No Sleep Till Brooklyn

      Шарля, в отличие от Макса, бессонница преследовала довольно-таки часто. Во многом из-за этого, что вся его жизнь была похожа на огромный ком из стресса, тревожности и проблем, и этот ком становился чем-то, что не давало спать. День изо дня Леклер ворочался в кровати, думая о том, как справиться с тремя работами, братом и поддержанием хоть каких-то социальных связей, — с Пьером или с Алексом и Келли.       Сегодня Шарль провалился в сон сразу после того, как его голова коснулась подушки. Организм, истощенный до предела переработками и отсутствием сна, нашёл самый примитивный, — почти на уровне инстинктов, — выход оставшейся энергии и, получив его, просто рухнул. Теперь, даже сквозь сон, парень чувствовал смутную горечь. Словно это было неправильно, — его фантазийное подчинение человеку. Ему не снилось ничего, — сон был слишком крепким впервые за много-много месяцев. Но если бы снилось, то это наверняка был бы Макс.       Он бы снова провёл своими крепкими руками по шее Шарля, сжав чувствительную кожу меж лопаток. В его действиях снова бы не было нежности, потому что нежность — это что-то про слабость, а ни Леклер, ни тем более Макс слабость себе позволить не могли.

***

      Утро встретило Шарля не привычной болью в спине, а странной лёгкостью, как после тяжёлой болезни. За завтраком Артур что-то бубнил про новые аэродинамические тесты и прижимную силу на болидах «формулы-4», но Леклер не слушал. Он был погружён в мысли, находящиеся за пределами человеческого понимания. Он смотрел на свою руку, держащую вилку, и вспоминал, как этой же рукой вчера… Он резко отодвинул тарелку.       «Хватит», — приказал он себе мысленно. Он всё ещё мог контролировать себя и прекрасно понимал, что чем раньше он обрубит это, тем легче ему будет. У всех же бывают ошибки.       — Эй, — голос Артура вывел парня из транса. — Хьюстон, приём! Тебе посылка тут вот. Щас привёз курьер какой-то. — он поставил небольшую коробку перед Шарлем.       — О… Я не знаю, что это.       — Мне всё равно, у меня типа брифинга с командой через час, так что я отчаливаю. — он ушёл в комнату, собирая сумку с формой. — Ты придёшь к ужину сегодня?       — Не знаю, наверное. Но вообще я думал взять смену в клубе.       — Круто. Позвони, если не придёшь, я тогда поужинаю с кем-то из команды.       Коробка была размером не больше тех, что доставлял Шарль Максу. Разрезав её ножницами, Леклер удивился не меньше, чем если бы ему прямо сейчас позвонили и сказали бы, что он выиграл дачу в Монако, — в коробке лежала мазь от боли в мышцых, причем не самая дешёвая, как было видно по упаковке. Рядом лежала записка с не самым приятным содержанием. «Он назвал меня деревом, серьезно?», — подумал Шарль, прежде чем открыть тюбик.       Мазь была холодной, как это обычно бывает, и очень приятной. Растерев её по шее, — не без проблем, конечно, в голову то и дело лез босс, — Шарль улыбнулся. Наверное, такая мазь уж точно должна была помочь хотя бы ненадолго. Но снова это ужасно странное поведение Ферстаппена. Он серьезно прислал ему лекарство, — Леклера тешила это мысль: ведь это значило, что Макс о нём думал, — и записку с оскорблением. Кнут и пряник. Старо и примитивно как мир.

***

      — Эй, — начал Пьер, когда машина Шарля остановилась на светофоре. — Не думал попросить Макса купить тебе, не знаю, кресло и стол?       — Было бы круто, но я думаю, это что-то из серии воспитания. Типа, «не сможешь работать так — вообще не сможешь».       — Ну не знаю. Я думаю, он садист и по ночам тусит в БДСМ-клубе. — рассмеялся Пьер.       — Меня это не ебёт.       — Не ебёт, вот и напряжённый сидишь такой.       — Что?       — Что? — Пьер ещё сильнее рассмеялся. — Не парься, очевидно, он тебе нравится. Но это же великий-и-злой Макс Ферстаппен.       — Думаю, ты бредишь. У вас с Джорджем какая-то странная одержимость идеей о том, что все вокруг геи и любят красивых мужчин.       — Так Макс красивый?       — Ты не за то цепляешься. Забей, в общем, он мне не нравится. Вот пусть сначала даст реальный проект, тогда и поговорим.

***

      В офис Шарль приехал только с одной мыслью: политика учтивого игнорирования. Протрещал ли план по швам? Конечно, как и всегда. Вселенная словно намекала, что ничего у Леклера идти по планам не может.       Точнее, оно шло, но ровно до того момента, как спина начала ныть с невыносимой силой. Шарль собирался терпеть. Что ещё ему делать? Но боль усиливалась, и единственным, что могло хоть как-то помочь, оказалась мазь, присланная его боссом утром. Да, он взял её с собой, потому что «а вдруг пригодится?», и не прогадал.       Шарль взглянул на Макса украдкой. Он сидел, уткнувшись в монитор и хмуря брови. Наверное, опять выискивал ошибки или думал, какой ещё работой завалить стажёра. Они не обмолвились ни словом с самого утра, — даже не поздорвались, — и это казалось чем-то странным, но на самом деле приятным. Говорить с боссом Леклеру не хотелось в принципе, а сейчас — особенно.       Он медленно встал с дивана, стараясь не шуметь, и подошёл к ветровке, висящей на вешалке, чтобы достать мазь из её кармана. Холодный тюбик оказался на удивление приятным, — видимо, в офисе Макса было слишком душно.       Шарль открутил крышку, выдавил немного на кончики пальцев и, с трудом закинув руку за спину, попытался дотянуться до болезненного участка. Получилось криво, — мазь легла совсем не туда, куда надо, холодным липким пятном, так ещё и футболку испачкал.       Внезапный оглушительный скрежет стула неподалёку заставил его вздрогнуть. Шагов он не слышал и голову не поворачивал, но точно был уверен, что прямо сейчас за его спиной окажется его босс. Воздух вокруг сжался, сгустился, а тень от фигуры, словно сошедшей с глянцевого журнала, упала на стол.       Шарль почувствовал, как тюбик с мазью выдернули из его ослабевших пальцев, и услышал, как Макс открутил крышку.       Руки босса, широкие, даже шершавые, — наверное, от чертёжной работы, — с размаху вжались под хлопковую ткань футболки стажёра. Шарль ахнул и стиснул зубы. Почему, просто почему Макс вёл себя так странно? И без того напряжённая шея парня напряглась сильнее, — хотя казалось бы, куда уж больше?       Макс втирал мазь грубо, с неприличной силой, разминая затвердевшие узлы мышц. Наверное, Шарлю стоило сказать «стойте» или хотя бы что-то, но он не мог. Под такой страшной, властной силой Шарль вообще ничего не могу, кроме как прогнуться в спине, поддаться Максу так, как поддаются борцы в купленных боях.       Губы босса почти коснулись его уха. Дыхание, горячее и прерывистое, обожгло кожу на шее.       — Такие стажёры, как ты, — начал он шёпотом, продолжая растирать мазь, — только вредят компании. — он сильнее надавил на больную точку, заставляя Шарля подавиться стоном. — Тебе надо меньше сидеть в телефоне и больше времени проводить в спортзале.       Он сделал последний, особенно резкий жест, от которого по спине Шарля пробежала волна мурашек, а вместе с ней — волна облегчения. Руки исчезли так же внезапно, как появились, оставляя после себя огненный отпечаток — память о каждом движении пальцев. Шарль стоял, сгорбившись, не в силах пошевелиться или хотя бы вдохнуть: воздух в офисе стал безумно спёртым.       Тюбик уже лежал на столике, а Макс сидел на рабочем месте так, словно только что не шептал стажёру на ухо какой-то бред. Если бы Шарль был в состоянии, то он бы точно заметил, что босс тоже был напряжен: челюсть слишком сжата и дыхание прерывистое. Но… Шарль всё ещё пытался отдышаться и чтобы точно прийти в себя решил пойти прогуляться. Время обеда было ещё нескоро, — часа через два, — поэтому покидать офис без предупреждения ему было нельзя, но его это мало волновало.       Если Макс позволял себе такое, то Шарль точно может себе позволить уйти, не сказав ни слова. Удивлённый Джордж, беседующий в коридоре с каким-то парнем, хотел было поздороваться, но Леклер пронесся по коридору так, словно опаздывал куда-то.       Заперевшись в туалете, Шарль наконец позволил себе расслабиться. Он прислонился лбом к холодной бетонной стене и закрыл глаза. За его спиной, под тканью футболки, холодная мазь медленно впитывалась, смешиваясь с жаром его кожи. В ушах, снова и снова, настойчиво и тихо, звучали слова Макса. Всё точно было не нормально. Он точно был не в порядке.       Умывшись, он наконец вернулся.       — Ты издеваешься? Я разрешал уходить? — начал Макс, как только стажёр зашёл в офис.       — Я разрешал меня трогать, босс? — Шарль сел на диван, раскрывая папку с проектом, над которым работал.       — Не пререкайся, блять. Вылетишь отсюда пулей, если ещё раз повторится.       — Круто. Я могу продолжать работать?       — Нет, блять, не можешь, пока не извинишься.       — Извините, босс, что вышел в туалет не сказав вам о своих нуждах, босс, больше не повторится, босс.       Молчание в кабинете загустело до состояния желе. Шарль, стиснув челюсть, уставился в чертеж, но видел не линии, а отпечаток рук на своей спине — жгучий, навязчивый, как клеймо. Каждое повторенное «босс» висело в воздухе отдельным, звенящим ударом гонга.       Макс… Внешне он был глыбой льда, но внутри бушевал ад, знакомый и ненавистный — тот самый, что заставлял его когда-то… Неважно. Босс. Босс. Босс. Это слово пробивало его броню, как бронебойный снаряд, и било прямо в незажившую рану — в образ отца, холодного, неприступного, вечно недовольного. Он стал им? В глазах этого задерганного, дерзкого мальчишки он стал им?       Максу нужно было действие. Он ненавидел делать что-то, не обдумав, но эта мысль, — отвратительная и совершенная в своём посыле, была сильнее.       Он резко встал, заставляя Шарля вздрогнуть и поднять на него взгляд.       — Дай сюда папку.       — Какую?       — Ты реально идиот? Папку с проектом детского дома.       — Я не закончил ещё.       — И не надо заканчивать.       Шарль, недоумевая, собрал материалы со столика и протянул. Макс взял, не глядя, развернулся и направился к большому мусорному ведру в углу кабинета, за диваном.       — Что вы делаете? — голос парня сорвался на пол-октавы выше.       Ответом был отчетливый, сочный звук рвущейся бумаги. Макс взял первую папку и разорвал ее пополам, не пытаясь открыть. Картон хрустнул, листы полетели в ведро белой метелью. Потом вторая. Третья. Он делал это методично, почти ритуально, не отводя взгляда от Шарля. Сейчас бы Леклеру вспомнить, что всё в порядке — он же оцифровал весь проект, да только ярость слишком большая, мешающая думать разумно.       — Что вы делаете? — снова начал он. Голос предательски дрожал.       — Пиздуй разгружай такси или мешай коктейли, у тебя это выходит лучше, чем быть архитектором. — крикнул Макс, садясь за рабочий стол. — И не смотри бараном.       В груди дико колотилось сердце, а в висках стучало предвестником адской головной боли. Он добился своего. Он восстановил контроль. Он снова стал тем, кем должен быть — тем, кто рушит, а не лечит. Тем, кого нужно ненавидеть.       Тишина длилась целую вечность. Потом Шарль медленно поднялся. Он не выглядел сломленным, но в его глазах, которые Макс привык видеть грустными, горел холодный, чистый огонь ненависти.       — Хорошо. — тихо сказал стажёр. — Я понял.       Рука уже лежала на ручке, когда он обернулся, чтобы сказать последние слова.       — Вы были правы, — начал он, — ну, тогда, в первый день. Души и правда нет, по крайней мере, не здесь.       И дверь закрылась с тихим щелчком. Он снова остался один. Рука потянулась к нижнему ящику стола, где всегда лежала запасная бутылка виски и знакомый блистер. Сегодня он определённо заслужил это, — ему хотелось заглушить этот голос, полный презрения. И вообще, почему он должен оправдывать свои действия? Захотелось, — и всё.       В ящике и правда лежала бутылка виски, а под ней — фотоснимок Дома Эшерик. Эту фотографию Шарль вернул Максу на следующий день после того, как получил её, со словами о том, что он может и сам распечатать, если ему вдруг потребуется.       Голый бетон стен, игра света, чистая, нечеловеческая геометрия. «Мог бы и не возвращать, идиот». Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, и перед его глазами стоял не дом Луи Кана, а спина Шарля в тонкой хлопковой футболке, его мышцы, напрягающиеся под давлением пальцев, его сдавленный стон. И его же спокойный, безэмоциональный голос: «Души и правда нет».       Впервые за долгие-долгие годы Макс Ферстаппен, — архитектор, создающий формы для жизни, — с ужасом осознал, что он, возможно, построил самую совершенную и самую бесполезную вещь на свете — собственную крепость. И только что добровольно выгнал того единственного, кто, кажется, это заметил.