Курс на Рождество

Маргарита сидела в своей аудитории на последней, ни к чему не обязывающей встрече группы с куратором, который зачитывал скучным голосом инструкции о поведении во время каникул, а она в это время смотрела, как за окном медленно оседает на голые ветки иней, превращая их в хрупкие стеклянные чертежи, и думала о странной пустоте, которая наступает после достижения цели — зачёт сдан, напряжение спало, а что дальше, было неясно. Именно в этот момент, когда куратор уже закрывал журнал и собирался объявить о конце встречи, дверь в аудиторию открылась, и на пороге появился Дмитрий Сергеевич. Он вошёл без стука, но его появление не было резким — он словно возник из самой этой предпраздничной неопределённости, в своём неизменном тёмном пальто, с лицом, которое казалось немного более сосредоточенным, чем обычно. Тихий гул в аудитории стих мгновенно, сменившись настороженным, живым любопытством. Он кивнул куратору, коротко обменялся с ним парой фраз, а затем повернулся к группе, обведя всех взглядом, который, казалось, на секунду задержался на Маргарите, сидевшей ближе к окну, но тут же скользнул дальше, не фиксируясь. — Извините, что прерываю, — начал он, и его голос, низкий и ровный, без труда заполнил тишину. — Только что от руководства поступила информация, которая касается вас напрямую. В первые дни каникул, четвёртого и пятого января, университет организует выезд на горнолыжную базу «Сосновый увал» для студентов нашего факультета. Расселение предусмотрено в отдельных коттеджах, питание включено. Формально это считается культурно-оздоровительным мероприятием. Он сделал небольшую паузу, дав этим словам осесть, и в аудитории повисло абсолютное, оглушительное молчание, за которым последовал взрыв — не шума, а именно взрыв сдержанного, но мощного возбуждения, которое прорвалось в одновременном движении — кто-то выпрямился, кто-то обернулся к соседу, у кого-то блеснули глаза. Дмитрий Сергеевич поднял руку, мягко, но властно возвращая тишину. — Подробности маршрута и список необходимых вещей будут разосланы сегодня вечером в общий чат. Участие добровольное, но приветствуется. Из того, что мне известно, — он слегка склонил голову, и в его голосе появился едва уловимый оттенок чего-то, что могло быть как иронией, так и простой констатацией, — программа включает не только лыжи. Будут и другие активности. Так что, у кого есть планы на эти дни, советую свериться с календарём. Он закончил, кивнул куратору и вышел так же быстро и тихо, как появился, оставив за собой дверь, которая медленно захлопнулась, будто отсекая реальность от только что родившейся в головах студентов фантасмагории. Аудитория взорвалась по-настоящему: кто-то уже полез в телефон бронировать билеты, кто-то с криком «как это, на лыжи?!» хватал соседа за плечи, две девушки с первого ряда синхронно схватились за сердца с выражением немого восторга. Маргарита сидела совершенно неподвижно, ощущая, как внутри у неё что-то резко и беспорядочно забилось, будто пытаясь вырваться наружу; её ладони стали влажными, а в ушах зазвенело. Это было настолько неожиданно, настолько выбивалось из логики тихого завершения семестра, что её разум отказывался это сразу обработать. Горнолыжная база. Коттеджи. Два дня. И он — тот, кто принёс эту новость, тот, кто, вероятно, будет там присутствовать. — Ты в себя придешь? — раздался рядом голос Сани, который уже перегнулся через спинку соседнего стула, его лицо расплывалось в широкой, понимающей ухмылке. — Или тебя уже на мысленных виражах снесло в первый же сугроб? Я, честно, в шоке. От Волка такого не ожидал. Думал, он из тех, кто Новый год с томами Канта у камина встречает. — Я… не знаю, — честно выдохнула Маргарита, отрывая наконец взгляд от двери и глядя на друга. Её голос звучал приглушённо, будто из-под ваты. — Это же… необязательно? — Да кто же такое пропустит! — вклинилась в разговор Оля, подруга с соседнего ряда, её щёки горели румянцем ажиотажа. — Два дня на базе! Всё оплачено! Да там, наверное, и преподаватели будут, не только он. Это ж надо, какой сюрприз перед Новым годом! Я уже не могу, мне надо звонить маме, чтобы она мой тёплый пуховик из деревни прислала! — Вижу, у тебя в голове уже не пуховик, а целый роман на альпийских склонах разворачивается, — усмехнулся Саня, но его глаза при этом внимательно изучали лицо Маргариты. — А ты что, Марго, сомневаешься? Не поедешь? — Не знаю, — повторила она снова, и это была чистая правда. Мысли путались, сбиваясь в клубок из «почему», «зачем» и «что это вообще значит». Она не была фанатом лыж, не любила шумные компании, и сама идея такого внезапного выезда вызывала у неё внутренний протест. Но под этим протестом, глубоко и неумолимо, змеилось другое чувство — острое, жгучее любопытство, почти предвкушение, которое было целиком и полностью связано с человеком, только что стоявшим у доски. После окончания встречи, когда все, галдя, повалили в коридор, Саня взял её под руку, отведя в сторону от основного потока. — Слушай, я вижу, тебя колбасит. Это из-за него, да? — спросил он прямо, без предисловий, и в его голосе не было насмешки, лишь товарищеская забота. — Если не хочешь — не езжай. Скажешь, что к бабушке в деревню уезжаешь, и всё. Заставлять не будут. — Я не знаю, чего я хочу, — призналась она шёпотом, глядя в пол, где на паркете отражались блики от мигающих гирлянд. — Это так… внезапно. — Внезапность — главная прелесть жизни, — философски заметил Саня, но потом снова стал серьёзным. — Просто подумай. Без всяких вот этих… — он покрутил пальцем у виска, обозначая её заморочки, — …сложных схем в голове. Хочешь два дня провести в лесу, дышать воздухом и возможно, возможно, просто мельком его увидеть в неформальной обстановке? Да или нет? Она не ответила. Потому что ответ, стыдный и ясный, уже был. Да. Она хотела. Даже если это было глупо, нерационально и потенциально мучительно. Разговор с подругами в женской раздевалке лишь усилил это смятение. Они, перебивая друг друга, строили планы, что брать, какую одежду, обсуждали, кто с кем будет в домике, смеялись над теми, кто наверняка так и не встанет на лыжи, предпочтя глинтвейн у камина. Маргарита молча переодевалась, слушая этот поток, и каждая их фраза, каждое восторженное упоминание возможных вечерних посиделок или совместных активностей, отзывалось в ней тихим, тревожным эхом. Она представляла себе эти коттеджи, тёмный зимний лес, общее пространство, где границы между «преподавателем» и «студентами» неизбежно должны были стать тоньше, и от этой картины у неё слегка кружилась голова. Именно в таком состоянии — рассеянном, внутренне взвинченном — она, уже собравшись уходить, столкнулась с ним в узком коридоре, ведущем к боковому выходу. Он шёл навстречу, держа в руках тот самый синий журнал отчётности, и увидев её, не выразил удивления, лишь слегка замедлил шаг. — Маргарита, как раз кстати, — сказал он, останавливаясь так, что им пришлось встать совсем близко друг к другу в тесном проходе; от его пальто пахло морозом и хвоей, будто он только что зашёл с улицы. — Поручение от куратора. Нужно в течение сегодняшнего дня собрать информацию по группе — кто точно не сможет поехать на эти выходные по уважительным причинам. Заблаговременно. Журнал для отметок. Он протянул ей тяжёлую, кожаную папку с застёжкой, и когда их пальцы встретились на холодной поверхности, она почувствовала не просто касание, а именно передачу — не только физического предмета, но и некой доли ответственности, доверия. Его рука была тёплой, почти горячей в сравнении с ледяным покрытием папки, и это контрастное ощущение заставило её задержать дыхание. — Я… просто передам старосте? — спросила она, подняв на него глаза, и в этот момент он не отвёл взгляда, а посмотрел на неё внимательно, изучающе, так, как будто видел не просто исполнителя поручения, а что-то ещё. — Вы можете сделать это сами, — произнёс он тихо, и в его голосе не было давления, лишь спокойная констатация. — Вы кажется, из тех, кто справляется с поручениями без лишнего шума. И… — он сделал едва заметную паузу, его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на губах, сжатых от внутреннего напряжения, — …вы уже знаете, кто в вашей группе может быть сомневается. Поговорите. Иногда личный вопрос решает больше, чем общее объявление. Он говорил всё так же ровно, но последняя фраза прозвучала с лёгким, почти неуловимым подтекстом, будто он советовал ей не только о поездке. Он смотрел на неё, и в его серых глазах, обычно таких отстранённых, сейчас читалась сложная смесь усталости, интереса и чего-то ещё, глубоко спрятанного, что заставляло её сердце биться прерывисто и гулко. — Я попробую, — выдохнула она, чувствуя, как её ладони снова становятся влажными. — Отлично, — он кивнул, и в уголке его рта дрогнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой, если бы не было так мимолётно. — Списки нужно сдать завтра утром, в деканат. Не потеряйте журнал — он один на весь поток. С этими словами он сделал шаг в сторону, давая ей пройти, и когда она, прижимая к груди холодную кожаную папку, протискивалась мимо, его плечо снова, уже во второй раз за день, легко коснулось её плеча. Это было мимолётно, почти неощутимо сквозь слои одежды, но достаточно, чтобы по её спине пробежала знакомая, острая волна тепла, заставившая её вздрогнуть. Он, казалось, не заметил этого или сделал вид, что не заметил, лишь слегка наклонил голову в знак прощания и пошёл дальше по коридору, его шаги быстро затихли. Маргарита стояла одна у выхода, прижимая к себе журнал, который сохранял остаточное тепло его рук, и слушала, как в ушах стучит кровь. Его поручение, его взгляд, его слова о «личном вопросе» — всё это сплеталось в единый, тугой узел, который она теперь должна была нести. И внезапно стало ясно, что поездка — это не просто мероприятие. Это была точка, к которой всё неуклонно вело, и её роль в сборе списков была лишь первым, крошечным шагом навстречу чему-то, что уже перестало быть просто томлением, а превратилось в полновесное, пугающее и невероятно желанное ожидание. Она вышла на холодный воздух, и снег, начавший снова падать крупными, медленными хлопьями, казался теперь не просто осадком, а частью общего, закручивающегося вихря, в центре которого оказалась она, тяжёлый журнал в руках и два дня в горах, которые отделяли её от чего-то, что она уже не могла назвать «ничем».