Ménage à trois

      Фламбе и подумать не мог, что его карьера супергероя скатится до спасения кошек с деревьев. Но вот он стоял на ветке старого дерева, балансируя на шаткой опоре, и тянул руку к перепуганному комку шерсти, который, будто издеваясь, сидел в двух сантиметрах от его пальцев.       — Да иди ты уже сюда, тварь божия, — прошипел он сквозь зубы. — Я тебя жрать не буду.       Кошка, естественно, не понимала человеческой речи. Или понимала, но решила поиграть в «догони меня, супергерой». Она переступила лапами, сверкнула зелёными глазами и сделала шаг назад, почти к самому краю ветки.       Фламбе выдохнул, пытаясь унять раздражение. Это было рядовое задание, которое ему впарил Роберт. «Прояви терпение, Фламбе. Это отличная возможность поработать в паре с Водобоем». Ага. Отличная. Как же.       Он покосился вниз. Там, у основания дерева, стоял Водобой. Руки по швам, голова втянута в плечи, взгляд испуганный — классический портрет неудачника, который вот-вот сделает что-то не так.       — С-слезай, — пискнул Водобой. — Я п-водную подушку с-сделаю.       — Нет, блять, — рявкнул Фламбе, но его голос потонул в ворчании машины, проехавшей по соседней улице. — Стоять, бояться, не дышать.       Водобой кивнул. Но его руки уже начали подниматься.       Фламбе почувствовал это кожей. Тот самый озоновский разряд в воздухе, который всегда предшествовал провалу. Когда Водобой концентрировался, он будто бы сжимался в точку, напрягался, и всё его тело начинало вибрировать, переполняясь силой, которую он не мог контролировать.       — Не надо, — предупредил Фламбе.       Но было поздно.       Из ладоней Водобоя вырвалась водяная струя. Не плотная, как он планировал, а какая-то велаята и рыхлая. Она метнулась вверх, к ветке, и ударила прямо в ствол.       Дерево жалобно скрипнуло. Кошка, взбесившись от такого произвола, рванула в сторону, потеряла равновесие, кувыркнулась в воздухе — и полетела вниз, кувыркаясь, с паническим воплем, который разорвал тишину.       Фламбе не думал. Тело сработало быстрее мозга. Он прыгнул с ветки, чувствуя, как ветер свистит в ушах, и выбросил руку вперёд — пламя ударило из запястья, создавая воздушную подушку, смягчающую падение. Он умудрился перехватить кошку за шкирку буквально в полуметре от земли, приземлиться на корточки и, чудом не убив ни себя, ни животное, застыть, тяжело дыша.       Кошка, ошалевшая, но живая, вырвалась из его рук, метнулась к ближайшему забору, перемахнула через него — и исчезла в кустах, даже не оглянувшись.       Фламбе поднялся. Пламя на его руках погасло, оставив только лёгкое шипение и запах гари. Он был весь мокрый. Опять. Вода с его волос стекала на лицо, смешиваясь с потом и грязью. Он медленно повернулся к Водобою.       Тот стоял, ссутулившись ещё сильнее, чем обычно. Его руки висели плетьми, с пальцев капала вода. Лицо было белым, губы дрожали, а вечно влажные и испуганные глаза смотрели куда-то в сторону, будто он надеялся стать невидимым.       Тишина. Только капли воды, падающие с волос Водобоя на асфальт, отсчитывали секунды до взрыва. Кап-кап. Кап-кап.       — Ты, — начал Фламбе, и голос его звучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. Он подошёл на шаг ближе. — Ты. Должен. Был. Просто. Стоять.       Водобой дёрнулся, будто его ударили.       — Я… я д-думал…       — Чем ты думал?! — Фламбе шагнул ближе. — Каким, блять, местом?! Ты вообще чем думаешь?! Мозги там, в этой твоей башке, есть?! Или вместо мозгов там тоже вода?!       Водобой втянул голову в плечи, сжался, стал ещё незаметнее. Его губы беззвучно шевелились, пытаясь сформулировать ответ.       — Я… я х-хотел смягчить… удар…       — Удар?! — Фламбе замер, не веря своим ушам. — Удар о землю?! Так она была, блять, на дереве, Водобой! Если бы она ебнулась, ничего бы с ней не случилось! Это кошка, Карл! Ты мог просто стоять! Это было бы гениально! Это было бы лучшее, на что ты вообще способен!       Ярость прожигала нутро. Фламбе чувствовал, как она поднимается из груди, заполняет горло, обжигает язык. Он смотрел в это белое лицо, в эти дрожащие губы — и хотел просто встряхнуть его, ударить, что-то сделать, чтобы этот придурок наконец понял, как он бесит.       Водобой что-то пробормотал.       — ЧТО?!       — Я… я сказал «прости».       Это было жалкое «прости». Оно звучало так, будто Водобой не извинялся, а просто хотел, чтобы на него перестали кричать.       И Фламбе вдруг понял, что ничего не поможет. Орать, бить, объяснять — этот человек всегда будет таким. Заикающимся. Неуклюжим. И ничтожным.       Фламбе развернулся. Не сказав больше ни слова. Он просто оттолкнулся от земли — и полетел, взрезая воздух раскалённой струёй, не оглядываясь на мокрую фигуру, застывшую в луже на тротуаре.       Он летел к офису, и ветер хлестал по лицу, выдувая остатки злости. Оставляя только пустоту. И где-то на задворках сознания, совсем тихо, прозвучало: «Почему я вообще на него так реагирую? На какого-то неудачника, который даже кошку не может спасти?»

***

      Задание казалось, на первый взгляд, простым. До смешного простым. Поимка вандалов. Два дебила с баллончиками, умудрившиеся изрисовать половину поезда в депо. Их засекли на старых, заброшенных путях, за горой ржавого металлолома, которая возвышалась посреди пустыря, как памятник человеческой безалаберности.       Фламбе стоял за углом бетонного блока, вглядываясь в темноту. Два силуэта маячили у вагона. Приглушённое хихиканье, противное шипение аэрозоля, звон пустого баллончика, отброшенного в сторону. В воздухе висла едкая вонь краски, смешанная с запахом ржавчины и мазута.       Фламбе поморщился. Он ненавидел такие задания. Мелкие, нудные, требующие терпения, которого у него никогда не было в достатке.       Он повернул голову к Водобою, который стоял рядом, вжавшись в стену, будто пытался стать её частью.       — Блокируй с фланга, — тихо сказал Фламбе, кивая в сторону путей. — Просто создай водяную стену. Перекрой им путь отступления.       Водобой кивнул с таким видом, будто ему поручили штурм крепости. Его лицо было бледным, руки дрожали, но он послушно двинулся в обход, стараясь ступать как можно тише.       Фламбе проводил его взглядом и снова сосредоточился на вандалах. Те, ничего не подозревая, продолжали разрисовывать вагон, наслаждаясь чувством безнаказанности.       «Сейчас я их быстро возьму, — подумал Фламбе. — Водобой постоит стену, я вырублю обоих, и через десять минут мы уже будем в офисе. Всё просто».       Но с Водобоем никогда не было просто.       Фламбе услышал звук за своей спиной. Глухой стон. Шлёпок тела о землю. Резкий вдох, полный боли и испуга.       Он обернулся. Водобой лежал на рельсах, распластавшись, ударившись носом о металл. Он пытался подняться, но руки соскальзывали с мокрых, ржавых путей.       Вандалы резко замолкли. Прислушались. Воздух наполнился напряжением.       — Твою мать, — прошептал Фламбе, чувствуя, как знакомая, липкая ярость начинает шевелиться под рёбрами. — Да что ж ты за ёбаный неудачник…       Один из вандалов, долговязый, в капюшоне, рванул в сторону, поняв, что их обнаружили. Пузатый, второй, попятился, шаря рукой в кармане в поисках нового баллончика.       Водобой, наконец, поднялся. Он был в панике. Это было видно по его лицу, по его дрожащим рукам, по тому, как он дёрнулся всем телом, пытаясь сфокусироваться.       И вместо чёткой, плотной стены, которая должна была отрезать путь вандалам, из его ладони вырвалась жалкая, хилая струйка. Она описала в воздухе дугу, неуклюжую и смазанную, и шлёпнулась на спину Фламбе.       Холодная. Противная. Вода стекла по позвоночнику, затекла под костюм.       Фламбе дёрнулся. Не от боли, а от унижения. Он стоял здесь, пытался сделать нормально работу, а его собственный напарник только что облил его, как нашкодившего щенка.       Он даже не сразу осознал, что отвлёкся. Просто повернулся, чтобы посмотреть на это… на это чудо юдо, которое стояло посреди путей, с лицом белым как мел, и тряслось, будто в лихорадке.       И в этот миг второй вандал, пузатый и шустрый, метнул в него баллон.       Фламбе успел заметить движение. Тёмный силуэт, летящий в воздухе. Он попытался отклониться, но было поздно.       Баллон глухо брякнул по груди, отскочил, кувыркнулся в воздухе и упал на землю. Из его сорванного горлышка вырвалась струя ярко-розовой краски. Она ударила Фламбе в грудь, расползлась по костюму, по животу, по рукам, жирным, ядовитым цветком, который пах химией и унижением.       Фламбе замер.       От охуевания, конечно.       Он стоял посреди заброшенного депо, весь в розовой краске, которая стекала по его телу, капала на асфальт, оставляя после себя липкие, мерзкие следы. Долговязый вандал уже скрылся за грудой металлолома, а пузатый, хихикая, побежал за ним.       И Фламбе загорелся.       Буквально.       Пламя вырвалось из него — не контролируемое, не точечное, а настоящее, яростное, дикое. Оно взметнулось вверх, освещая ржавые остовы вагонов багровым, пульсирующим светом. Воздух вокруг зашипел от жара.       — Хватай второго! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, голос сорвался на хрип. — Хватай его, блять!       Водобой, увидев Фламбе, сначала вытаращил глаза. В них был ужас. Чистый, животный ужас. Но потом, видимо, решил, что настал его звёздный час. Что сейчас он всё исправит. Покажет, на что способен.       Он не просто замахал руками. Он вложился всем телом. Сделал шаг вперёд, широко расставил ноги, выбросил руки в стороны и издал низкий, протяжный рык, который больше походил на стон отчаяния.       И земля ответила.       Откуда-то из-под земли, из старых, проржавевших труб, с грохотом и рёвом, будто проснувшись от столетнего сна, рвануло вверх целое цунами. Грязная, серая масса воды, неконтролируемая, воняющая ржавчиной и мазутом. Она хлынула не на вандала, не на вагон, не в ту сторону, куда надо. Она хлынула на ВСЁ.       Смыла долговязого с ног, подхватила, как щепку, и понесла прямо на груду металлолома. Тот успел только вскрикнуть, прежде чем его шмякнуло о ржавый борт вагона. Накатила на пузатого, который, захлёбываясь визгом, поплыл, барахтая короткими руками и ногами. И она, эта хлябь, эта грязная, серая, холодная масса, с рёвом покатилась дальше — туда, где стоял, пылая, Фламбе.       Он увидел накатывающий водяной вал. Увидел, как вода блестит в свете его пламени, как она поднимается над ним, заслоняя собой небо.       Было уже поздно.       Вода ударила в него сбоку, с размаху. Холодным, тяжёлым, стальным кулаком. Она окутала его с головой, зашипела, вступая в яростную борьбу с пламенем. Пар взметнулся вверх, клубящийся, белый, обжигающий. Фламбе почувствовал, как его сбивает с ног, как он летит в воздухе, как вода заливает глаза, рот, лёгкие. Его отбросило на несколько метров, он больно ударился спиной о бетонный блок и остался лежать на мокром асфальте, оглушённый, мокрый до нитки.       Пламя погасло с противным, всхлипывающим звуком. Остались только дым, шипение и белый, густой туман пара, который медленно рассеивался в вечернем воздухе.       Он лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел в небо. Розовая, позорная клякса на его груди расползалась, смешиваясь с водой и грязью, превращаясь в огромное лиловое пятно, которое уже ничем нельзя было смыть.       «Я убью его, — подумал Фламбе. — Я реально его убью. Прямо сейчас. Встану и придушу собственными руками».       Но он не вставал. Не мог. Вода выбила из него все силы.       Когда пар наконец рассеялся, картина открылась до сюрреализма. Оба вандала, вымокшие, перепачканные в грязи, сидели прижавшись друг к другу на крыше ржавого вагона, куда их аккуратно вынесло волной. Они даже не пытались бежать. Они просто смотрели вниз, на эту катастрофу, с откровенным, животным ужасом. Один из них плакал. Пузатый что-то бормотал, обнимая долговязого за плечи.       Водобой стоял посреди огромной лужи, которую сам же и создал. Он тяжело дышал, плечи ходили ходуном, он смотрел на Фламбе. На то самое расплывшееся лиловое пятно. На его лицо, мокрое, злое, искажённое ненавистью. Его лицо было белым, как мел, как мертвецкое полотно.       — Я… я их… з-задержал? — выдавил он, и голос сорвался на тонкий, пронзительный писк.       Фламбе медленно поднялся. Вода стекала с него ручьями. Каждая капля, падая на раскалённую от гнева кожу, шипела, превращаясь в пар. Он был похож на злого, мокрого дьявола, вылезшего из преисподней.       Он сделал шаг к Водобою. Потом ещё один. Водобой попятился, но ловить его было некуда — он стоял в центре собственной лужи.       — Ты, — начал Фламбе, и голос его был тихим, но в этой тишине клокотала расплавленная лава, — ты меня цунами, блять, накрыл. Ты вызвал цунами, чтобы поймать двух долбоёбов с баллончиками?       Водобой открыл рот, чтобы что-то сказать, но из него вырвался только судорожный всхлип.       Фламбе развернулся к нему спиной. Поднёс руку к наушнику.       — Боб-боб, — рявкнул он, не скрывая ярости, — вызывай легавых. Мы здесь закончили. И пришли кого-нибудь с уборкой, потому что тут теперь, блять, настоящее море разливанное.       Он выключил связь и, не оглядываясь, пошёл прочь. Его ботинки хлюпали в луже, оставляя за собой лиловые следы на мокром асфальте.       Он даже не смотрел в сторону Водобоя. Не мог. Потому что знал: если он посмотрит, то либо убьёт его, либо сделает что-то, о чём потом будет жалеть.       «Почему мне так хочется его ударить? — думал Фламбе, ускоряя шаг. — Почему я так ненавижу его за то, что он просто… просто существует?»

***

      Это был не провал. Это уже было нападение. Сам мир решил, что Фламбе недостаточно страдает, и подкинул ему Водобоя в качестве финального босса.       Задание — обезвредить дистанционно управляемую бомбу на старой нефтеперегонке. Склады цистерн, ржавые трубы, запах мазута и смерти. Ричард в ухе пробубнил что-то про ферромагнитную оболочку и чувствительность к перепадам температуры. Фламбе слушал вполуха, потому что его внимание было приковано к одному: к этой глыбе металла, начиненной взрывчаткой, которая могла разнести полрайона к чертям собачьим.       Задача Фламбе была простой и опасной: точечным, раскалённым до синевы пламенем ослабить каркас, чтобы Громила потом вскрыл её как консервную банку. Задача Водобоя — стоять сзади и охлаждать воздух в рабочей зоне. Просто стоять и охлаждать. Чтобы жар не пополз по цепям и не угробил всех к чертям.       Две задачи. Для нормального человека — раз плюнуть.       Но Водобой не был нормальным человеком.       Всё началось нормально. Точнее, Фламбе уже был на взводе, чувствовал неуверенное дыхание у себя за спиной — прерывистое, сбивчивое, как сквозняк из подвала. Он слышал, как Водобой сглатывает, как его пальцы нервно сжимаются и разжимаются. Но он работал. Концентрировал пламя в иглу. Тонкую, острую, раскалённую до синевы. Водил по швам корпуса, плавил металл ровной, аккуратной линией. Пахло озоном и горелым железом.       Он вошёл в ритм. В это состояние, когда тело работает само, а мысли текут где-то на периферии. Огонь слушался его, лизал металл, прожигал его, оставляя за собой идеально ровные борозды.       — Т-температура вокруг… — прошипел сзади Водобой.       — Заткнись и держи хренов периметр, — сквозь зубы выдавил Фламбе, не отрываясь от работы. — И ни хрена не делай больше.       Водобой что-то пробормотал в ответ. Неразборчиво и тихо, как всегда. Фламбе не стал вслушиваться.       Сначала всё шло нормально. Лёгкая, невесомая прохлада окутывала спину и руки, не давая перегреваться. Приятный контраст с жаром, который исходил от бомбы. Водобой справлялся. Фламбе даже подумал, скрипя зубами: «Ну, ладно, сегодня хотя бы не мешает». Это было похоже на похвалу. Самую скупую, самую неохотную, но похвалу.       И в этот момент всё пошло по пизде.       Фламбе услышал за спиной невнятное бормотание, потом короткий всхлип. Водобой, видимо, решил «усилить контроль над средой» или какую-то другую хуйню. Он выстрелил сконцентрированной струей вверх — к потолку старого цеха. Наверное, пытался сбить паутину. Или просто паниковал. Или ему показалось, что так будет лучше.       Струя ударила в ржавую балку. Толстую, весящую, наверное, полтонны. Балку, которая держалась на честном слове и слое столетней пыли, покрывавшей её сверху донизу.       Раздался скрежет, от которого закладывает уши.       Фламбе не обратил внимание. Он был слишком сосредоточен на бомбе, на своей руке, на пламени, которое требовало полного контроля.       Балка не упала сразу. Она сорвалась с одной опоры, качнулась, как маятник. Медленно. Вся её ржавая масса пришлась на вторую, единственную оставшуюся точку крепления. Та и лопнула. С коротким, сухим звуком, похожим на выстрел.       И всё это — тонна металла — полетело вниз.       Траектория была идеальной. Прямо на Фламбе.       Он успел понять две вещи: падающую тень на периферии зрения и то, что ему не уйти. Не прервав работу. Если он остановится сейчас, пламя уйдёт в разнос, и бомба рванёт. Если он останется на месте — балка размажет его по полу.       Инстинкт сработал быстрее, чем разум. Он дёрнулся в сторону на сантиметр. Всего на один чёртов сантиметр.       Этого хватило, чтобы балка не размазала его по бетонному полу. Но не хватило, чтобы избежать удара.       Её рваный, зазубренный конец пришёлся по касательной. По уже отведённой, но всё ещё раскалённой докрасна руке, прижатой к корпусу бомбы для стабилизации. Он даже не сразу понял, что произошло. Только почувствовал, как что-то острое и горячее врезается в плоть, рвёт её, как бумагу.       Боль пришла мгновенно. Ослепляющая, всепоглощающая вспышка, выжегшая из головы все мысли, кроме одной: рука.       Он почувствовал, как что-то тёмное, влажное и горячее заливает его пальцы. Собственная кровь, смешанная с потом и машинным маслом.       Его отбросило в сторону, швырнуло на колени. Он упал на бетонный пол, прижав распоротую руку к животу. Костюм был разорван в клочья. Сквозь дыру виднелось мясо — глубокий, неровный разрез, из которого хлестала кровь. Пахло железом и чем-то сладковатым.       Бомба, слава богу, осталась на месте. Но его плазменная игла, оставшаяся без контроля, чиркнула по корпусу, оставив глубокий, дымящийся след. Если бы она задела механизм взрывателя — всё, конец.       Роберт в наушнике заговорил резким, сбивчивым голосом. Впервые за долгое время в его голосе слышалась паника.       — Отбой! Фламбе, отходи! Водобой, аналогично! Всем немедленно покинуть зону!       Но Водобоя, похоже, накрыла истерика. Он стоял на том же месте, вжавшись спиной в стену, и смотрел на корчившегося от боли Фламбе. На его лице было какое-то тупое недоумение. Он не двигался. Не говорил. Просто смотрел. Как будто пытался осознать, что только что сделал.       Фламбе поднял голову. Дышал через стиснутые зубы. Боль была всепоглощающей, но он не позволял себе кричать. Сжатая челюсть, белые костяшки пальцев на здоровой руке, залитые кровью глаза.       Он посмотрел на Водобоя. Прямо в глаза. В этих глазах не было ничего, кроме испуга. И тупого, животного непонимания.       Фламбе нажал здоровой рукой на наушник, активировав личный канал.       — Роберт, — выдохнул он. Голос был хриплым, срывающимся, но твёрдым. — У меня открытая рваная рана. Глубокая. Кровь хлещет. Скорую вызови, а то я не долечу до офиса. Бомба цела, но я покарябал её. Полагаю, у нас минут пять до пиздеца.       Пауза. В эфире было слышно только тяжёлое дыхание Фламбе. Он слышал, как на том конце провода Роберт переводит дыхание, как он быстро соображает, оценивает ситуацию.       — Понял, — наконец прозвучал голос Роберта. — Уходите. Сейчас Сонар прилетит.       — Слушай меня, — Фламбе говорил медленно, чеканя каждое слово. — Со мной он больше не работает. Никогда. Если я увижу его рядом на вызове — я ухожу. В следующий раз я возьму грех на душу и убью его.       Голос Фламбе был твёрдым. В нём не было истерики, не было паники. Была только холодная, стальная ярость.       — Ты с этого момента пришиваешь его к Малеволе, — продолжил он. — Пусть эта психопатка копается в его мозге, пока не найдёт ту единственную извилину, которая включает хоть каплю здравого смысла. Или к Громиле. Понятно? К кому угодно. К тому, кто выживет. Я хочу, чтобы он был под чьим-то контролем, но не под моим.       Фламбе поднял голову и снова посмотрел на Водобоя. Тот стоял, прижавшись к стене, и дрожал. Его лицо было мокрым от слёз, но он не издавал ни звука. Просто смотрел.       Вот тут во Фламбе и лопнуло.       Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он стоял в луже собственной крови, но шёл, преодолевая боль. Приближаясь к Водобою, который смотрел на него с ужасом, с отчаянием, с чем-то ещё, что Фламбе не мог разобрать.       Тишина в наушниках растянулась на бесконечность. В эфире было слышно лишь ровное, спокойное дыхание Роберта.       — Угрозы физической расправы — серьёзное нарушение, Фламбе, — наконец прозвучал голос Роберта. Осторожный, но твёрдый. — Но я тебя услышал. Временно я не буду ставить тебя с ним.       Фламбе остановился в полушаге от Водобоя. Посмотрел в его глаза. В них была только пустота. И слёзы. И какой-то болезненный, животный страх.       Он поднёс здоровую руку к наушнику. Схватил устройство. Сорвал его с головы. И швырнул под ноги.       Хруст пластика прозвучал непозволительно громко в тишине нефтеперегонки. Пластик разлетелся на мелкие кусочки, смешиваясь с кровью и грязью.       Фламбе смотрел на Водобоя. В его взгляде не было ненависти. Не было злости. Было только холодное, ледяное, беспощадное презрение, которое хуже любого крика.       — Поздравляю, — произнёс он почти шёпотом. — Ты добился того, чего не смог сделать даже Мегафрик. Ты чуть не ебнул меня.       Он развернулся. Сплюнул кровь на пол. И пошёл прочь — хромая, прижимая распоротую руку к груди, оставляя за собой кровавый след на бетоне.       Он не удостоил Водобоя даже боковым взглядом. Просто прошёл мимо, словно того не существовало. Словно он был пустым местом.       Водобой остался стоять один в клубах ядовитого пара, который поднимался от остывающей бомбы, в луже воды и грязи, которую сам же и создал. Его плечи тряслись. Он смотрел вслед Фламбе и не мог вымолвить ни слова.       «Я чуть не убил его, — думал он. — Я почти убил его».       Но это было не самое страшное. Самое страшное было в том, что когда Фламбе смотрел на него, в его глазах не было ничего. Вообще ничего.       Как будто Водобоя просто не существовало.

***

      Бар «Хромая лошадь» был одним из многих мест, где платили наличными и не задавали вопросов. Воздух здесь пропитался запахом мефа и дешёвыми фруктовыми коктейлями с погонным спиртом. В углу, за столиком, сидели двое. Фламбе не пил. Он смотрел, как стопка «Скользкого соска» медленно выкипает под его пальцами, превращая сладкую анисовую смесь в едкий пар. Призма наблюдала за этим ритуалом, медленно помешивая длинной ложкой свой синий, шипящий коктейль.       — И что, все варианты исчерпаны? — спросила она, вертя в длинных пальцах бокал с чем-то синим и шипучим. — Весь Торранс переебал?       — Весь Лос-Анжелес, ха-ха, — хрипло процедил Фламбе, залпом вдыхая испарённый напиток. Приторно-сливочный запах обжёг горло. — Хер знает почему, все решили подсесть на белого китайца. Тут даже не в отношениях проблема, а уже в сексе. Кто хочет партнера под химией? Не здоровая хуйня, реально. Либо… эти. С лицами, как у кукол. Наколят себе губы, скулы, будто готовятся на кастинг гей-порно. Боюсь прикоснуться — лопнет что-нибудь и потечёт силикон.       Призма фыркнула, поджав губы в усмешке.       — Драматизируешь, дорогой.       — Нихуя, бэйб. Хочется же…поговорить, узнать о том да сём, понимаешь? Я хочу порванные жопы и вибратор на яйцах, но в любви и ласке. Да и не встает у меня на фриков.       — Ну что ты за драма квин! А ты не пробовал засмотреться на наших? Отвечаю, бро, Роберта ты бы выебал, — протянула Призма, её глаза сузились с едва уловимой усмешкой.       — Он гетеро!       — Да ладно? То что он ходил в киношку с Кортни ничего не говорит об его ориентации. Они просто сидели и уплетали снеки. Должен же он как-то расслабляться после смены.       Фламбе резко повернул к ней голову, и в его глазах мелькнули настоящие язычки пламени.       — Он не мой типаж…       — Ну тогда, Водобой, например. Милый. Девственник. Твинк.       — Ты… ты сейчас издеваешься? — голос был тихим. — З-з-з-задротик? Который не может пройти по прямой, не залив всё в радиусе десяти метров? Его поведение и заикание меня раздражает до трясучки. И он меня ранил.       — А ты сам виноват, — парировала Призма, не моргнув глазом. — Громила и Малевола им довольны. Просто не дави на пацана. Твои подъёбки и ор не каждый выдержит. Он и так на грани.       — Он — баласт, которому никогда не стать нормальным героем, — проворчал Фламбе, морщась.       — Он боится. Ты требуешь от него невозможного: уверенности, которую он физически не может проявить. Это же очевидно. Не замечать его странности, иногда поправить, иногда подсказать — вот и всё, что нужно.       — Я что, нянька? — Фламбе коротко усмехнулся, и по краю его стакана побежала сеть крошечных трещин. — Я должен его гладить по головке? Успокаивать? Говорить: «Не волнуйся, малыш, если ты сейчас для всех отстой — ничего страшного»?       — Я говорю, ты должен перестать быть мудаком. Оставь эту роль уличным бандам, — холодно парировала Призма. — Роберт, конечно, ошибается, сводя вас вместе. Но даже я вижу логику. Он хочет, чтобы вы сработались.       В баре наступила тягучая тишина, нарушаемая лишь хриплым смешком из дальнего угла. Фламбе откинулся на спинку стула, которая жалобно скрипнула.       — Мягче, — пробормотал он, словно пробуя на вкус это чуждое слово. — Не давить.       — Не давить, — кивнула Призма, допивая свой коктейль. — Глядишь, через недельку найдёте общий язык. Может, даже и переспишь с ним, или с Робертом.       — Они совершенно не мои типажи! — вырвалось у Фламбе. Призма долго смотрела на него, а потом медленно улыбнулась. Фламбе онемел. Он открыл рот, чтобы излить новую порцию яда, но слова застряли. Потому что в памяти, сквозь пелену ярости, вдруг всплыло нечто постороннее: неловкий взгляд Водовоза на его грудь. — Заткнись, — беззвучно прошептал он в итоге, глядя на дно пустого стакана. — Ты ничего не понимаешь.              — Конечно, — легко согласилась она, скользнув со стула. — Задолбал своим нытьем. Погнали в казино.