Lucky or unlucky?

Сказать, что Люциану не повезло — это не сказать ничего. Мало того, что он умудрился умереть в свои неполные девятнадцать, так ещё и его ничем незапятнанная душа оказалась перехвачена на пути в Рай перекупщиками и низвергнута прямиком в Ад, обитатели которого решили гнусно подшутить над Люцианом и превратить его в существо, которым он бы никогда самостоятельно не стал. При жизни он пару раз слышал, что для того, чтобы душа умершего человека стала суккубом, её обладатель должен был вести разгульный образ жизни, быть зависимым от плотских утех и тонуть в вечной похоти. Попадая в Ад, такие души чувствовали себя как дома, быстро обретали способности суккубов или инкубов и возвращались в мир живых на поиски жертв, которых нужно было утопить в грехе и чьей энергией можно было бы напиться. Всё это было логичным и в какой-то мере справедливым, хотя то, что распутные души и в посмертии продолжали предаваться разврату и получать от этого наслаждение, не очень вязалось с концепцией страданий грешников, но Люциан никогда не задумывался об этом всерьёз. До того момента, пока сам не очнулся в окружение приветливо улыбающихся демонов в кожаных одеждах, едва ли что-то прикрывающих, и с трепещущими за спиной крылышками, по всем законам физики вряд ли способных удержать на лету своего хозяина. Впрочем, в Аду ничего не следовало каким-либо законам, иначе Люциан, который за всю свою жизни ни с кем не целовался и даже касался себя лишь при сильной необходимости, ни за что бы не обзавёлся такими же крыльями, кожаным топом с непозволительно короткими шортиками и от чего-то безумно чувствительным длинным хвостом, над которым горела демоническая метка. — Почему хотя бы не инкуб? — хмуро поинтересовался он, когда его ввели в курс дела и поставили перед фактом его новой сущности. — Эх, малыш, — с ухмылкой вздохнул демон, представившийся Абрамом и вызвавшийся ему всё объяснять. — Ты себя видел? — он склонился над сидящим на мягкой постели Люцианом и, накрутив на палец длинную прядь золотых волос, жарко выдохнул в скривившееся лицо: — Ты же буквально создан для того, чтобы тебя трахали. Даже я бы с удовольствие задрал твои ножки к верху и отодрал, жаль, что не повстречались при твоей смертной жизни. — Ты бы его и тогда не трахнул, — дал пинка Абраму другой демон, на которого обиженный Абрам шикнул «Сетх, козлина!». — Ты инкуб, тебя питает только женская энергия, а я что-то не вижу у нашего новенького вагины. Люциан у себя её тоже не видел, хотя, наверное, удивился бы её наличию меньше, чем тому, что его задний проход теперь ощущался не так, как раньше. Всегда сухой и плотно сжатый, сейчас он был непривычно влажным и часто сокращающимся, словно требующим сжаться вокруг чего-то, и от понимания, чего требовало его новое тело, Люциан почувствовал, как стало трудно дышать. — Ой-ёй, — хихикнул Абрам, ткнув локтем своего товарища в бок и кивнув на раскрасневшегося Люциана, пытающегося дышать ровнее и не поддаваться накатывающим волнам похоти. — Наш падший ангелок, кажется, проголодался. Сетх сочувственно посмотрел на Люциана. Тот вцепился пальцами в плед и плотно сомкнул мясистые бёдра, хотя и понимал, что это было бесполезно — его твердеющая плоть была отлично видна через тонкую тёмную ткань шорт, облегающих тело, словно вторая кожа. — Прости, Люций, — вздохнул Сетх, — но мы тебе больше ничем не можем помочь. Хоть я и инкуб, ты всё равно остаёшься мужчиной даже не смотря на то, что теперь, подобно большинству женщин, желаешь члена. — Да и толку нет от совокуплений между демонами, — влез Абрам с широкой улыбкой, явно наслаждаясь видом чужой дрожи, раскрасневшихся щёк и вставших сосков. — Ты сейчас хочешь есть: напитаться силой, которую тебе может дать только сперма смертного мужика. — С-сперма?.. — повторил Люциан и громко сглотнул. Все внутренности свело от голода, словно он не ел неделю и ему теперь говорили, что в соседней комнате его ждёт сочный стейк. Или сочный член, который может дать ему вожделенную сперму. — Где… где мне её взять?.. Абрам и Сетх переглянулись, после чего второй озвучил и без того очевидную вещь: — В мире смертных. — Тебе нужно найти мужчинку, околдовать его и потом попрыгать на нём так, чтобы он в тебя кончил, — дал более подробную инструкцию Абрам и, зачесав светлые локоны назад, с воодушевлением выдал: — Ух! Хотел бы я, чтобы твоя задница прокатилась по мне, но я давно мёртв, ха-ха! — Да хватит уже, — пробухтел Сетх, ведя ладонью от груди к паху, где поплывший взгляд Люцина смог рассмотреть выпирающий стояк. Такой же наблюдался и у Абрама. — От твоих разговорчиков я и сам проголодался. Теперь придётся лететь на охоту. — На то и был расчёт, — сверкнул клыками Абрам. — Мы неделю не ели! Пора осчастливить парочку женщин! Вряд ли можно было назвать счастливыми тех, кого во сне, зачастую рядом с мужем, соблазнял коварный инкуб, выпивавший женскую энергию и очернявший душу изменой. Хотя в момент соития несчастные, безусловно, были более чем рады отдаваться умелым рукам, пусть и не осознавали происходящее под воздействием чар. Люциан бы вот тоже не хотел ничего осознавать. — Ты идёшь? — спросил у него Сетх, когда Абрам вприпрыжку вышел за дверь, безумно вращая своим хвостом. Люциан поднял на инкуба помутневшие золотые глаза и, сглотнув вязкую слюну, прохрипел: — Я не хочу. Сетх с сомнением окинул его полыхающее жаром тело. — Пойми, — наставительно начал он, — даже если ты сейчас упрёшься и сдержишься, то закончишь всё равно в одном месте — сидя на чьём-нибудь члене. Разница лишь будет в том, что сейчас ты сможешь насытиться одним-двумя заходами, но, когда оголодаешь, — выпьешь человека досуха. Так что отбрось свою совесть и пошли с нами. Люциан почувствовал, как пламя раздражения в груди вспыхнуло ярче огня возбуждения, и прошипел: — Дело не в совести, — он подтянул ноги на постель и угрюмо посмотрел на Сетха, обняв себя за колени. — Я не хочу спать с мужчинами. И вообще с кем-либо. Сетх вскинул бровь, а затем, что-то обдумав, прыснул в сторону. — А, так ты стараешься держаться своего пути праведника? Не хочешь расставаться с девственностью? Ну так найди девственника и лиши вас обоих её, чтобы тебе не было обидно. Лицо Люциана потемнело ещё больше. — Мерзость, — выплюнул он, хотя его дырочка запульсировала от мысли, что в ней окажется девственный член. Сетх закатил глаза. — Упрямец, — покачал головой он и развернулся, чтобы уйти вслед за Абрамом. — Ну посмотрим, насколько тебя хватит. Хватило Люциана на чуть больше, чем неделю. Всё это время он лежал в постели в выделенном ему домике в городе, в котором жили только демоны, специализирующиеся на всяческом плотском разврате, и безрезультатно пытался противиться своей новообретённой сути. Его тело пылало, ткань топа тёрла набухшие соски, а налившийся кровью член уже давно выпрыгнул из шортиков, прижавшись к животу и требуя постоянной эякуляции, чего всхлипывающий Люциан никак не мог нормально добиться. Сначала его тактикой было полное игнорирование своих нужд, затем — лёгкая дрочка, которая не смогла погасить зуд и окончательно убедила Люциана, что теперь его член — не главное в получении наслаждения. Конечно, через семяизвержение он достигал оргазма, но этот оргазм был пустым, когда была пуста его дырочка, и, вцепившись зубами в подушку, на третий день он всё же пропихнул в себя пальцы, искренне надеясь, что это поможет. Это не помогло. Стенки безумно сокращались вокруг длинных пальцев, тщетно пытаясь выдоить из них что-то, чего в них не было, и Люциан в отчаянье стал трахать себя своим гибким хвостом, пока его руки были заняты пощипыванием сосков, а член тёрся о подушку. Всё потерялось в попытке достичь желанной разрядки, кровать стала липкой от спермы, попробовав которую, Люциан взвыл от досады, потому что это было не тем, совсем не тем, что было ему нужно. Он прежде не пробовал, но точно знал, что чужая сперма на вкус окажется самым сладким, что когда-либо попадало на его язык, и что, наполнившись ей, он окажется самым счастливым существом в мире и захочет ещё, ещё и ещё. И, приходя в себя на несколько минут после того, как под ним разливалась очередная лужа, он понимал, что да, он захочет ещё. И будет желать этого всегда. А он этого отчаянно, до абсурдной гордости не хотел. Неужели он содержал своё тело и сознание в непорочности, чтобы теперь быть обречённым скакать от члена к члену? Разве хоть одному уважающему себя мужчине понравится быть тем, кем обладают и в кого кончают? — Да, — ответил голос откуда-то сверху, и Люциан, стоящий с выпяченной задницей, в которой быстро двигался тонкий хвост, давно переставший дарить хоть какое-то облегчение, посмотрел на говорившего. Он минутой назад излился и ещё мог некоторое время мыслить здраво, и потому сразу узнал того, кто наведался к нему. От шока Люциан подскочил на постели и, едва не поскользнувшись на не засохшей на полу сперме, кинулся в объятия своего гостя. — Эриас! — неверяще выдохнул он в плечо своего друга детства, который погиб почти год назад в авиакатастрофе. Тот сжал его в ответных крепких объятиях, таких знакомых и родных, что на глазах Люциана выступили слёзы. — Как же так, Эриас? — хрипло спросил он, слегка отстранившись и посмотрев на чужие одежды, такие же бесполезные, как и у всех жителей города. От этого что-то, существовавшее в его теле взамен умершего сердца, тоскливо сжалось. — Как ты тут оказался? — Так же, как и ты, — хмыкнул Эриас, ласково поглаживая его по золотым кудрям и вглядываясь в заплаканное лицо. — Не тебя одного словили на перевалочном пункте, не дав душе дойти до Рая, и скинули сюда. А с чистыми душами, не вкусившими плотского удовольствия, здесь поступают по одному сценарию. Люциан поджал губы и отступил на шаг, надеясь увидеть под пупком Эриаса синюю демоническую татуировку, которая была у всех инкубов, но, не увидев ничего на идеально гладкой коже, печально уточнил: — Ты тоже суккуб? Эрис согласно взмахнул своим хвостом и, покосившись на выглядывающую часть чужого, посоветовал: — Вытяни его из себя, толку от этого всё равно нет. Люциан вздрогнул, смущённо отвёл взгляд и с громким влажным звуком вытолкнул из себя кончик хвоста. Стенки входа тут же засокращались вокруг пустоты. — Как ты узнал, что я здесь? — спросил Люциан, не решаясь приглашать друга присесть на постель и потому продолжая стоять посреди маленькой комнатки. Стульев здесь тоже не имелось. Эриас дёрнул уголком рта и ответил: — Я не знал, что это ты. Просто услышал, что в городе завёлся ещё один праведник, как я, который противится своей жажде. Золотые глаза Люциана вспыхнули надеждой, он вцепился в широкие плечи Эриса и срывающимся от эмоций голосом спросил: — Ты тоже сопротивлялся, да?.. Как… — он сглотнул наполнившую рот слюну и на мгновение зажмурился, потому что обмякший от недавней эякуляции член вновь начал твердеть. — Как ты смог побороть это?.. Потупившись, Эрис вздохнул, и Люциан, даже не слыша ответ, уже понял, каким тот был. — Никак, — всё-таки озвучил неприятную правду Эриас, обхватил чужое лицо ладонями, как делал всегда при жизни, и ласково произнёс: — Люциан, сидя здесь, ты делаешь себе только хуже. Если ты не отправишься на охоту, то ослабнешь настолько, что твоя душа рассеется. Ты не сможешь переродиться, ты понимаешь это? — Я всё равно не перерожусь, — опустив взгляд, горько прошептал Люциан. От горячих ладоней на своих щеках ему становилось горячее внизу. — Суккубы не попадают в цикл перерождений. — Да, но, пока мы питаемся достаточно, мы можем существовать, — большой палец Эриаса погладил его по скуле, от чего по позвоночнику Люциана прошла дрожь. — А пока мы существуем, мы можем даже жить, как нормальные люди. Всего несколько дней в неделю, но и это что-то, в отличии от вечного забвения. Логика в словах друга была, и она была неоспорима. С ней соглашалось нутро Люциана, дрожащее от нетерпения вкусить желанный плод, но ещё сохраняющееся не затуманенным сознание восставало решительно против. — А тебе… — он запнулся, потому что на кончике его члена выступила капля предсемени, а живот свело от сладкой судороги, — тебе не противно спать с мужчинами?.. Эриас удивлённо посмотрел на него, но, помолчав, осторожно ответил: — А ты только поэтому противишься? — А ты не поэтому? — вскинул взгляд Люциан. Эриас пожал плечами, на которых всё ещё лежали чужие дрожащие ладони. — Это было так давно, что я уже и не помню. С тех пор много чего произошло, но, кажется, я сопротивлялся голоду три дня, потому что не мог смириться с тем, что меня обратили против моей воли. Отвращения быть взятым мужчиной у меня не было и при жизни, — признался он чуть смущённо и уточнил: — А тебе настолько противна мысль об этом? Люциан коротко покачал головой. Сейчас, когда каждая клеточка его тела горела от желания быть поставленным на колени и накаченным спермой, ему, конечно, противно не было. Его возмущало нечто иное. — Мне не нравится, что мне придётся подчиняться. Эриас непонимающе уставился на него. — В смысле? — спросил он и тут же сам продолжил: — Ты что, считаешь, что раз берут тебя, а не ты, то ты подчиняешься? Чужим голосом эта мысль звучала куда абсурднее, чем у него в голове, но Люциан, едва сдерживающийся, чтобы не начать ласкать себя, стоя почти вплотную к другу детства, всё же согласно кивнул. — Боги… ой, то есть, дьяволы, — чертыхнулся Эриас, отпуская его лицо и взъерошивая себе волосы. Его каштановые пряди, при жизни едва закрывающие уши и всегда собранные в хвостик на затылке, сейчас были ниже плеч, и лишь передние локоны, заплетённые в маленькие косички по бокам, были заколоты сзади. — Никак не привыкну к местному диалекту, — пояснил он и решительно продолжил, глядя в увлажнившиеся золотые глаза: — Люций, дело не в том, кто в какой позиции. Мы с тобой — хищники, и это мы подчиняем и берём то, что хотим. Даже если мы теперь выглядим, как распоследние шлюхи, жаждущие членов — плевать. Отныне это наша природа и в этом нет ничего зазорного. В конце концов, люди следуют нашим указаниям, а не наоборот, и ты вообще хоть представляешь, как приятно, когда в тебя проникает член? От последних слов, прозвучавших с мечтательной ноткой в знакомом голосе, Люций не выдержал и всё же обхватил свою твёрдую плоть, всхлипывая в широкое плечо Эриаса. Он не знал, но уже достаточно хорошо представлял, насколько было восхитительно оказаться на горячем, толстом стволе. За неделю его добровольной голодовки к нему успело наведаться немало суккубов, которые присаживались перед его постелью на корточки и, сочувственно гладя Люциана по голове, нашёптывали, как он будет счастлив, если перестанет упрямиться и вкусит грех с человеком. Чаще всего к нему приходили девушки, ведь суккубами изначально становились лишь они, но пару раз заходили и парни, уверяющие, что, раз уж он так боялся за свою задницу, то для первого раза хватит и минета. Люциан слушал все их соблазнительные рассказы и советы как из-под толщи воды, цеплялся лишь за желанные слова «сперма» и «энергия», но успевал невольно подключать фантазию и гнаться за разрядкой под представление, что в нём двигались не собственные пальцы, а чужие. Однажды его фантазия даже почти сбылась, ведь Абрам, пришедший навестить его на четвёртый день, так впечатлился чужой нуждой, что искренне вознамерился помочь, и если бы не Сетх, оттащивший товарища и пробурчавший, что тот «скоро начнёт ебать камни», то в Люциане бы уже могли побывать и чужие пальцы, и, возможно, даже член. Который бы всё равно не напитал его ничем, кроме разочарования. — Что… — прохрипел он, особенно сильно сжимая своё возбуждения и сдерживаясь, чтобы не прижаться к ничуть не смущённому происходящим Эриасу. — Что мне нужно делать?.. Произнеся это едва слышным, отчаянным голосом, Люциан понял, что проиграл. У него больше не было сил бороться с пожаром внутри. Если даже Эриас, который всегда был холоден к чужой плоти, неважно, мужской или женской, сейчас самостоятельно подталкивал того, кого всю жизнь оберегал, к полному грехопадению, то откуда у Люциана возьмутся силы на дальнейшую борьбу? Что она принесёт ему, кроме ещё больших страданий? — Я помогу тебе, — облегчённо выдохнул Эриас и, погладив местечко между чужих крыльев, неожиданно опустил руку на основание подёргивающегося хвоста, от чего у Люциана на мгновение перехватило дыхание, а член в кулаке дёрнулся и выплеснул очередную порцию семени на и без того грязный живот. Ноги Люциана подкосились, но Эриас заботливо поддержал его и на ухо объяснил: — Основаниях наших хвостов очень чувствительны. Запомни это. Люциан смог лишь устало кивнуть. Как оказалось, информация про хвосты была лишь малой долей того, что ему необходимо было запомнить. Эриас старательно повторял несколько раз, когда видел, что золотые глаза вновь заволакивало дымкой, а наконец спрятанный в шорты член — начинал набухать, и бил по рукам, которые тянулись к паху, прося сосредоточиться на том, что он рассказывал. Люциан согласно кивал, но, как бы ни старался, не мог запомнить ничего из того, что говорил друг, и Эриас, помассировав виски, в итоге просто схватил его за руку и, выволоча из домика, объявил: — Поучу тебя в следующий раз. Сейчас первым делом тебя следует хорошенько накормить.

***

За неделю с момента его смерти мир живых никак не изменился. Пролетая вслед за Эриасом над ночным городом, рассматривающий огни Люциан почувствовал себя лучше под ласковыми потоками прохладного ветерка, остужающего разгорячённую кожу, но всё никак не мог понять, почему так сильно щекотало в носу. — Ты чувствуешь аромат мужской энергии, — заметив, как он несколько раз попытался высморкаться, с улыбкой пояснил Эриас через плечо. — Разве это не должно быть приятно? — нахмурился Люциан, заворачивая за высокую башню вместе с другом. Им можно было не бояться, что их кто-то заметит — перед тем, как шагнуть в портал, Эриас всё же смог научить его становиться невидимым для смертных. — Должно, — хмыкнул тот, задумчиво озираясь. — Но только от ароматов застоявшейся мужской силы, девственников и одиночек. А сейчас твои рецепторы раздражены от запахов тех, кто в данный момент предаётся утехам с другими людьми и тратит энергию на них, а не на тебя. От возмущения золотое глаза Люциана вспыхнули подобно двум огням. Он просто не мог смириться с тем, что сперма, которая могла бы достаться ему, сейчас утекала в каких-то женщин или других мужчин, которые в ней совсем не нуждались! И как же щекотало нос! Раздражённо чихнув пару раз, Люциан влетел в открытое нараспашку окно вслед за Эриасом и чуть не врезался в спину друга, у которого на копчике над хвостом так же пылала алая метка суккуба. Сдавленно извинившись, Люциан начал робко оглядываться в полутьме, но интерьер быстро потерял для него значение, когда взгляд наткнулся на большую кровать и спящего на ней мужчину. — Стоять, — фыркнул Эриас, схватив Люциана за запястье, когда тот, не помня себя, кинулся к постели. — Понимаю, что тебе не терпится, но для начала нужно наложить сонное заклятие, а затем снять невидимость. Вновь воспылавшему желанием Люциану было откровенно плевать на всё, что ему там нужно было сделать, но он всё же подавил в себе раздражение и, как можно внимательнее выслушав наставления Эриаса, со второй попытки смог погрузить комнату в сон, который не прервётся, пока суккуб сам не снимет заклятие. — А кто он? — зачем-то спросил Люциан, сбрасывая с себя невидимость и садясь на край кровати у изголовья. Свет полной Луны позволял разглядеть острые скулы человека, падающие на лоб чёрные пряди, ровный нос и приоткрытые красивые губы. Мужчина развалился на постели, совсем не раздевшись, и лишь несколько пуговичек на тёмной рубашке оказались расстёгнуты, позволяя видеть крепкую грудь. От столь соблазнительной картины Люциан несдержанно облизнулся и почувствовал, как закололи кончики пальцев, желая поскорее стянуть с человека чёртову тряпку и провести языком по точёным мышцам. — Он друг человека, которым я питаюсь, — ворвался в его фантазии спокойный голос Эриаса, остававшегося у раскрытого окна. — Удивительно, что этот придурок всё ещё девственник. Люциан перевёл недоверчивый взгляд с умиротворённого лица мужчины на друга. — Откуда ты знаешь? — Ты ещё не научился, но я могу различать девственников по запаху, — Эриас постучал пальцев по кончику своего носа, а затем, сложив руки на груди, усмехнулся. — Хотя, если бы ты просто видел, как разговаривает этот кадр с людьми, то сам бы убедился в этом и без способностей суккуба. С таким и просто разговаривать невозможно, не то, что спать. — Ты поэтому не вкусил его? — поинтересовался Люциан как можно беспечнее, хотя всё внутри него заурчало от собственнической мысли, что это крепкое мужское тело, чьё лицо он сейчас оглаживал ладонью, никем не было вкушено. — И как ты вообще оказался с ним знаком? Эриас передёрнул плечами и скупо повторил: — Говорю же, он друг человека, которым я питаюсь. Так, ладно, — он вдруг хлопнул в ладоши и наставительным тоном указал: — Поцелуй его. Ну не так же, — фыркнул Эриас, когда Люциан послушно прижался своими губами к чужим и тут же отстранился. — Мужчины попадают под нашу власть, когда наша слюна смешивается с их слюной. Протолкни свой язык в его рот и похозяйничай там немного. Люциан кивнул, как послушный ученик, и, стараясь игнорировать давление шорт на свою плоть, перекинул ногу через талию мужчины, после чего склонился над ним и, надавив пальцами на подбородок, запустил свой язык меж сухих губ. По телу тут же прокатилась сладкая истома. Люциан застонал от наслаждения прямо в чужой рот, упиваясь ощущением влажности и тепла, такого знакомого и одновременно чуждого. Он целовал кого-то впервые, но не испытывал никакого смущения, ведь поцелуй был самым невинным из всего, что он успел пережить в своём посмертии. — Слюна, — хрипло напомнил Эриас откуда-то со стороны, на что Люциан, порядком увлёкшийся вылизывание чужого нёба, отреагировал тихим мычанием и таки послушно втолкнул порцию своей сладкой слюны в жаркий рот. В тот же миг комната наполнилась удушающим ароматом, от которого у Люциана закружилась голова. Кровь превратилась в лаву, из груди выбило последний воздух, а колени разъехались в стороны, из-за чего дезориентированный Люциан оказался сидящим прямо на чужом паху. Горячем и твердеющем. — Процесс пошёл, — удовлетворённо отозвался Эриас, наблюдая, как Люциан, не контролируя себя, начал тереться обтянутой кожаной тканью задницей о чужой стояк, стремительно растущий и стиснутый брюками. — Дальше, думаю, справишься и без меня. — Ты уходишь? — едва шевеля языком, спросил Люциан, полуобернувшись на друга. Его бёдра не останавливались, продолжая стимулировать бугор под ягодицами. Эриас с нежностью посмотрел на него, как смотрел раньше, особенно в детстве, и с ободряющей улыбкой ответил: — Два суккуба в комнате с одним смертным — не лучшая идея. Не то чтобы я прям голоден, но, глядя на тебя, я всё же тоже проголодался и лучше полечу к своему человеку. А ты, — сказал он, уже поставив ногу на подоконник, — хорошенько повеселись и выкачай из этого придурка столько, сколько сможешь. С этими словами он выпорхнул из комнаты, оставив Люциана наедине с человеком. С его добычей. Сглотнув, Люциан медленно отвёл затуманенный похотью взгляд от окна, тут же напрочь позабыв об Эриасе, и с обожанием посмотрел на лежащего под ним мужчину. Тот не двигался, дышал размеренно и глубоко, и совсем не подозревал ни о чужом весе на собственном паху, ни о ладонях, беззастенчиво скользнувших в вырез атласной рубашки, ни уж тем более о губах, прижавшихся к жилке на шее и почувствовавших ускорившийся пульс. Этот человек возбудился сразу же, как только ему в рот попала заколдованная слюна, и от понимая собственного всесилия над этим существом Люциан не сдержался и коротко простонал в слегка солёную от пота кожу, после чего, щёлкнув пальцами и тем самым избавившись от своего скромного и только мешающего наряда, прижался своим полностью обнажённым телом к полностью одетому. Было досадно, что только он мог раздеться с помощью магии, но, не найдя иного выхода, Люциан всё же принялся нетерпеливо расстёгивать чёртову рубашку и, стоило той оказаться распахнутой, жадно припал губами к бледной коже, ныряя языком в пупок и ведя влажный след от низа живота к вставшим соскам. И в тот миг, когда бусина соска оказалась в плену его рта, с губ человека сорвался тихий, но отчётливый стон. Люциан на мгновение застыл, испуганный внезапным звуком, а затем осторожно посмотрел на чужое лицо из-под упавших на глаза золотых прядей. Веки человека оставались закрытыми, губы по-прежнему блестели от чужой слюны, а вот широкие тёмные брови больше не оставались расслабленными — они изогнулись и придали лицу гримасу наслаждения, от лицезрения которой хвост суккуба довольно изогнулся. Люциан не знал наверняка, но интуиция подсказывала ему, что чем больше он распалит тело своей жертвы, тем вкуснее ему самому потом будет, и, повинуясь этому чувству, он вновь присосался к чужой груди, осторожно прикусывая затвердевшую бусину и одновременно вслепую пытаясь расстегнуть брюки, ширинку которых чужой возбуждённый орган старательно пытался пробить. Пока Люциан сосал то один сосок, то другой, его нос забивал уже ставший привычным сладко-горький аромат, но, как только его пальцы наконец справились с застёжкой и потянули ткань нижнего белья вниз, в глазах его резко потемнело. Дышать стало решительно нечем. Комнату до предела заполнил одурманивающий запах, от которого ранее расслабленный хвост вытянулся стрелой, а сам Люциан, привстав над всё таким же спокойным человеком, слегка покачнулся и почувствовал, как по мошонке заскользила капля смазки, сорвавшейся с его дырочки. Очень голодной и пустой. От мысли, что теперь он наконец-таки сможет наполнить себя долгожданным членом и хорошенько поесть, из груди Люциана вырвался ещё один тихий стон, и он, слегка взлетев над своей жертвой, нетерпеливо опустил горящий расплавленным золотом взгляд на чужой пах. — Ох… От увиденного в ушах зашумела кровь, рот приоткрылся, а низ живота обожгло и скрутило, и член, не получивший совершенно никакой прямой стимуляции, внезапно выстрелил тонкими струйками спермы на чужие брюки. Ошеломлённый Люциан едва не рухнул на твёрдое тело, чудом успев выставить перед собой ладони. «Я что, — пытаясь отдышаться, подумал он про себя, всегда после оргазма способный мыслить здраво на протяжении десяти минут, — только что кончил просто от вида чужого члена?..» Пожелав убедиться, что ему ничего не привиделось, он решительно открыл зажмуренные глаза, но моментально наткнулся взглядом на колом стоящую длину прямо напротив своего лица и тут же потерял оставшиеся девять минут здравомыслия. — Потрясающе, — со смесью ужаса и восхищения выдохнул Люциан, рассматривая толстый, испещрённый венками ствол, ударивший ему в лицо жаром и неповторимым мускусным ароматом, от которого рот вмиг наполнился слюной, а только опавший член — вновь стал наливаться кровью. Но Люциану уже было плевать на собственную плоть — сейчас для него во всём мире существовал только один член, поблёскивающий в лунном свете на мясистом кончике, и, приоткрыв влажный рот, Люциан без раздумий прижался к нему губами, чувствуя, как от восторга заныло основание покачивающегося за спиной хвоста. Голова потяжелела, наполненная лишь мыслями о том, как ублажить чужую плоть, и ничего не знающий о минетах Люциан активно прислушался к этим мыслям, проводя кончиком языка от основания до головки и слизывая мужской вкус, про себя радуясь, что человек не принял душ перед сном — от этого он казался только вкуснее. И наверняка станет ещё лучше, когда всё, что томилось в тяжёлых яйцах, которые Люциан поочередно полизал и помял в ладонях, выплеснется наружу. Сейчас желанное семя выступало лишь по капле на кончике, что оголодавшего Люциана совершенно не устраивало, и он, взяв в рот солоноватую головку, принялся слизывать уже имеющееся предсемя, толкаясь узким кончиком языка в уретру и словно требуя выпустить ещё больше. Ответом на его старания стали грудной стон и дёрнувшиеся бёдра мужчины, чья открытая взгляду грудь начала вздыматься чаще. Воодушевившись откликом и сжигающим внутренности пожаром, Люциан протолкнул головку дальше и медленно вобрал в рот всю немаленькую длину. Будь он человеком, ни за что не смог бы принять даже половину, но, как оказалось, глотка суккубов, даже таких неопытных, как Люциан, была отлично приспособлена ко всем размерам и не чувствовала никакого дискомфорта — даже наоборот. Она жаждала, чтобы в неё запихнули что-то подлиннее и побольше, и член, вокруг которого растянулись губы дрожащего от восторга Люциана, отлично подходил для этой задачи. Сам же Люциан отлично подходил для того, чтобы высосать из этого члена побольше спермы, и потому с готовностью принялся за это дело. Спальня быстро наполнилась влажным причмокиванием, горловыми звуками и тихими постанываниями продолжающего спать человека, не ведающего, с каким старанием голова Люциана двигалась между его бёдер, но, судя по подрагиванию члена на языке, отлично это чувствующего. Сам Люциан тоже много чего чувствовал: начиная от затекания челюсти и заканчивая сводящим с ума желанием поскорее ощутить на языке полную порцию чужого семени, которую, впрочем, не пришлось ждать слишком долго. Ублажаемый им мужчина всё-таки был девственником и не мог сопротивляться приятной узости чужой глотки и её вибрирующим стонам, и вскоре Люциан, особенно глубоко протолкнувший чувствительную плоть в свой рот, почувствовал, как стенку горла обожгло. Встрепенувшись, он протестующе промычал, немного отстранился, не желая, чтобы вся сперма оказалась сразу проглочена, и оставил во рту лишь головку, позволяя горячей сперме заполнять свой рот. От того, каким на вкус оказался мужской оргазм, кости Люциана приятно заныли, крылья и хвост затрепетали, а перед глазами будто взорвались петарды. Он застонал, продолжив оглаживать языком бархатистую головку, наполнившую его рот вожделенной спермой, и невольно задвигал бёдрами, потираясь собственным возбуждением о покрывало, хотя отчаянно хотелось оседлать чужое бедро, пусть даже и в брюках, и запачкать его своими выделениями ещё больше. Но, как только сперма оказалась проглочена, а вялый член — выпущен из захвата раскрасневшихся губ, все подобные мысли стали звучать не так громко, и Люциан, прикрыв глаза, наконец почувствовал себя сытым. К сожалению, это ощущение не продлилось долго: как только чужая жизненная энергия растеклась по его демоническим венам и подсветила золотые глаза приливом сил, чувство эйфории рассыпалось, словно его и не было, и на его место вернулась прежняя пустота. Она оказалась такой ошеломляющей и холодной в сравнении с тем теплом, что Люциан испытал лишь мгновение назад, что он не смог сдержать тихого рыка. Он был голоден. Снова голоден! Едва он вкусил мужское семя, даже толком не распробовав его, как внутренности снова свело, рот наполнился слюной, а задний проход — неумолимо защекотало напоминанием, что ему так ничего и не досталось. Люциан смахнул с лица мешающие длинные локоны, жалея, что не взял с собой ничего, чем мог бы их подвязать, после чего решительно уселся на чужие мощные бёдра, сплюнул себе на ладонь и обхватил ей уже начавший твердеть человеческий член. Попавший под воздействие суккуба мужчина возбуждался до тех пор, пока демон не наедался и не отпускал его, либо пока вся его жизненная сила была не выпита. И Люциан, с помощью новой порции своей слюны стимулирующий более быструю эрекцию, для себя уже решил, что будет есть этого человека до тех пор, пока чужое сердце не остановится, а член — не перестанет стоять. Все отголоски его человечности были поглощены жаждой и жадностью. Люциану стало плевать, что он собирался в буквальном смысле затрахать лежащего под ним мужчину до смерти. В нём не было жалости, и всё, что ему было нужно — сперма. Вязкая и горчащая на языке, она наверняка так приятно разольётся у него внутри, что от одного только представления этого остаток контроля стёрся в пыль, и Люциан, дрожа от нетерпения и уперевшись коленями в матрас по обе стороны от чужой талии, приподнялся и, ладонями разведя свои ягодицы, начал насаживаться на твёрдую длину. Крупная, мясистая головка упёрлась в его дырочку и сначала получила небольшое сопротивление, но, стоило Люциану чуть решительнее опуститься, и кончик члена наконец проник в него. От счастья закружилась голова, хвост замельтешил, задевая прилипшие к взмокшей спине волосы, но Люциан не обращал внимание ни на что, кроме странного, но несомненно приятного распирающего чувства сзади, которое с каждым мгновением начинало ощущаться всё глубже и глубже. Голод требовал, чтобы он одним махом похоронил в себе всё длину, но Люциан, даже туго соображающий от похоти, понимал, что, несмотря на своё новое строение, он пострадает, если опуститься на член сразу. Его добыча обладала весьма незаурядным размером, поэтому действовать нужно было аккуратно, но, как только пухлые ягодицы наконец коснулись чужих бёдер, всё ещё покрытых тканью брюк, а с члена скатилась капля предэякулята, Люциан забыл обо всех своих мыслях об осторожности — и вообще каких-либо мыслях. Их все вытеснил собой вошедший в него ствол. Огромный, невероятно горячий и толстый. На пробу сжавшись, Люциан задохнулся от того, насколько распёртым он себя почувствовал, а опустив поплывший взгляд вниз, и вовсе решился дара речи, увидев, что кожа над его пупком выпирала из-за натягивающей её изнутри головки. Рот приоткрылся от изумления, но не издал и звука. А вот рот человека неожиданно произнёс: — М-да, обычно ко мне в открытое окно залетают комары, но чтоб насильники — такое в первые. Люциан обмер, в неверии уставившись на лицо человека, который с любопытством разглядывал его в ответ. До этого скрытые за веками глаза оказались такими чёрными, что Люциану на мгновение показалось, что они занимали собой всю глазницу, но, моргнув, он понял, что это был лишь игрой скудного света. — Ты почему не спишь? — прошептал он сухими губами, впившись ногтями в чужие предплечья. — О, так комарик меня всё же сегодня покусает, — усмехнулся человек. — Хотя и сосёшь ты отменно. Но хорошо, что не кровь. Люциан натурально обалдел от чужой нахальности и комментариев про его способности в минете и куда суровее повторил: — Почему не спишь, человек? Человек в ответ хмыкнул. — Так ты сам меня разбудил. Люциан принялся судорожно думать, в какой момент умудрился невольно снять сонное заклятие, но, не припомнив ничего такого, угрюмо уставился на мужчину, без проблем вырвавшего руку из его захвата и зачесавшего назад упавшую на лоб чёлку. Человек выглядел так расслабленно, будто не проснулся от того, что на его члене сидел незнакомый парень с крыльями и хвостом, и потому Люциан, сглотнув тревогу, спросил по-другому: — Ты вообще спал? В чёрных, как ночь, глазах мелькнули искры, похожие на звёзды. — Не-а, — растянув тонкие губы в широкой ухмылке, ответил мужчина и, воспользовавшись ослабевшей хваткой на второй своей руке, вдруг сжал левую ягодицу Люциана. — Как я могу спать, когда такая прелесть собралась кататься на мне? Люциан не понял, чего испытал больше: негодования или же наслаждения, вызванного тем, что его назвали «прелестью». — Но ты должен был спать, — всё-таки собравшись с мыслями и подивившись тому, что, не кончив, он вдруг стал нормально соображать, заметил Люциан. Он сложил руки на груди и, окинув человека цепким взглядом, поинтересовался: — Как ты смог противостоять моей магии? Плечи человека слегка приподнялись, что Люциан счёл за пожимание. — Не имею ни малейшего понятия. — Врёшь, — не зная как, но Люциан был уверен, что ему лгали. Возможно, это было одной из его новых способностей. — Ты это понял, потому что у тебя в заднице мой член, или потому что не можешь поверить, что твои штучки оказались неэффективны? — вздёрнул бровь мужчина, продолжив нахально усмехаться, и Люциан вдруг припомнил слова Эриса о нём. И правда, с этим кадром не то, что разговаривать, — вообще знаться не хотелось. Но так уж вышло, что Люциан, вроде как, собрался выпить всю его жизненную энергию, и потому, выпрямив спину и посмотрев на обречённого человечишку снизу вверх, довольно холодно произнёс: — Я это понял, потому что отлично вижу души тех, кто обречён на смерть, так что… — О, — прервал его удивлённый выдох, — а здесь что, присутствует кто-то третий? Модао привёл зрителя, который с завистью смотрит, как я трахаю тебя? Глаз Люциана нестерпимо задёргался. — Кого ты назвал модао? — остановившись на самом возмущающем заявлении, гневно процедил он. — Тебя, модао, кого же ещё, — словно кот промурлыкал мужчина, и от его низкого, бархатного голоса по спине Люциана побежали мурашки. Возможно, свою роль в этом так же играли ладонь, продолжавшая мять его ягодицу, и горячий член в заднице, но суккуб старался об этом не думать, когда произносил: — Я — не лунный пирожок. — Ошибаешься, — фыркнул мужчина, и вот уже две ладони обхватили ягодицы Люциана, несильно, но ощутимо впиваясь пальцами в нежную плоть. — Ты проник ко мне в лунном свете, сверкаешь в нём, подобно богу, а не дьяволу, и весь такой мягкий, что я сожрал бы тебя прямо сейчас. Ну а ещё, — его руки, оказавшиеся невероятно сильными, вдруг приподняли замершего Люциана на твёрдой длине, а затем резко отпустили, из-за чего член скользнул обратно, вызвав громкий стон из уст Люциана и приглушённый — изо рта человека. — Внутри ты такой горячий и плотный, прямо как начинка лунных пирожков. Самый настоящий модао. Сил спорить в себе Люциан не нашёл. Он вообще в себе почти ничего не обнаружил, лишь покладистое желание лечь на спину, задрать ноги и позволить брать себя, и, если при этом его будут называть модао или даже родной матерью, — пусть. Наплевать. Лишь бы ещё раз испытать эту сладкую дрожь и ощущение скользящего внутри члена. Похоть вновь начала овладевать им, но Люциан всё же сумел ухватиться за остатки здравомыслия и спросить: — Ты… вообще человек?.. — Если бы не был им, тебе не было бы так вкусно пить мою сперму, — справедливо подметил мужчина, после чего, убрав руки с чужой задницы только для того, чтобы приподняться на одном локте, а другой рукой потянуться к полыхающему жаром лицу, низким шёпотом произнёс: — Я человек, но при этом я ещё и маг, охотящийся на всякую подобную тебе нечисть. И так уж сложилось, что ты сам пришёл ко мне в руки. Люциан распахнул глаза и попытался сползти с чужих бёдер, но неожиданно не смог двинуть даже пальцем на ноге. Паника поднялась в груди, оттеснив всякое возбуждение, и мужчина, нежно поглаживающий его по щеке и наверняка заметивший ужас в широко открытых глазах, поделился: — Это не ловушка, модао, хотя мне бы и очень хотелось выставить Эриаса полным подонком в твоих прекрасных глазах, но, сделай я так, — и Хаски мне этого не простит. А его нытьё — похуже пыток в Аду. Кстати, а тебя как пытали? Люциан попытался ответить, что единственной его пыткой было сводящее с ума желание искупаться в сперме и сидение на каменном члене без возможности двигаться на нём, но не смог открыть рот и издал лишь слабое мычание. Мужчина чертыхнулся и, взмахнув ладонью, сказал: — Прости, модао, забылся. Теперь можешь говорить. Шумно вдохнув ртом воздух, Люциан понял, что движение вернулось ко всему его лицу, и вместо ответа про пытки выпалил: — Ты знаешь Эриаса? — Конечно, — фыркнул мужчина, скользя кончиками пальцев по чужой шее. — Он же сам тебе сказал, что я друг человека, которым он кормится. Я давно догадывался, что с ним что-то не так, но этот червь изворачивался, а Хаски, похоже, его всячески покрывал. Идиот, поддался суккубу и… — он вдруг замер, а его пальцы, направлявшиеся к соску, остановились в паре сантиметров от набухшей бусины. Люциан хотел капризно потребовать, чтобы его груди всё же уделили внимание, но не успел, так как мужчина, оскалившись, начал говорить первым: — Не-е-т, — протянул тот, поддаваясь вперёд и полностью садясь так, что их грудные клетки соприкоснулись, а ствол глубоко внутри Люциана сместился, вынудив его зажмуриться от приятной волны, отдавшейся в прижатый к животу член. — Это я дурак. — Справе… дливо… — с заминкой выдохнул Люциан прямо в чужие губы, так как лицо человека оказалось прямо напротив его собственного. — На тебе сидит демон, которых ты убиваешь, а ты рассуждаешь про какую-то собаку. На лице мужчины сначала отразилось непонимание, но оно быстро сменилось весельем. — Хаски — это не собака, а имя человека, которым питается твой дружок Эриас, — пояснил он, смещая руку с груди на талию. — Хаски такой же маг, как я, поэтому я и не мог поверить, что такой опытный охотник мог подпустить к себе демона. Но он и не подпускал. Он его привязал к себе. Люциану и без того было трудно соображать, обездвиженному, голодному и одновременно получавшему маленькую, но всё-таки недостаточную стимуляцию, поэтому речь мужчины казалась ему набором бессмысленных слов, от непонимания сути которых он начал раздражаться. — Что всё это значит? — сдвинув брови, спросил он прямо и, если бы мог, обязательно сложил бы руки на груди. Мужчина дёрнул уголком губ, погладил его в районе пекущей метки и ответил: — Это значит, что твой дружок, скорее всего, годами находится в подчинении у Хаски, заполучившего себе интересную игрушку, которую может трахать сколько душе угодно, тем самым кормя и её, и свой ненасытный сексуальный аппетит. К этому выводу я пришёл, потому что Эриас не подошёл к постели, — он похлопал свободной от полуобъятий рукой по матрасу рядом с коленом внимательно слушающего Люциана. — Как только вы пробрались сюда и разбудили меня, я подумал, что Эриас не подошёл ближе, чтобы ты не взбесился, думая, что он отбирает у тебя добычу, но сейчас понимаю, что он просто знал, что под моей кроватью нарисован алатырь, который полностью запечатывает силу попадающего в него существа, становящегося послушным воле того, кто этот алатырь создал. Собственно, это и ответ на твой вопрос о том, почему я не уснул и почему ты не можешь двигаться. Ты сейчас беззащитнее котёнка, модао, и не сможешь выйти за пределы этой постели без моего позволения. От всей свалившейся на него информации голова у Люцина закружилась, он на мгновение прикрыл глаза и, стараясь глубоко дышать, шёпотом уточнил: — Получается, Эриас всё же предал меня?.. Даже думать об этом было больно, а от произнесения таких страшных слов вслух на глаза и вовсе начали набегать злые слёзы. — Не думаю, — серьёзно ответил мужчина и утёр большим пальцем несколько соскользнувших с ресниц слезинок. — Ты ведь только обратился в суккуба, верно? — Люциан кивнул, когда понял, что теперь мог двигать не только мышцами лица, но и всей головой. Мужчина ободряюще ему улыбнулся, будто на самом деле хотел успокоить. — Гадёныш Эрис знал, что у меня много нужной для тебя энергии и либо решил от меня избавиться, скормив тебе, либо они с Хаски просто захотели так подшутить надо мной. Есть ещё вариант, что Хаски приказал Эриасу поступить так, но это маловероятно — Хаски всегда ему в рот заглядывал и не стал бы приказывать ему отправить его любимого Люциана в лапы такого чудовища, как я. — Ты знаешь моё имя? — удивился Люциан, хотя это было наименьшим, чему следовало удивляться в ситуации, в которой он оказался: пойманный в магический круг, ослабленный и с медленно стекающей из задницы смазкой. — Конечно, — фыркнул мужчина, обдав его лицо горячим выдохом. — Мы никогда не встречались при твоей смертной жизни, но за эти два года я многое слышал о тебе от Эриаса, хотя он никогда и не заговаривал со мной напрямую о тебе. Люциан нахмурился, усердно пытаясь собрать мысли в кучу. — Два года? — переспросил он. — Но Эриас погиб и стал суккубом меньше года назад. Прохладная ладонь, ласкающая его опасно близко к основанию хвоста, замерла, а чёрные глаза, высвеченные ярким лунным светом, недоверчиво заглянули в лицо Люциана. — Ты уверен? — Как я могу быть не уверен в смерти лучшего друга? — с неприкрытыми горечью и раздражением фыркнул Люциан. Мужчина прикусил нижнюю губу, задумавшись, а после, громко вздохнув, сказал: — Вот почему на нём не сработали все проверки — когда я подозревал его, он ещё был простым человеком. Странно, что Хаски не горевал и даже не говорил мне о смерти своего тайного обожания. Видимо, переродившись в суккуба, Эриас быстренько отправился к нему, чтобы, во-первых, успокоить, а в-вторых — поесть. Как удобно, — он одобрительно хмыкнул и возобновил поглаживания, от которых затылок Люциана закололо мурашками. — Хотя и смешно до слёз — они наконец потрахались только тогда, когда один помер. Вот до чего доводит гордость. Люциан, для которого слова друга про отсутствие отвращения быть взятым мужчиной и при жизни заиграли новыми красками, не сдержался и заметил: — Твою девственность вообще забрал суккуб. — Ты забыл отметить, что девственник-суккуб, — подмигнул человек. — Так что тебя твоя гордость тоже сгубила — переспал бы с кем-нибудь при жизни и вряд ли бы твою душу перехватили на переправе. Доля правды в этих словах была, но Люциан всё равно не жалел о своём прижизненном пути. Даже рассматривая пример Эриаса, у которого, оказывается, уже давно был друг, а может даже и возлюбленный, о котором тот ни разу не упоминал, Люциан в очередной раз пришёл к выводу, что спать с кем попало не стал бы. Для этого ему нужно было достичь полного доверия и глубокой связи, но глупо было думать об этом сейчас, сидя на совершенно незнакомом мужчине, про которого он не знал совершенно ничего, даже имени. Хотя это было легко исправимо. — Как тебя зовут? — спросил Люциан тихо. Мужчина соблазнительно усмехнулся. Будь хвост Люциана подвижен, он бы обязательно отреагировал на эту улыбку. — Модао хочет знать имя того, кто лишил его невинности? — проницательно заметил человек, но Люциан не стал подтверждать его теорию и холодно хмыкнул: — Скорее, имя того, кто меня прикончит. Если, очнувшись в Аду, он думал, что ему не повезло, то сейчас он решил, что в его невезении был даже небольшой плюс. Умерев сразу после становления суккубом, он больше не будет обречён прыгать от члена к члену, а то, что он всё-таки оказался насажен на твёрдый ствол, — ничего страшного. Это оказалось даже приятно, тем более, в результате этого опыта он узнал много новой информации о своём друге и о мире в целом. Раньше Люциан совсем не подозревал о том, что существовали маги, охотящиеся на нечисть, да и в нечисть верил с трудом, но сейчас он и сам был ей, а человек под ним — магом, который почти прямо заявил о своём намеренье убить его. Но который почему-то непонимающе заморгал, басисто рассмеялся ему в шею, а после, ещё немного содрогаясь от смеха, спросил: — С чего модао взял, что я тебя убью? — Ты сам сказал, что я пришёл к тебе в руки и что ты истребляешь мне подобных, — спокойно напомнил Люциан, будто говорил не о собственной гибели — повторной и на этот раз окончательной. Мужчина слегка отстранился и посмотрел ему в глаза. — Но я ведь не сказал, что истреблю конкретно тебя, — шепнул он, лукаво сощурившись. — Иначе кем я буду, если убью тебя после одной ночи? Самкой богомола? По факту, самкой богомола был Люциан, но он не стал вдаваться в детали и со вздёрнутой бровью заметил: — Я пробрался в твой дом. — Мне нравятся опасные. — Я собирался сожрать тебя. — Прощаю, ведь знаю, какой я секси. На этот раз нервный тик одолел оба глаза Люциана. — Я лишил тебя девственности против твоей воли, — привёл он, как сам считал, весомый аргумент в пользу своего обезглавливания. — Да и слава Богу, — фыркнул мужчина, но тут же уточнил: — Или слава Дьяволу? Впрочем, без разницы. Модао, не думай, что я расстроен тем, что ты сейчас греешь мой член, — при этих словах он слегка качнул бёдрами, и Люциан, не ожидавший этого, не сдержал шумного выдоха. — Я сохранял целибат во многом из-за пренебрежения к людям, а также из-за того, что накапливать магию легче при телесной чистоте. — Тогда для чего ты держишь меня, если не для того, чтобы убить? — одновременно радуясь и огорчаясь из-за того, что он не мог потянуться к своему возбуждению, почти что зажатому между двумя животами, на выдохе спросил Люциан. — Во-первых, для того, чтобы ты сам меня не прикончил, — хмыкнул мужчина, чья рука сместилась с низа спины на лопатки и начала поглаживать тонкие крылья. — Ты всё-таки голодный и неопытный, а это — ужасное сочетание для суккубов. Видал я парочку несчастных, которых высосали твои собратья, — страшное зрелище. — А во-вторых?.. — млея от ласки на крыльях, пробормотал Люциан. — А во-вторых, — бархатно протянул человек, вдруг сжав второй рукой основание чужого хвоста, от чего из груди Люциана вырвался громкий вскрик, — я немного приврал. Я видел тебя при твоей жизни и даже хотел познакомиться, вот только Эриас при поддержке Хаски запретил мне даже приближаться к тебе, — он коротко, мрачно рассмеялся и, прижавшись лицом к шее Люциана, прошептал: — Забавно, что теперь он сам толкнул тебя в мою постель. Хотя, наверное, это и есть причина, по которой он привёл тебя именно ко мне. Эриас знал, что я тебя не обижу. — Но я ведь… суккуб… — сдавленно напомнил Люциан, ощущая, как голову вновь начали наполнять похоть и жажда. — Я… демон… — Из тебя демон, как из меня балерина, — фыркнул мужчина и снова повёл бёдрами. Люциан закусил губу до крови, лишь бы не застонать в голос. — Ты только умер — я, кстати, был на похоронах, — и кроме меня ты никого не вкусил. И не вкусишь. — В смысле?.. — не понял Люциан, а затем почувствовал, что рука, до этого гладящая его крылья, переместилась за ухо, и место, где прохладные пальцы касались горячей кожи, вдруг заполыхало огнём и болью. Вниз по шее сбежало что-то тёплое, запахло кровью. Глаза Люциана угрожающе вспыхнули расплавленным золотом, а из груди вырвался рык: — Что ты сделал?! Лицо его пленителя не выразило ни капли раскаяния, когда он ответил: — Поставил метку контроля. Теперь ты принадлежишь мне. Неожиданно вспомнились слова Эриаса о том, что они, суккубы, — хищники, а затем странное, отстранённое поведение друга, который словно привёл Люциана на пир, но не тот, где он будет пировать. А на тот, где пировать будут им. — Лучше убей меня, — с отчаяньем и искренним отвращением прошептал Люциан, не веря, что самый близкий друг мог поступить с ним так. Неужели Эриас всегда был таким? Или он так изменился за год жизни суккубом? Хотя вот про Хаски он и при жизни ни обмолвился ни словом. Была ли их дружба настоящей?.. — Эй-эй, — горячий шёпот коснулся щеки, Люциан нехотя поднял опущенные глаза, пока рука человека поглаживала место, где, скорее всего, теперь горела новая метка. — У Эриаса, если мои суждения верны, тоже стоит такая, не зря же он волосы стал отращивать — наверняка чтобы скрыть метку от других демонов. Она никак не будет тебя ограничивать, я тебе обещаю. — Тогда зачем ты поставил её? — обессиленно спросил Люциан, запутавшись и в чужих словах, и в том, что чувствовал. Губы мужчины вдруг сложились в мягкую улыбку, и он ответил: — Чтобы контролировать твою жажду, — заметив, что от слова «контролировать» черты Люциана снова заострились, он поспешно объяснил: — По природе суккубы не могут питаться одним человеком, но я думаю, что тебе не очень понравится прыгать из постели в постель. Да и мне тоже. — Что? — не понял Люциан, разомлев от пальцев, осторожно массирующих кожу головы и пропускающих через себя золотые пряди. — Мне не понравится, что ты будешь желать других мужчин, — нехотя уточнил мужчина. — Раз уж лишил меня невинности — неси ответственность. Люциан не сдержался и улыбнулся. — Не боишься, что я тебя выпью? — задал он вполне закономерный вопрос, решив не обдумывать сейчас стремление этого человека оставить его подле себя и его собственничество. Возможно, тот сам по себе такой, а, может, при жизни Люциан задел его сильнее, чем тот готов был сейчас показать. — Не выпьешь, — самоуверенно заявил он. — С помощью метки я смогу контролировать твоё желание и буду кормить тебя до тех пор, пока не почувствую себя ослабевшим. Это даже удобно, разве нет? Эриас питается Хаски почти год и несколько дней в неделю даже может выглядеть, как обычный человек. Даже я его не раскусил. Люциан призадумался. Не то чтобы у него теперь был выбор, когда метка уже была на нём, но, положа руку на сердце (или что там у него теперь было?), такой порядок вещей ему нравился куда больше, чем перспектива каждый раз искать нового человека, одурманивать его и есть в тайне, как самое настоящее чудовище. Да, теперь он и был чудовищем, но куда легче ему будет с тем, кто прекрасно осведомлён о его силе, позволит ему не стать убийцей и чей вкус ему уже знаком. Но чьё имя он так и не услышал. — Ты сделал себя моей персональной кормушкой, но так и не признался, как тебя зовут, — не скрывая упрёка, заметил Люциан, на что мужчина снова коротко хохотнул. У него был прекрасный, низкий смех. — Хочешь узнать имя, которое предстоит стонать? — вновь увильнув от прямо ответа, спросил он, но, заметив, как заполыхал негодованием чужой взгляд, всё же с усмешкой произнёс: — ᙢậлǣкиай. Люциан моргнул. — Это твоё имя? — Мужчина кивнул. — Какое… необычное. И непроизносимое. Люциан не то, что стонать его не сможет — и под пытками еле выговорит! Мужчина хмыкнул и, вновь сжав основание суккубского хвоста, небрежно добавил: — Можешь звать меня Каин. Это упрощённая версия. Люциан одобрительно простонал то ли от того, что ему сейчас несказанно облегчили жизнь и оставили его язык не сломанным, то ли от того, как приятно ощущались прикосновения прохладных пальцев к горячему хвосту. Хотелось обвить им ласкающую руку, как и пошевелить затекающими спиной и ногами, поэтому Люциан, проникновенно заглянув Каину в утягивающее своей глубиной глаза, попросил: — Можешь позволить мне двигаться? — А ты меня точно не покусаешь? — в псевдо испуганной манере спросил Каин, обнажая клыки (вполне человеческие) в широкой улыбке. Люциан закатил глаза, но решил играть по тем же правилам и с невинным выражением обронил: — А разве ты не хотел, чтобы я тебя покусал? Взгляд Каина загорелся странным восторгом, а затем его губы вдруг оказались на губах Люциана. Тот от неожиданности приоткрыл рот, чем юркий язык сразу же воспользовался, скользнув внутрь, и Люциан, который уже целовал этого человека сегодняшней ночью, внезапно осознал, что это два совершенно разных опыта. В первый раз он двигал языком сам, пока Каин оставался бесстрастен, но сейчас… Сейчас их языки сталкивались, исследовали рты друг друга и боролись за первенство, которое никто не хотел отдавать. Так длилось до тех пор, пока голодный поцелуй всё-таки не сменился ленивым движением губ, а слюна не перемешалась. Разорвав связь, тяжело дышавший Люциан с тихой усмешкой заметил: — Раз на тебя не действовала моя магия, получается, что у тебя встал от одного моего поцелуя? Каин немного отстранился и с лёгкой обидой протянул: — Модао, так ты со мной, да? Я же девственником был, конечно, у меня встанет, когда мой рот вылизывает такой парень, как ты. — Для девственника ты имеешь потрясающий контроль тела, — справедливо заметил Люциан, разглядывая в белом свете Луны мокрые от слюны и припухшие от его покусываний губы — потрясающая картина, отозвавшаяся внизу живота трепетом. — Если бы меня кто-то трогал без моего разрешения, я бы точно не выдержал. — А кто сказал, что без разрешения? — Каин коснулся губами его скулы. — Я всё разрешил, просто не вслух. Но держаться было и правда трудно, особенно когда ты начал лизать меня снизу, — это он шепнул прямо на ухо. — Повезло, что ты не знал о том, что сон, в который ты меня должен был погрузить, не позволил бы мне издать и звука. Мысленно обругав себя за беспечность, Люциан попытался пошевелить руками, но, как и прежде, не смог. Он с претензией посмотрел на Каина. — Ты всё ещё не доверяешь мне? — Ой, — эта эмоция растерянности выглядела вполне правдоподобно и чувствовалась — так же. — Извини, — Каин взмахнул ладонью, и скованность со всего тела Люциана мигом исчезла. — Я так хотел тебя поцеловать, что забылся. Странно было слышать нечто такое откровенно-нежное от человека, который, кажется, привык общаться недомолвками, обтекаемыми суть вопроса ответами и насмешками, но Люциан не стал подтрунивать над ним из-за этого, почувствовав в груди тепло, и только закинул руки на чужие плечи, заявляя: — Мне нужно твоё семя. Каин хохотнул. — С удовольствием накормлю тебя им, — с похабной улыбкой заверил он, склонив голову и оставив на предплечье суккуба нежный поцелуй. — И я с таким же удовольствием бы посмотрел, как ты скачешь на мне, а из тебя вытекает моя сперма, но, к сожалению, если твой прекрасный зад сейчас же не встанет с меня, высока вероятность, что мои ноги отнимутся на ближайший час. Люциан усмехнулся и оставил при себе комментарий о том, что если бы кое-кто меньше чесал языком, то сам Люциан давно бы наскакался на его члене и чужие бёдра не стали бы подвергаться давлению всего его веса так долго. Вместо этого он потянулся, взмахнул хвостом и начал приподниматься на таких же затёкших от неудобной позы ногах, но не успел сняться и с половины длины гигантского члена, когда его резко подхватили и уложили на спину, нависнув сверху. Горячий и всё это время не опадающий ствол при этом так и не вышел из растянутого входа, и Люциан, словно почувствовавший внутренностями каждую венку чужой плоти, замычал в улыбающиеся губы, тут же сцеловавшие этот стон. — Модао, — прошептал Каин, вдавливая Люциана в матрас и закидывая его ноги на свои плечи. Пятки суккуба заскользили по атласной ткани рубашки, и Каин тут же с раздражением стянул её с себя, после чего, вернув ноги кусавшего губы Люциана на «место», добавил: — Как ты хочешь, чтобы я был с тобой? От того, что происходящее между ними не назвали трахом, нечто в груди Люциана расширилось настолько, что лопнуло с оглушающим мысли хлопком, после которого он не смог выдавить из себя ничего, кроме: — Так, как ты сам хочешь. Он мог бы сказать, что хотел грубо. Быстро, сильно. До срывающих голос стонов, до расцарапанной спины. Люциан и правда этого хотел и даже знал, что желал бы быть взятым именно так и при жизни, но что, если Каин хотел иначе? Вдруг тот хотел быть с ним нежно, долго и медленно? «Глубоко, — подумал про себя Люциан, пытаясь сцепить так и не отдохнувшие ноги на чужой шее. — Главное, чтобы глубоко». Он и сам не знал, почему вообще решил поставить чужое желание выше собственного, но почему-то ему казалось, что сегодня так было правильно. Каин же какое-то время молча вглядывался в его лицо, Люциану даже показалось, что он заметил в его бездонных глазах боль и печаль, но быстро забыл об этом, когда его губы вновь оказались в плену чужих — на этот раз осторожных и трепетных. — Ты даже не представляешь, — прохрипел Каин едва слышно, потираясь носом о чужую щёку и начиная медленно отводить таз назад, — как я сейчас жалею, что не наплевал на всё и не познакомился с тобой ещё год назад. — Его член с влажным звуком выскользнул из растянутой дырочки, мимолётно проехался по истекающему предсеменем возбуждению Люциана, а затем плавно вошёл обратно внутрь, заставив суккуба зажмуриться от приятных ощущений. — Если бы я был рядом, то с твоей головы не упал бы ни один волос, — ладонь скользнула под чужую макушку, прижатую к подушке, пальцы осторожно вплелись в золотые пряди, несильно и приятно сжимая их у корней. — Я бы не позволил тебе погибнуть. Ни за что бы не позволил. Разрываемый огромным членом и такой неуместной сейчас грустью, Люциан положил ладонь на искривившееся страданием лицо и, повинуясь то ли вспыхнувшему сочувствию, то ли суккубовскому чутью, твердящему, что он должен обрадовать берущего его человека, ласково пробормотал: — Сейчас я с тобой, — он ненадолго замолчал, потому что задний проход, который теперь был сплошной эрогенной зоной, продолжал стимулироваться медленными, но глубокими толчками и вызывал затруднение в дыхании. Справившись с накатившей истомой, Люциан проникновенно добавил: — И я никуда больше не уйду. Я твой. Вряд ли бы он сказал такое в здравом уме, и Каин, скорее всего, понимал это, но складка между густых тёмных бровей разгладилась, а губы вновь сложились в усмешку, когда он с наслаждением выдохнул: — О да, модао, — он сильнее навалился на Люциана, почти согнув того пополам и позволив длинному хвосту обвиться вокруг своего бедра, — теперь ты точно от меня не сбежишь. Ты же голодный, верно? — Люциан быстро-быстро закивал, дрожа от желания и восторга чужим плотным ароматом силы и горечи. — Я тоже, — Каин облизнулся и, слегка прикусив кожу на чужой лодыжке, мурлыкнул: — Давно хотел узнать, можно ли заставить суккуба устать от секса и остановиться первым. Что думаешь на этот счёт? Ты поможешь мне в этом эксперименте? Вместо слов Люциан сжал в себе твёрдый ствол, на что Каин глухо простонал и одобрительно рассмеялся: — Хорошо, модао, — он прижался так сильно, что их грудные клетки соприкоснулись, и давно набухшие соски приятно заныли от давления. — Тогда я сделаю так, чтобы твоя дырочка надолго запомнила форму моего члена. Было немного смешно слышать такие самоуверенные фразы от девственника, но Люциану стало совсем не до смеха, когда бёдра, до этого момента двигающиеся размеренно и плавно, вдруг ускорились, вколачиваясь в него и вынуждая вцепиться в плед по обе стороны от себя. Из груди вырвался громкий стон, тут же пойманный проворными губами, впрочем, совсем не заглушающими шлепки тяжёлых яиц о пухлые ягодицы и влажное чавканье в мокрой дырочке. Та пульсировала вокруг горячего ствола, выделяла ещё больше смазки и затягивала Каина в себя так, что Люциану казалось, что головка чужого члена вот-вот высунется у него изо рта — настолько глубоко он входил. — Тебе нравится? — выдохнул Каин ему в шею, не прекращая толчков и всё сильнее сжимая золотые пряди на затылке постанывающего суккуба, хвостом прижимающего человека ещё ближе к себе. — Я хорошо кормлю тебя, модао? Достаточно глубоко трахаю тебя? — Нгх… нет… — простонал Люциан, потерявшись в аромате пота, жажде и жаре чужой кожи и пытаясь подмахивать бёдрами в ответ. — Не… доста.точно… Каин мрачно хмыкнул и сжал свободной рукой один из сосков, оттянув чувствительную бусину и хрипло уточнив в распахнутый от восторга рот: — И так недостаточно? Сотрясаемый под натиском толчков Люциан кое-как мотнул головой. — Сперма… — проскулил он одновременно жалобно и требовательно. — Мне нужна сперма!.. Наравне с наслаждением в нём постепенно начали нарастать былые раздражительность и жадность. Он так давно хочет этой чёртовой спермы! Он голодал целую неделю! Почему в него всё ещё не кончили? Почему не накормили?! — Какой ты откровенный, модао, — ухмыляясь, Каин мазнул губами по вздёрнутому подбородку и присосался к открытой шее. — Но я ценю это и потому подарю тебе то, что ты так просишь, — его движения стали ещё более хаотичными и быстрыми, а дыхание — сбитым. — Я спущу в тебя столько, что твой живот надуется от моего семени и с тебя будет течь при каждом шаге, но не бойся, — он провёл языком от челюсти до ключицы и вдруг сместил руку с соска на член Люциана, сжав тот в кулаке, — я буду кончать в тебя так много, что ты никогда больше не почувствуешься себя таким же голодным. Растворившись в низком бархатном голосе и представив, что его плоский живот, натягиваемый под пупком долбящейся в него головкой, станет полным от вожделенного семени, Люциан громко вскрикнул и содрогнулся в долгожданном оргазме. Поясница выгнулась, руки вцепились в широкие плечи, а одна нога начала соскальзывать вниз, но Каин вовремя подхватил её под коленом и, продолжив толкаться в сжавшийся вход и наглаживать мокрый член, простонал: — Как же в тебе хорошо, модао… Едва он успел произнести глупое прозвище соблазнительным голосом, как он особенно глубоко загнал себя в жадное до его члена нутро и замер. В тот же момент задыхающийся от собственного оргазма Люциан почувствовал, как на нежные стенки брызнула горячая сперма, и громко, с звенящим от наслаждения голосом вскрикнул. Его дырочка жадно засокращалась, словно пытаясь выдоить из Каина всё, что в нём было, да и сам Люциан, совсем себя не осознавая, с силой вцепился в крепкое мужское тело и обвил его дрожащими руками и ногами, будто опасаясь, что тот посмеет отстраниться и лишить его добытой спермы. Спермы, которая толчками извергалась прямо в него, заполняла и насыщала голодную натуру суккуба, наконец-то в полной мере вкусившего свой самый сладкий плод. Каин никак не сопротивлялся крепким объятиям, водил губами по напряжённому предплечью, жарко дыша в покрытую испариной кожу, и даже что-то шептал, но Люциан, слишком сосредоточенный на прокатывающихся по телу волнах удовольствия и силы, не мог расслышать, что именно. Он был сплошным оголённым ощущением и никак не мог надышаться чужим ароматом, полной грудью вдыхая запах пота, собственной смазки и перемешавшейся с ней спермой Каина, оказавшейся ещё вкуснее, чем Люциан думал. Теперь все её оттенки и сладость распознавались не сколько через язык, сколько тогда, когда она оказывалась глубоко в его животе, даруя ни с чем несравнимую сытость и укрепляя зависимость суккуба от этого чувства. Чувства насыщения и спокойствия. Люциан пришёл в себя только тогда, когда почувствовал, как начало колоть наконец опущенные и расслабившиеся ноги. — Это несправедливо, — пробормотал он, не находя в себе сил пошевелиться и хоть как-то облегчить судороги. — Я умер и не должен страдать от того, что мои ноги затекают. — Ты не просто умер, — с усмешкой напомнил Каин. Люциан перевёл на него усталый взгляд и только тогда понял, что мужчина уже вышел из него и теперь сидел рядом, положив его ступни себе на колени и принявшись их осторожно массировать. — Суккубы владеют очень похожим на человеческие телами, а чувствительность у вас и того выше. Например, ты испытывал бы наслаждения от проникновения только тогда, когда стимулировалась простата, но всё в суккубах создано так, чтобы в процессе поглощения вы не чувствовали никакого дискомфорта. Тебя даже растягивать не нужно. Люциан не сдержал сухого хмыка. — Вот повезло тебе. — Не то слово, — согласился Каин и, приподняв массируемую им ногу, нежно поцеловал чужую пятку, вызвав у Люциана удивлённый выдох и щекочущее чувство в груди. — Буду благодарен Аду до конца своих дней за подаренный второй шанс. Слегка смущённый его поведением Люциан попытался отобрать свою ногу, на которую, на удивление, повлияли манипуляции бледных пальцев, но хватка оказалась столь сильной, что ничего не вышло. Золотые глаза, горящие в темноте после утоления голода, сощурились. — Отпусти, — потребовал Люциан. — Не-а, — игриво отозвался Каин и ненадолго втянул в горячий рот большой палец чужой ноги. — Ты обещал не убегать. — Я и не собираюсь, — внимательно наблюдая за тем, как распухшие от поцелуев губы поочерёдно сомкнулись на каждом из пальцев, пробормотал Люциан. — И для моего удержания не нужно хватать меня за ноги. — А я хватаю их и не для этого, — поделился Каин, пройдясь языком по всей стопе и чуть не получив пяткой по челюсти, когда чувствительный к щекотке Люциан непроизвольно дёрнул ногой. — Уф, модао, поосторожнее. На этом лице будет сидеть приятнее, если оно останется целым. От последних слов, произнесённых нарочито безразличным, но явно намекающим тоном, не зажатый телом кончик хвоста заинтересованно приподнялся. Люциан недоверчиво уточнил: — Ты разве не устал? — С чего бы? — искренне удивился Каин, ладонью скользнув к колену, а затем — к внутренней части бедра. — Я же обещал тебе эксперимент. Или он уже завершился? — тёмные глаза лукаво блеснули в лунном свете, на что Люциан приподнял вторую ногу и несильно толкнул ей улыбающееся лицо. — Ещё чего, — буркнул он и, не дав Каину отреагировать, быстро повалил того на спину, после чего, умостившись влажными ягодицами на чужой груди, с превосходством посмотрел на мужчину сверху вниз, предупреждая: — Если нечаянно придушу бёдрами — не обессудь. — Приму за честь, — выдохнул Каин благоговейно, а Люциан подумал, что, наверное, не так уж ему и не повезло.