Осквернение

Яркий свет совершенно невписывающейся барной стойки слепил отвыкшие видеть свет глаза. Неприятная боль узлами тянулась по нервам, кажется, задевая сплетение других таких же у нижнего века, отдавая противной пульсацией. Ему.....не хотелось здесь находится. Более того, Люцифер никогда бы не пришёл сюда, если бы не зов юной, совсем ничего не понимающей Шарлотты, от которого в груди противно вязкой слизью растекается собственная душа. Да-да, горе папаша в очередной раз оказался в позиции безликой жертвы, словно заслуживал этого места хотя бы раз за свою гнусную жизнь. Иногда слишком жаль признавать, что твоя душа на веки вечные закреплена за этим местом. Усаживаясь на высокую для себя, пыльную, и, скорее всего, заклопованную сидушку, падший противится, даже не пытаясь скрыть - никто все равно не увидит, все во внимании небес. Ах, небеса.....Люцифер с горечью сглатывает слюну, ощущая, как этот прогорклый вкус облизывает его пищевод. Глаза болезненно щуряться, на грани совсем закрыться. Теплая пелена воздуха окатывает худощавое тело, еще сильнее убаюкивая, а добивочным, кажется, является негромкий гул под паркетом, таким шатким и ветхим. Он устал? Нет же, еще пару кругов бы пробежал точно, особенно если против оленеподобного нечто, что так и крутится вокруг него, держа на коротком поводке. Еще пару бокалов, он придёт, поговорит, выльет горькие слезы на его воротник, а завершит все это брудершавтом с членом в руках, совсем позабыв о том, как херово было минуту назад. Снова ткнется мордой прямо в пах, зная, что Аластору мерзко, мерзко видеть его таким, но он принимает. Значит, не так уж и мерзко. Значит, еще один бокал можно потерпеть. Снова коснется руками его бёдер, слегка поглаживая и даже когда давится совсем не сжимает, не делает больно, царапая только собственную грудную клетку и зажимая глотку пальцами, лишь бы не блевануть вниз, попадая на лакированные туфли. Хуже всего в этот момент увидеть взгляд своего пленителя - холодный, отрешенный, но не от того, что он ему противен, нет. А от того, насколько Люцифер готов унижаться ради того, чтобы выплакать хрупкие слезы при нем, чтобы белоснежные длинные ресницы слипались от такой грязи. Пленителя....Люцифер правда так про него сказал? Кто тут еще чей пленитель, когда Аластор соглашается на этот акт, закрывая глаза и на свою гордость тоже, пряча лицо за крупной ладонью, лишь бы не смотреть. А когда смотрит - почти давится. Ему нравится то, что делает Люцифер. Ему не нравится то, что это все происходит после громкой истерики и пяти глухих шотов, а может и выстрелов - прямо в голову, когда ангел вырубается, резко на громком вздохе оживая. Это все так.....Как виски, только не с колой, а с бензином, который разбавили с керосином и подожгли. Стоящий за баром Хаск уже не смотрел. После пяти одинаковых дней вразнобой он уже знает, чем все закончится. Это.....грязно. Нет, даже не так....Порочно. Противно. Омерзительно. Акт собственного осквернения, на утро после которого все будет так, словно ничего не случилось. Губы вздрагивают в полуулыбке, но взгляд не торопится. Стоит на месте, словно сидящего здесь короля не существует. Да от короля тут мало что осталось. Имела ли его жизнь хоть когда-нибудь смысл? Или хоть какой-нибудь. Если он исчезнет, что-нибудь поменяется? Какова цель этой мучительной пытки, какова ее суть? Увидеть свое отражение? Отражение собственной души. Разорванной, молящей, вечно скучающей и бесконечно грязной-грязной-грязной. Лениво ведя пальцем по бортику стакана, падший рвано вздыхает, кривясь в осознании, что специально пихает в себя еще и еще. Поблизости уже слышался звук радиопомех. Аластор думает, что его новый интерес не замечает этих пристальных взглядов со всех сторон. Но Люцифер замечает. Просто боится, что тогда эта игра закончится, как закончилась Лилит прямо на его глазах. Он даже считает, в какой именно момент нужно дернуться, как нужно это сделать, как начать диалог. Но сегодня......Сегодня все слишком сложно, чтобы продолжить. Сегодня ангел знает, что творит. Пару бокалов ведь все исправят, да? Аластор пришёл специально. И именно сегодня он знает, что Люцифер заметил. Крадётся медленно, беззвучно, словно волк украдкой скользит за своей добычей, чтобы впиться прямо в душу, разорвать на клочки драгоценное сердце, такое слабое и нежное, такое....чуткое на все эти нежности. Он не знает, что такое любить. Не уверен даже, что способен на это, но позволяет любить себя, наверное, впервые за адскую жизнь. Вязкой жидкостью радио демон растекается на соседнем стуле, собираясь в одно единое так быстро, что падший даже не успевает удивиться. По спине мельком бегут мурашки, стоит только взглянуть на его улыбку. Такая.....Блять, да он весь такой. Такой неприступный, умный, обаятельный, пахнет....смертью и трупной сладостью, олениной и слабостью. Слабостью Люцифера перед ним. Он почти дрожит, дрожит от своих эмоций, от желания залезть под кожу и остаться там, но не может - этот плод настолько запретный, что даже главному искусителю рая его не покорить. А он все смотрит. От этого взгляда вяжет рот. Или это просто сухость? Нужно догнаться, чтобы от рвотного позыва весь рот залило слюной, лишь бы не это чувство. — Надо же. Вы еще из горла начните заливать, я бы посмотрел на эту невероятную картину. - Громкий голос бьёт по ушам, заставляя его подавится. Как ему.....не стыдно? Не стыдно отчитывать Люцифера, самого короля ада за откровенный алкоголизм. Шумно сглатывая, Морнингстар даже не смотрит, только раздраженно щурит глаза, надеясь, что от него отстанут. — Я бы, знаете.....Даже снял это, с вашего позволения. Наверное, это бы точно дало огласку.... —....Замолчи. Бога ради.....Замолчи. - Прерывая эту нудную беседу, Люцифер все таки смотрит в глаза напротив, но голову не поворачивает - слишком гордыня глотку передавливает почитать плебея своим вниманием. Аластор смотрел. Молча, просто смотрел и ждал, когда ангел сам сломает свое вожделение, сам с ним поговорит. — Что тебе нужно в очередной раз? Господи, ты такой раздражающий, с тобой даже после восьми стаканов разговаривать не хочется. - Отталкивая опустошенную стакашку от себя, он не сразу просит налить "еще немного". Сначала скользит почерневшими конечностями по лицу, потирая заплывшие пеленой усталости глаза, только потом идет выше-выше-выше, по линии лба и касаясь мягких, таких мягких и пушистых волос, даже замирая; когти не просто блуждают, они зовут за собой, зовут коснуться белой-белой кожи, чистой, такой тёплой и налитой жизнью, реками золотых соков. Аластор чувствует, как сгорает. Как в мертвых легких спирается воздух, как он хочет, боже, впервые хочет обуздать горечь ангельской плоти, когтями прорыть дыру в самом сердце, почувствовать пальцами, как оно все еще бьется. — Спешу огорчить, после "восьми стаканов" вы разговариваете не со мной, сэр. - Попрекая своего золотого тельца его же ошибками, окуная в лужу прямо лицом, Аластор продолжает смотреть. Смотреть и ждать, когда клапан разорвёт, когда он даст волю эмоциям, захлебываясь одиночеством. Чтобы что? Чтобы снова молча зайти в комнату, чтобы толкнуть на кровать и вынудить лечь спать, закрыв на сегодня портал в мир унижения. Он не хочет этого видеть. Ему впервые жаль кого либо в этом мире. — Зачем ты это все мне говоришь сейчас? Что ты меня так разглядываешь? - Болезненно чистый взор алых зениц наконец в полной мере прожигает довольную морду радио демона. Он....правда отвратителен. До глубины души, до каждого оголенного нерва, до каждой его слезы - это все отвратительно. — У тебя потекло. Вот здесь. - Показывая на своем лице, грешник даже не дернулся. — Все то ты видишь, урод треклятый. - Поджимая губы, падший грубо трет щеку, так и не избавившись от подтека, кажется, сделав только хуже. Он не хочет с ним говорить. Подзывает бармена, прося налить еще, а лучше сразу два - так он быстрее согласится на все, что ему предлагают. Пьёт.....залпом, залпом пьёт, чувствуя, как по шее течет спирт. Люцифер клялся Богом - хуже ему быть не могло, когда все уже поперек горла встало, а олень прожигал его взглядом. Таким.....блядство, таким ахуевающим в моменте, с такой отрешенностью в каждой мимической мышце. Уперевшись лбом в дрожащую ладонь, ангел не удерживается, с грохотом стукаясь прямо в столешницу, вдыхая запах пыли и прогнивающей древесины. — Алкоголь - твой враг, Люцифер. — Пошли. - Тяжело вдыхая клубки воздуха, он молча хватает Аластора за запястье, в один миг оказываясь прямо на своей кровати. Ну да, к этому ведь все шло? Только вот Люцифер изначально не хотел. Не думал, что снова продастся этому взгляду, снова напьётся, снова будет так вожделеть его внимания. — Я устал принимать в этом участие, ты мне омерзителен. - Грубо вырывая руку из чужой хватки, Аластор почти скалит зубы, не находя слов и действий лучше. — Тебя не понять. Ты ищешь в ком-то поддержки и понимания, но стоит тебе ее дать, как ты становишься невыносимым и упрямым извращенцем, только и мечтающим присесть на чей-нибудь хер. Ты правда хочешь, чтобы люди так думали о тебе? - Тон возрастает прямо на глазах. Большая ладонь с силой толкает еле стоящее на ногах тело. Аластор знает, что бьёт прямо в ту точку, в самую болезненную, сочащуюся кровью из всех дыр. Взгляд падшего ангела с горечью осыпается куда-то в угол комнаты, лишь бы не светить прямо на него. Лишь бы не видеть этого разочарования. Очередного разочарования. — Ты всегда на это соглашаешься. — Потому что по-другому ты никогда не даешь посмотреть на свою душу, гребанный ты кусок горделивого дерьма. Да что с тобой стало? Нравится унижаться передо мной? Давай я начну помогать тебе в твоём деле и ты точно пробьешь дно. - Он не может смотреть на это. Смотреть на то, как самую главную занозу в его заднице сейчас таращит то ли от выпитого, то ли от правды, которая вырывает его крылья с корнем, парализуя тело. Снова слезы. Снова эта стадия их взаимоотношений, когда Люцифер не спасает себя, а тонет в помоях, желая помощи. Хуже всего, что Аластор останется. Продолжит сидеть на кровати, чувствуя под собственной задницей очередную утку, совсем не радуясь ее появлению. Каждая из них просто очередное напоминание того, насколько одицетворение гордыни себя ненавидит, на полном серьезе прибиваясь к полу из-за какого-то беспонтового грешника. — Я не знаю, как оставить тебя рядом. — Поэтому делаешь все, чтобы я ушёл? — А ты уйдёшь? Уйдёшь, если я продолжу? - Переводя взгляд уставших зеньев прямо на Аластора, Люцифер не дышит, только молча смотрит, чувствуя, как содрогается его подбородок под натиском эмоций. — Уйду. Я могу устроить это прямо сейчас, если ты так этого хочешь. Хочешь ведь? Отвечай. - Звук радиопомех режет густой воздух, напоминая Люциферу, что его терпение не резиновое. Может, это просто манипуляция. Да, наверное, это она. Ведь он бы не ушёл. Даже не так....Он бы даже не оттолкнул, если бы сегодняшний день не перешел грань отчаяния. — Я тебя ненавижу. Твоё существование - просто ошибка. Одна огромная ошибка. Исчезни. Хочешь уйти? Вали, на кой черт ты мне вообще сдался, чтобы я еще и бегал за тобой и доказывал что-то? - Переменчивость его характера что-то настолько привычное, что радио-демон уже даже не реагирует, молчаливо натягивая одеяло выше - замерзнет ночью. Всегда мёрзнет, дрожит, просыпается с похмелья и не может уснуть назад. Откуда он знает? Аластор всегда здесь. Даже с подписью "Аластору вход запрещен", даже со всеми оскорблениями и соблюдениями личных границ, его тень мирно покоится в закромах темноты, сердобольно подставляя теплые прикосновения и, наверное, ту самую ласку, которой так не хватает. Выслушав каждое слово в свой адрес, грешник медленно трет руками лицо, пытаясь вообще понять, почему все еще не врезал ангелу. — Все равно не найдёшь того, кто будет любить тебя также, как я. - Наверное, от этих слов у Люцифера почти открылось второе дыхание. Эта надежда в глазах...Он правда так верил этим словам? Или он уже бредит и тут вообще никого нет? Хватаясь за широкие плечи, он почти вожделеет услышать это еще раз, взглядом молит повторить это романтичное "любить", чтобы грешник каждую букву на языке просмаковал отдельно, чтобы это отпечаталось в голове навсегда-навсегда, сея веру в то, что этот кошмар просто закончиться. — Мне тебя жалко. Тебя, кажется, никто не жалеет. - Люцифер плывёт от каждого неровного слова, пьяно и рьяно слепя своими светилами по всему лицу. Этот голос.....Это какая-то услада для ушей, это даже словами не передать - будто бы кто-то достал из игрушки проигрыватель и наделил жизнью, так нежно и вязко, так зябко, что пальцы сами по себе болят от невнятного холода. Люцифер грязный и порочный, но Аластор еще хуже. Он лезет внутрь, не отворачиваясь, копошится и переворачивает механизмы, временно улучшая ситуацию. Этого никогда не должно было случится. Никогда он не должен был так ласково коснуться своими пальцами подбородка, не должен был огладить миловидное личико, поднимаясь со скулы до щеки, одним только пальцем скользя по фарфоровой коже. Но Люцифер не вспомнит. Не вспомнит, как уснул, как ему поправляли одеяло, как появлялись на каждый кривой вздох в случае чего. Аластор не искуситель. Аластор - жертва обстоятельств, попавшая в капкан собственных невнятных эмоций. Но сказать, что ему не нравится - значит нагло солгать.