Женщина в коробке

vought medical facility. may 2001. Существует популярное заблуждение, что суперы не болеют. Что их тела, крещенные в компаунд-V, задним числом обретают иммунитет ко всем недугам. Джон (Хоумлендер), знал, что это не так. Конечно, он не болел в привычном для нашего понимания смысле, но даже сильнейшему на планете человеку, оказывается, требуется врач. А врачей он ненавидел. Ненавидел и больницы. Потому что там он инстинктивно в добровольно принудительном порядке вверял власть над своими душой и телом паре бесстрастных рук, и было в этом ощущении беспомощности что-то мучительно унизительное. Он был богом, которому всё равно приходилось проходить ежемесячную медкомиссию. В тот день он зашел и замер. Обычно его принимал доктор Уильямс – такой грузный мужичок, с мясистым носом из которого торчали волосы, и трясущимися руками. Но тогда на его месте, спиной к двери, была какая-то тетка. Она сидела в контровом свете окна, чуть ссутулившись на бок. Белый халат, под которым он угадывал рубашку, растягивался у неё на лопатках. Бледный свет рассеивался в пылинках вокруг её головы солнечно-белым маревом. Все в ней было до того обыденно и непримечательно – короткая стрижка, дужки очков за ушами, тихое клац-клац-клац западающих клавиш – что это его немножко разморило на месте. Она повернулась на звук двери. Действительно – тетка как тетка. Около сорока лет. В очках в овальной оправе. Её непримечательное ладное лицо обрамляли пушистые кудри мышино-коричневого цвета. - Ты, наверное, Джон. – её голос был мягче и ниже, чем он ожидалось. Она указала на кожаную серую кушетку. – Присаживайся. Я доктор Корвина. Однако, Хоумландер и с места не сдвинулся. - А где Уильямс? - Он уволился три недели назад. – она не сказала ни слова больше, будто дожидаясь его повиновения, пока он не сел на край кушетки. Хоумландер, конечно, счел её равнодушие верхом наглости и решил немножко её покошмарить. Она встала чтобы взять офтальмоскоп, и пусть все её движения были очень плавными и эргономичными, он заметил, что она чуть подволакивает правую ногу. У её стола стояла, прислонившись трость. - Почему? - Что, почему? Люди увольняются, такое бывает. - Это из-за меня? Она подняла на него глаза из-под очков. - Не могу сказать. Но работать с суперами гораздо тяжелее, чем с обычными людьми. Тем более в Воут. Мало кому хочется строить карьеру в месте, где от стресса к сорока лысеешь, как коленка. Действительно. Ему вспомнилась шишковатая лысая голова доктора Уильямса. - Из-за меня? Она уже достала тонометр и размотала манжету. Хоумландеру пришлось снять верхнюю часть своего костюма чтобы обнажить руку – пуговицы в тот день поддавались с трудом, натужно скрипела искусственная кожа. Кончики его ушей покраснели. Доктор Корвина сделала вид, что не заметила. – Вы производите впечатление вполне сносного пациента. По крайней мере, пока. Можно вашу руку? Он протянул руку и дал ей натянуть манжету на его бицепс, на дюйм выше сгиба локтя. Её ладони были приятно теплыми. Он не отводил взгляда от её лица пока она вручную накачивала грушу. - А с ногой что? - М-м? - Ты хромаешь. Несчастный случай?? Какая-то… болезнь? Она ослабила клапан и смотрела, как с тихим свистом выходит воздух и слушала удары его сердца в стетоскопе. - Несчастный случай. Можно и так сказать, да. Косово. Косово. Это слово не говорило ему ни о чем кроме маленькой точки на карте в Балканах, где-то в Восточной Европе. - А что было в Косово? - Война. Два года назад. – она сняла манжету, вбивая его показатели в базу данных. Джон почувствовал, как его сердце провалилось в желудок. Война. Война в каком-то сраном Косово. Это вам не Афганистан или Ирак, - солидные, медийные войны, про которые он заучил с дюжину тезисов и мог воспроизвести их с нужной долей убеждения чтобы слушатель прослезился. Но здесь это оказалось бесполезно. - Ах… Да, да. Война. – он прокашлялся и облизнул губы. – Вмешательство НАТО. гуманитарная интервенция. - Ну, мы называли это просто войной. – она едва заметно улыбнулась, убирая неприятный холодок стетоскопа с его груди, сматывая шнур и перекидывая его через плечи. Час от часу не легче. Гуманитарная интервенция всё-таки прозвучала слишком громоздко. Разговор не клеился. - И что ты там делала? Женщинам… - он сделал пространный жест где-то на уровне её грудей. Её рука замерла. Она посмотрела на него, приподняв брови. - Женщины могут служить в армии Соединенных Штатов, Джон. Уже довольно давно. Я там была полевым хирургом. – она достала маленький фонарик из кармана её халата и щелкнула на вкл. – Посмотри на стену, пожалуйста. Он посмотрел вперед, фокусируя взгляд на маленькую выбоину в побелке, пока она светила ему в глаза фонариком. Армия. Война. Это слово теряло для него смысл в силу его чрезмерного использования и бесконечной вместимости, как любовь или смерть. Но это значило, что эта женщина видела что-то для него непостижимое. Почему-то его это раздражало. - Много крови видела? - На всю жизнь хватит. - А сейчас ты работаешь на Воут. – Джон повернул голову чтобы поймать её взгляд. В его голосе звучало натужное ехидство. – Что, дембельнулась? Или просто…патриотизм кончился? Бросила своих на поле боя ради нагретого кресла в частной клинике? Она выключила фонарик. В этот момент облака заслонили солнце и кабинет погрузился в тень, будто ушел под воду. Её лицо не переменилось. - Я вернулась домой, когда война кончилась и нашла новую работу. Знаешь, врачам хочется есть практически каждый день. В этой женщине не было ничего демонического. Она ожидала подчинения, да, но при этом относилась к нему с бестрепетным усталым терпением. От неё пахло хлопком, мылом и кожей человеческой и остатками растворимого кофе с сахаром между её зубов. - А ты убивала людей? Её рука, всё ещё держащая выключенный карманный фонарик, замерла у его виска. Её губы тронула маленькая неуместная улыбка. – Я врач, но у всех бывают плохие дни. Теперь другой глаз. На стену. Остаток осмотра прошел в тишине, которую неловкой находил только Джон. Она послушала его сердце и дыхательные пути, посмотрела ему глаза, уши и рот, стукнула молоточком по коленке. Затем, из загадочного герметичного пакета была ею извлечена ненавистная гигантская игла с алмазным наконечником. Это была самая худшая часть марлезонского балета. Она заметила, как у него сжалась челюсть. Безо всяких экивоков, она собрала шприц. - Давай руку. Щипнет на секунду, как комарик укусит. - Не щипнет, - пробурчал он. - Ну, не щипнет так не щипнет. Она обхватила его предплечье, нащупывая вену. Джон привычно сжал кулак. Её прикосновение не было ни успокаивающим, ни грубым и холодным. Оно просто… было. Как факт. Уверенным и незамедлительным. Игла коснулась кожи. Раздался скрежет и… Скррррдж-дзинь! Кончик иглы отпружинил от поверхности кожи и упал на пол с жизнерадостным звоном. Доктор Корвина даже бровью не повела. Она медленно перевела взгляд с его руки на сломанный шприц. - м-м.  У тебя в файле написано, что такая игла проходит. Значит, неправильно написано. Так, кровь у тебя мы сегодня не берем... Джон уставился на неё, как баран на новые ворота. Она не извинилась, не начала суетиться… и это всё? - А кожный тест? - Учитывая наш с тобой провал, прикладывание к тебе горелки кажется… демонстративно бессмысленным. Ты чувствуешь температуры? - Да… - Экстремальный жар или холод тебя беспокоят? - Нет, но-- - Тогда можем полагать дело решенным, - она сделала ещё одну пометку в файле. – Почти всё. Мне надо посмотреть твои уши. - Да какой в этом смысл? – он закатил глаза. - Такие уж правила. Держи головку прямо, пожалуйста. – её интонация не оставляла место для возражений. Она обхватила его челюсть одной рукой, смахнула волосы и прислонила фонарик к его ушной раковине. В этот миг воспоминание захлестнуло его шоковой волной. Тогда с ним, к сожалению, такое случалось довольно часто. Дело не в человеке или в процедуре, а сама ситуация – зафиксированная голова, вторжение, гудение лабораторного оборудования за которое он принял утробный гул автомагистрали снаружи. Ему явилась комната поменьше. И чужая рука – гораздо больше, чем его ладонь тогда, - широкая, холодная, закованная в шершавую синюю перчатку. Джон ощутил давление в основании черепа. Связки суставов стягивало, как будто его прокрутили через стиральную машинку на ускоренном режиме. Зрение свернулось до тоннеля. У него заложило уши. - Джон? Её голос доносился до него как сквозь толщу воды. Он закрыл глаза. За какую-то долю секунды когда его сознание отсутствовало, его тело каким-то образом успело оказаться на полу. Резкий химозный запах заставил его вздрогнуть всем телом. - Дружок, ты можешь вернуться к жизни. – прошелестел её смеющийся голос. – Пора взглянуть на мир: он широк и прекрасен. Улыбающееся невозмутимое лицо доктора Корвиной возникло в его поле зрения, немного перевернутое. Она сидела на корточках рядом, держа ему под носом маленький бутылек с нашатырным спиртом. - С возвращением. Она смотрела ему в глаза и улыбалась. На мгновение его тело наполнилось необъяснимым экстазом как гелиевый шарик. Но тут же вернулось ощущение собственных габаритов. Накатила реальность. Он упал в обморок. Он, живой Бог, вытер собой пол в кабинете врача. Хоумландер отшатнулся, пытаясь сесть. Оттянутая вниз верхняя часть его костюма волочилась за ним по полу как полуснятый скальп. - Что это была за хуйня— - Это совершенно нормальная реакция организма на то, что он считает угрозой. – поправила она, вставая. Женщина протянула руку. Он её проигнорировал и быстро встал сам. Однако, она не выглядела оскорбленной. – …Тело помнит то, что мозг пытается забыть. Всё в порядке. Бывает с лучшими из нас. Пока он торопливо одевался, она обошла кушетку и подошла к своему столу. Её шаги имели характерный тройной звук – шаг, стук, шарк – от трости. Она пошарилась в своей сумке, извлекла оттуда что-то маленькое и зеленое, в хрустящей обертке, и бросила ему. Он поймал на лету. Это была мятная конфета. - Мне оно нахуй не сдалось, - прошипел Джон, сжимая её в голом кулаке. - Как знаешь, - она пожала плечами и пошла к раковине чтобы помыть руки. – Значит, выбросишь на выходе. Джон стоял посреди комнаты. Он тяжело дышал, в ожидании вопросов, записи в его медкарту о психической нестабильности, звонок Эдгару. Однако, ничего не произошло. Доктор Корвина вытерла руки о вафельное полотенце двинулась к своему столу. - На сегодня всё. Можешь идти. Буду ждать тебя через месяц. Он вышел из её кабинета и ровным шагом дошел до лифта. Сердцебиение не спешило приходить в норму. Он посмотрел на свои голые ладони. Они вибрировали на частотах, которые, казалось, могли слышать только собаки. Джон в тот миг прожил то, что можно было назвать катарсис. И засунул конфету себе в рот. Стеклянный лифт взмыл в небо. Оно было бескрайним и ослепительно голубым. Его блеск резал глаза. Мир действительно был… широк и прекрасен. С тихим хрустом леденец сломался на его зубах.