Ménage à trois

      Фламбе и подумать не мог, что когда-нибудь он будет трахаться с нескладным заикающимся пацаном и унылым говном, причем одновременно с двоими. Ну вообще же не его типажи! Мир определенно сошел с ума.       Он стоял в крохотной выхолощенной квартирке Роберта Робертсона Третьего, мать его, чувствуя, как привычный внутренний драйв смешивается с возбуждением. Пахло здесь тоской и… ничем? Боберт мог хотя бы и аромапалочки купить для приличия, хотя… такая сучка, как он, даже об этом и не подумала. Слава Сиси Кетч, рядом витал едва уловимый запах дынь от Водобоя. Оказывается, пацан при возбуждении потел тем, что успел закинуть в рот за день. И нет, шутки про хуи здесь не уместны — он уже так один раз пошутил, и Герман показал своё негодование. У няшки-стесняшки оказался поставлен удар и богатырская сила.       И с Герми все было понятно. Долгий и неловкий флирт, украдкой перехваченные взгляды, первая стычка, которая неожиданно переросла в жадные поцелуи в душевой. Потом были тайные встречи, где заикающийся задротик раскрывался с такой немыслимой скоростью, со страстью и нежностью, что она прожгла Фламбе насквозь.              Но потом в эту странную химию влетел он. Роберт-Боберт. Депрессивный, нудный, где-то излишне пафосный. Как же он бесил Фламбе. Кто мог знать, что под этим слоем дерьма тлеет… это? Что эти глаза могут смотреть с таким всепонимающим голодом? И самое невероятное — что Водобой, ответил на этот взгляд таким же смущенным трепетом.       Нет, у них с Герм отношения были свободные. Понятно, что «уже недевственнику» рано или поздно захочется погулять, но когда на его флирт начал реагировать Роберт, то он понял, что что-то происходит.       И вот они здесь.       Все трое.       Водобой, как всегда, пытался стать невидимкой, вжавшись в спинку дивана. Его пальцы нервно теребили ткань костюма. У него это как базовые настройки, сейчас еще и покраснеет.       Роберт невозмутимо стоял и пил пиво. А сам Фламбе горел. Горел от этой невозможной ситуации, от ревности, которая непонятно к кому именно была и странным образом переплелась с острым, почти болезненным любопытством. Сука, а как начать-то?       А никак. Начал Роберт. Без слов. Он просто положил пиво на столешницу, подошел к Водобою и положил руку ему на голову. Пальцы потерялись в волосах. Водобой замер, а глаза встретились с глазами Фламбе.       Удивительно, задротик приглашал.       Два раза ему говорить не нужно было. Фламбе пересек комнату за две секунды. Пальцы впились в плечи Водобоя, притягивая ближе. Губы были влажными и отзывались знакомой нежной дрожью. Фраерок вдохнул сраный аромат дыни, а после и почувствовал вкус.       Одновременно с этим, рука Роберта легла на шею Фламбе, а большой палец провел по линии челюсти. Прикосновение было неожиданным и лишенным какой бы то ни было нерешительности.       Фламбе вдруг поймал себя на мысли. А что, если все эти пафосные речи, вся эта говнистость и были маской? Неужели за броней, которую он выстроил, чтобы до него просто… не доебывались. Никто. Потому что каждое прикосновение к открытому миру приносило ему боль. А под ней… под ней оказалось это. Тело, готовое отозваться. Взгляд полного голода. Человек, который устал не от мира, а от одиночества внутри       — Расслабься, Чед, — прозвучал у самого уха. И Чед, к собственному изумлению, послушался.       И с этого момента, все пошло-поехало.       Водобой двинулся первым, и Фламбе видел, как рука Роберта, вцепилась в его волосы не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть. Чтобы поглубже. И в этом жесте была жадность. Фламбе прикоснулся к бедру сучки, чувствуя под пальцами горячую, живую кожу, а не ткань рубашки. Он впился зубами в ключицу, и Роберт не оттолкнул его, а прижал сильнее, а дыхание сорвалось на хриплый вздох.       «Так вот ты какой, олень северный», — промелькнуло в голове у Фламбе, пока он и Водобой, словно сговорившись, исследовали это новое, незнакомое существо. Существо, которое выгибалось под губами Водобоя и впивалось пальцами в его плечо. Которое отвечало на каждый укус сдавленным стоном и доверчиво подставляло шею. Где же тот зануда? Здесь только Роберт — голодный, отзывчивый, шокирующе реальный.       Когда они вошли в него, оба, мир для Фламбе сузился. Было пиздецки тесно и туго, почти болезненно. Но заставившая Роберта выгнуться дугой и издать сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон удивления. Слава богу, он успел разработать сучку.       Фламбе замер, потеряв дар речи. Он чувствовал каждую дрожь, пробегающую по внутренней стороне бедер Роберта. Чувствовал, как бьется его собственное сердце. Он смотрел вниз, на лицо Роберта. Тот запрокинул голову, глаза были плотно закрыты, длинные темные ресницы отбрасывали тени на влажные от пота щеки.       Ритм родился сам — медленный и невыносимо глубокий. Фламбе двигался, и каждое его движение вызывало ответную волну в теле под ним. Он чувствовал Водобоя — прерывистое дыхание у самого своего плеча, толчки, синхронные или чуть запаздывающие, создававшие сложную, пьянящую мелодию ощущений. Они не просто трахали его. А трахали как-то... чувственно?       Роберт видимо привык и активизировался. Руки, сначала вцепившиеся в простыни, теперь обхватили Фламбе за шею и потянули к поцелую — жадному, влажному, отчаянному. Другая его рука метнулась назад, нащупывая затылок Водобоя, прижимая его ближе. .       — Да... вот так... — вырвалось у Роберта сквозь стиснутые зубы. — Оба... не останавливайтесь...       Фламбе видел, как под его веками бешено движутся зрачки, как губы Роберта шепчут что-то нечленораздельное — то его имя, то имя Водобоя, то просто бессвязный поток гласных. Он видел, как тот закатывает глаза, когда Водобой меняет угол, находя ту самую точку. Белки глаз мелькнули на мгновение, влажные и блестящие, прежде чем веки снова сомкнулись в блаженной муке. Это было так пошло, так откровенно и так чертовски красиво, что у Фламбе перехватило дыхание.       Оргазм Роберта нарастал. Сначала глубокий, непрекращающийся стон, вырывавшийся из самого нутра. Потом дрожь — мелкая, начавшаяся где-то глубоко внутри и разлившаяся волной по всему телу. Его живот напрягся, выгнулся, пальцы впились в спину Фламбе так, что наутро, несомненно, останутся синяки.       И затем — кульминация. Тихий и долгий выдох. Тело Роберта обмякло, стало тяжелым и податливым. На Фламбе нахлынула волна нежности, черт знает почему.       Он медленно, стараясь не причинить боли, прильнул к влажному плечу Роберта, чувствуя под губами бешеный пульс, который постепенно замедлялся. Сзади к ним прижался Водобой.              Роберт повернул голову. Усталые глаза встретились с взглядом Фламбе. В них не было ни сожаления, ни стыда.              А ведь завертелось только благодаря совету любимой сердце подруге…