и щекам разливается горячая волна, и отводишь взгляд, уставившись на узор паркета. – Ну… ладно, – бормочешь ты, внезапно потеряв всю свою театральную небрежность, – так и быть, прощаю. Он снова приподнимается на локте, и его лицо освещается по-настоящему мягкой улыбкой, которая заставляет твоё сердце делать сальто где-то в районе горла. – Значит, ухаживания продолжаются? – его голос снова приобретает ленивые, довольные обертоны,– буду стараться исправится. Буду шёлковым и… благодарным. – Обещаешь? – спрашиваешь ты, поднимая одну бровь с преувеличенным недоверием. – Клянусь баскетбольным мячом, – парирует он, и его грудь вздымается от сдерживаемого смеха, - и буду плакать вместе с тобой над твоим дурацким сериалом. – Он не дурацкий! - заявляешь ты, но уже чувствуешь, как твоя собственная улыбка пробивается сквозь маску безразличия, - и твои клятвы ничего не стоят, Аомине Дайки. Ты качаешь головой, делая вид, что ты совершенно не тронута его представлением, и выходишь в коридор, где уже слышны разговоры с кухни, вероятно, проснувшейся Сацуки и Алекс, оставляя его лежать в постели. За спиной звучит его сдавленный смех, который затем переходит в громкий вздох. – Брошен… в расцвете лет… из-за собственной глупости… Глупая улыбка не сходит с твоих губ. В ушах ещё звенит от его хриплого шёпота, а на коже будто до сих пор горит отпечаток его ладоней. Ты закрываешь глаза, позволяя последним отголоскам утреннего безумия отступить, оставив после себя сладкую, тёплую усталость и щемящее предвкушение. Этот «ценный экземпляр» за дверью, со всем своим высокомерием, своей грубостью и своей невероятной, спрятанной ото всех нежностью, был твоим.