Wolf and I/Волк и я

Рассвет розовый, как свежая плоть, когда Уилл выходит на улицу со своими собаками; выпотрошенная ночь кровоточит сырым дневным светом. В одной лишь старой футболке и трусах он дрожит, волоски на коже встают дыбом, и он замирает на пороге входной двери, пока дворняги несутся во двор — их лапы скользят по ледяной росе. Холодный воздух обжигает его порывом ясности; он сжимает челюсти, когда зубы начинают стучать, и позволяет себе продрогнуть до конца, и, наконец, проснуться. Собаки тычутся носами в траву и кружат вокруг единственного дерева неподалеку. Некоторые останавливаются, чтобы справить нужду, но другие замечают певчих птиц в ветвях — те сидят низко, как спелые плоды, — и начинают скрести корни. Их шустрые тельца то появляются, то исчезают в утреннем тумане, пока они кружат вокруг ствола и лают. Уилл замечает тушу раньше них. Кровавый ком темным пятном выделяется из травы на дальнем краю двора — растерзанные останки восточной серой белки с разорванным горлом и вывалившимися внутренностями; ее, вероятно, задрала одна из тех лисиц, которых Уилл иногда видит крадущимися по границам его участка. Ее кишки того же нежно розового цвета, что и рассвет, пронизанные белыми нитями тонкого жира и припорошенные инеем, лежат на застывшей луже крови. Внезапно Тост поднимает голову и нюхает воздух, и его курносая морда поворачивается по ветру. Он тявкает, и остальные дворняги настораживаются. Уилл реагирует недостаточно быстро: к тому моменту, когда он догадывается свистнуть, стая уже мчится туда. Бастер добирается первым, Гизмо несется у него на хвосте. Уилл спрыгивает с крыльца и бежит через двор. Жесткие от холода травинки колют подошвы его босых ног, и он бежит так быстро, как только может, но все равно опаздывает. Собаки тычутся мордами в тушу, обнюхивают измочаленный хвост, проводят тупыми от корма клыками по рваным лоскутам кожи. Расти уже радостно лижет кишки. Уинстон и Дакота послушно отступают, когда Уилл шипит на них, веля убираться. Остальных приходится хватать за ошейники и отгонять силой; на то, чтобы оттащить Ангуса, у него уходит почти вся сила. Собаки жалобно скулят, но он щелкает пальцами и хрипло гаркает приказы, пока вся стая покорно не усаживается на задние лапы, и не принимается нетерпеливо месить землю лапами. Под рукой у него ничего нет, поэтому он импровизирует, хватая ближайшую палку, и поддевает белку, пока она не отрывается от свернувшейся засохшей лужицы крови. Гизмо рискует подползти вперед на животе и кладет свою грязную морду на ногу Уилла, капая слюной; Уилл хмурится, глядя на красноватую слюну, а затем швыряет тушу так далеко, как только может. Тост взвизгивает, когда та исчезает из виду, но ни одна из собак не бросается вдогонку. Уилл приказывает им вернуться на крыльцо, а сам заходит в дом и возвращается с ведром теплой воды и потрепанной тряпкой. Он отчитывает их, оттирая морды, напоминает, что ни он, ни они не любят визитов к ветеринару, и криво улыбается тому, как покорно они склоняют головы к настилу. Дакота виновато облизывает его, когда он выливает грязную воду, и он морщится от медного запаха ее дыхания. Собаки крадучись заходят внутрь и возвращаются на свои лежанки, когда он указывает на дверь. Он следует за ними, щелкает замком онемевшими руками, идет на кухню — поставить кофе вариться, — а затем бредет в ванную, мечтая только о горячем душе; Уинстон идет за ним следом и ложится на коврик. Вода приятно греет озябшую кожу Уилла, а вскоре начинает жечь, но он не выходит, пока пятна крови на нем не уходят в слив розовыми облаками. Джек орет всю дорогу обратно в Бюро, и Уилл по тому, как он захлопывает стеклянную дверь своего кабинета и дергает жалюзи, понимает: он собирается орать и дальше. Злость делает Джека подобным титану; даже когда он подходит к своему трону — столу, — Уилл все равно жмется к стене. — Итак, специальный агент Грэм? — спрашивает его Джек, потому что знает: Уилл поморщится. Уилл не подводит. — Мне жаль, Джек, — говорит он. — Недостаточно жаль. — Джек тычет в его сторону ручкой, и Уилл ощущает это как еще один нож в плечо. — Ты мог только что стоить нам этого расследования. Обвинение справедливо. Уилл опускает взгляд в пол. Он ничего не смог получить из их визита в дом жертвы — ни из разгромленной спальни со всеми ее признаками борьбы, ни от истерзанной матери, которую они допрашивали потом. Сцена была полна возможностей для интерпретации, но когда Уилл попытался за что-то зацепиться — за ликование в брызгах крови на стеганом покрывале или за удовлетворение в паутинообразных трещинах на зеркалах, — единственное, что он заработал — это упорную мигрень, которую не смогли унять даже три таблетки. Боль делала его язык острым, и когда Джек передал допрос ему, то он провел его без особых сантиментов, почти жестоко. Джек только-только сумел привести безумную от горя мать в чувства, но Уилл все испортил, безвозвратно. — Мне жаль, Джек, — повторяет он. Джек вдавливает костяшки пальцев в виски, будто Уилл передал ему свою мигрень и еще сверху накинул. — Иди в лабораторию, — приказывает он. — Посмотри на тело еще раз. Придумай, как быть полезным, или убирайся отсюда. Уилл опускает подбородок к груди и уходит. Пусть и перевалило за полдень, день стоит пасмурный и бледный. Тонкий слой облаков делает солнечный свет водянистым и холодным, но Уилл потеет в машине, потому что отопление работает только в одном режиме, а окна недостаточно изолированы, чтобы ветер не превращал салон в ледяной гроб. Он не снимает пальто — стоит заглушить двигатель, и холод просочится сквозь ткань. Когда он обычно возвращается в Вулф-Трэп, то день еще теплится солнечным жаром. Сегодня его занятие в 14:30 отменили из-за планового обслуживания аудитории, так что он будет дома рано. Его стая обрадуется, но придется занести еще дров из сарая, чтобы на первом этаже вообще можно было жить, не отбивая дробь зубами. Пальцы нервно стучат по рулю, и он рассеянно прикидывает, хватит ли ему запасов на неделю. Уилл в десяти минутах от дома, когда замечает на дороге собаку. Она сидит на асфальте, и сосредоточенно грызет что-то посреди полосы, не обращая внимания на его приближение. Уилл сбавляет скорость и останавливается на максимально безопасном расстоянии, ставит машину на парковку и рассматривает дворнягу. Даже через запотевшее стекло он видит, как ребра проступают под грязной, облезлой шерстью. Ее морда красная от крови того, что она ест, — сбитое животное, предполагает Уилл. Заднее сиденье завалено его разбросанными заметками, смятой пачкой листов, которую он не читал, но держал на своем единственном утреннем занятии, просто чтобы было, чем занять липкие руки. Там же валяются пиджак и сумка. Он поворачивается, чтобы смахнуть все на пол, прежде чем понимает, что делает; затем отстегивается и открывает дверь. Холод сразу пробирается под одежду, но он игнорирует покалывание кожи и идет вперед. Он движется медленно, осторожно приближаясь к собаке, внутреннее готовый к рычанию или резкого отступлению. Он удивляется, когда дворняга никак не реагирует. Уилл делает еще несколько робких шагов. Он подходит на расстояние примерно двух метров, прежде чем она поднимает голову и смотрит на него. Уилл замирает, встревоженный. Глаза собаки пусты. Так близко он чувствует запах падали, прогретой слабым солнцем. Пес сглатывает и облизывается, и вспышка его темных от крови зубов заставляет Уилла наконец внимательно посмотреть на животное под ним. Оно сильно изуродовано столкновением, которое его убило, но Уилл видит подушечки лап, и различает форму морды. Он понимает, что сбитое животное — другая собака. Уилл вздыхает и проводит рукой по волосам, пальцами больно оттягивая кудри. Кровавый пес опускает голову и снова начинает грызть оголенную кость ребер мертвой собаки. Уилл еще раз смотрит на его впалый бок и грязную шерсть, прежде чем разворачивается и возвращается к машине. Он объезжает его по широкой дуге, когда снова трогается с места. Когда он бросает взгляд в зеркало заднего вида, кровавый пес смотрит в ответ. Уилл заканчивает лекцию о доказательствах культового поклонения в убийствах в передвижных домах, совершенных Джексонвилльским убийцей, в пять минут второго. К тому времени, как он переключает на последний слайд презентации — фотографию пары, подвешенной внутри их собственного дома, подобно гамакам, — студенты начинают ерзать. Некоторые поглядывают на часы. Он проглатывает оставшиеся слова и отпускает их с напоминанием, что выложил новое задание на сайт курса. Контролируемая гонка к выходу начинается еще до того, как он заканчивает фразу. Он раскладывает папки на столе в алфавитном порядке, ожидая, пока поток схлынет. Обычно это занимает время — студенты любят задерживаться после занятий, и он не всегда может отличить тех, кто просто пялится, от тех, у кого есть реальные вопросы. И те и другие его тревожат. К его удивлению, аудитория пустеет за минуту, и остается лишь один студент. Он, высокий, как дерево, и такой же широкий, возвышается над остальными; они огибают его на выходе, как вода — камень. Когда они остаются вдвоем, он подходит к Уиллу и бросает на стол смятый лист. Уилл узнает свой неровный почерк и красные полосы своих кратких исправлений. Лист — работа по недавнему анализу места преступления — буквально залит алым. Студент обвиняет Уилла в том, что тот поставил ему неправильную оценку, несправедливо низкую. Уилл не любит спорить о баллах; он еще раз пробегает работу глазами, прежде чем сказать, что остается при своем мнении. Студент наклоняется вперед, упираясь большими руками в стол, в его голосе появляется жесткость, и Уилл опускает подбородок, отказываясь даже пересматривать оценку. В конце концов студент уходит, бросив лист на пол. — Очаровательный тип. Уилл вздрагивает от голоса Аланы; он не заметил ее у двери. Она закутана в темно-синее пальто и ярко-оранжевый шарф — только что с улицы и все еще оттаивает в тепле здания Академии. У нее с собой сумка с юридическими блокнотами и психиатрическими журналами — она просто проходила мимо, понимает Уилл. — Мне жаль, что тебе пришлось это наблюдать, — бормочет он, опуская взгляд к ее каблукам и оголенным лодыжкам, все еще розовым от осеннего холода. — Не то чтобы я никогда не становилась свидетелем мужской пустой бравады, — говорит она, отмахиваясь от его извинений с гримасой. — Некоторые думают, что могут получить все, что хотят, если достаточно надавят. Уилл пожимает плечом. — Они видят, что я дергаюсь, и думают, будто я мягкотелый. — Жалкая попытка доминирования, — с презрением отвечает Алана. Уилл вытирает ладони о штаны и кивает. У ночи есть зубы, и ее мятный укус вырывает Уилла из сна. Он моргает, просыпаясь с влажными волосами, но сухими простынями, и удивляется тому, что не проснулся в мокрой одежде и среди призрачных остатков снов; и вновь он дрожит, хотя обычно в эти часы задыхается от жары. Он оставил барахлящий обогреватель выключенным — при его ночной потливости он обычно не нужен. Скрежет когтей по деревянному полу заставляет его повернуть голову. Он щурится — стекла окон дробят и рассеивают голубовато-белый лунный свет, мешая видеть, но он различает силуэты своих собак в полумраке. Он не понимает, что происходит, пока не слышит низкое рычание Расти и тихое тявканье Дакоты. Он спотыкаясь встает с кровати и шарит в темноте, пока пальцы не смыкаются на ошейнике Расти, и кричит «хватит», оттаскивая пса от Дакоты, которая съежилась на закопченном, истертом ковре перед камином. Высвободившись, Дакота трусит к его кровати, но Расти выворачивается, рычит и щелкает зубами на руку Уилла, сжатую на его ошейнике, — его влажное дыхание горячим опаляет запястье. Потрясенный, Уилл едва не отпускает его. Вместо этого он резко свистит, и все его собаки прижимаются животами к полу. — Что за… — начинает он яростно, голос едва не срывается на крик, прежде чем он зажмуривается и вонзает ногти в ладони. У Бастера уши прижаты к голове, а Тост забился под одно из кресел. Он пытается снова, тише, сквозь зубы: — Что, черт возьми, с вами? Расти не сопротивляется, когда Уилл запирает его в клетке, которую держит на случай пополнений и редких наказаний. Дакота без возражений дает запереть себя на кухне. Без них стая кажется поредевшей. Уилл сразу чувствует себя злодеем, но просто проводит руками по лицу, ложится обратно на жесткий матрас и думает: почему Дакота сама не отогнала Расти? Уилл приходит в себя с чашкой чая в руке и тарелкой тыквенных сконов на кофейном столике между ним и его соседкой. Сидящая напротив на диванчике Пратишта рассказывает, как познакомилась с Донованом во время докторантуры в Глазго. Бледно-желтая блузка перекликается с узором нарциссов на ее посуде; пастельный цвет светится на ее смуглой коже. В ее рассказе возникает пауза, и, поскольку Уилл не помнит ничего до того, как Донован, заикаясь, пробормотал свое предложение руки и сердца, единственное, что он может вставить, — это: — Звучит… мило. Он прокашливается, пытаясь убрать хрипоту из голоса, и старается придать лицу выражение, которое скроет волну паники от осознания, что он снова потерял время. Он не помнит, как оказался здесь. Последнее, что он помнит, — как возился с радио на кухне, пытаясь поймать блюграсс, пока рылся в шкафах в поисках готового обеда. Ему отчаянно хочется сбежать. Он приносил Пратиште форель из ручья у своего дома и часто в молчании пил пиво с Донованом, но прийти в себя после диссоциации посреди их гостиной — последнее, чего он хочет, даже если именно их он иногда просит присмотреть за стаей, когда служба зовет, поскольку они — единственные люди на мили вокруг, с кем он вообще сблизился. Он хочет домой, где сможет пережить срыв в одиночестве. У Пратишты в уголках больших темных глаз намечаются морщинки. Они углубляются от дрожи в его голосе, и Уилл думает, что она, возможно, уже заметила, что он не совсем здесь, когда приглашала его внутрь. — Было, — мягко говорит она. — И есть. — Она тянется, чтобы забрать чашку из его рук и поставить обратно на блюдце, намазывает скон маслом и мягко вкладывает ему в руки, пожимая плечами: — Но хватит об этом. Я разболталась. Уилл чувствует себя куском дерьма. — Я не против, — слабо говорит он. Больше он ничего убедительного не может выдавить. — Все в порядке. Ешь, — настаивает Пратишта. — Бери сколько хочешь. Уилл съедает еще четыре. Он собирался уйти после первого, но они приятной теплой тяжестью оседают в его желудке, и он знает: его собственный обед был бы ничем в сравнении. С каждым кусочком он чувствует себя хуже. Наконец он говорит: — Вы хорошо смотритесь вместе. — Он не знает, правда ли это, но это звучит как то, что нужно сказать, и, вместе с тем, как удобный мостик к прощанию. Пратишта улыбается, морщинки углубляются. — Так всегда и было, — говорит она с озорством. — С самого начала — когда он был просто лабораторной крысой, а у меня не было никаких регалий. Уилл напрягается, как будто его ударило током, и внезапно понимает, где был его разум. — Регалии, — повторяет он, и перед глазами всплывают фотографии женщин на доске в кабинете Джека, соединенные натянутыми красными нитями, словно прямыми венами, по всему восточному Теннесси. Его телефон оказывается в руке раньше, чем он осознает движение. Джек отвечает на втором гудке. — Это их резюме, — говорит Уилл. Опомнившись, он поворачивается к Пратиште и бормочет: — Простите. — Что? — голос Джека звучит жестяно через трубку. — Вот как Упырь их выбирает — он перехватывает их резюме. — Тело Уилла вибрирует от энергии; она трещит по коже, заставляя его дрожать. Он видит себя, перелистывающего заявки, просматривающего прошлый опыт, пока не найдет то, что ищет. — Детсады, он забирает их из детсадов… — Гутьеррес! — орет Джек, отвернувшись от трубки. — Скажи Чо, чтобы сделал географическое сопоставление учреждений по уходу за детьми! Уилл едва слышит «да, сэр» и топот по линолеуму. — Она коснулась его, и никто… он ходил в детсад, и кто-то из персонала… — ему тогда никто не поверил, но теперь они не смогут его игнорировать, — его язык запинается о собственные мысли. — Отличная работа, — говорит Джек, и его тон настолько жесткий, что сначала Уилл не распознает похвалу. Уилл чувствует, как выпрямляются его плечи. — Его отец не принимал участия в его воспитании, мать слишком много работала… — Немедленно ко мне, — приказывает Джек, но в его голосе слышится возбуждение, почти довольство. — Это уже что-то, с чем можно работать, Уилл. Это хорошая работа. Уилл чувствует, как лицо заливает жар. — Уже еду. Только закончив разговор, он вспоминает, где находится. Он поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Пратишта возвращается из кухни. — Мне нужно идти, — говорит он неловко, стыдясь того, что рад подвернувшемуся поводу. Она улыбается, и морщинки превращаются в молодые смешинки. — Все в порядке. — Она вручает ему пакет и термос и провожает к двери, положив свою маленькую руку на сгиб его локтя. — Сконы и чай в дорогу. Чашку оставь себе. И постарайся не пропадать. Уилл чувствует что-то вроде перегруженности, когда бежит обратно к дому и садится в машину. Румянец переживает всю дорогу. Сконы — нет. — Где ты сегодня, Уилл? Голос Ганнибала поднимается на несколько градусов выше холодной нейтральности, становясь спокойно-настоятельным. Это вырывает Уилла из его мыслей, и заставляет лицо залиться жаром, когда он понимает, что пялился на затейливый узор пейсли на галстуке Ганнибала и плыл по течению вызванного им головокружения. Он поднимает взгляд к подбородку Ганнибала и, мельком увидев уверенный росчерк бритвы Thiers-Issard, бормочет: — Извините, доктор. Ганнибал опускает голову — как лев, склоняющийся к воде, думает Уилл, и хмурится — и вынуждает их встретиться взглядами. Уилл немедленно уклоняется. — Ты где-то витаешь. Уилл качает головой. — Я здесь, — говорит он, хотя это не совсем правда — он застрял на попытке понять, почему увидел хищную непринужденность большой кошки в благородной прохладной отстраненности Ганнибала. — Похоже, твоим вниманием владею не я, — вежливо не соглашается Ганнибал, но упрек не настолько тонок, чтобы Уилл не почувствовал себя откровенным грубияном. — Извините, — говорит он снова. На этот раз он по большей части и правда это имеет в виду. — О чем мы говорили? Ганнибал откидывается в кресле, потягивая за край жилета, чтобы тот не собирался складками. — Ты рассказывал мне об успехе вашего последнего дела, — сообщает он. — Но я думаю, нам стоит перейти к источнику твоего отвлечения. Глаза Уилла блуждают по четкому сгибу платка в кармане Ганнибала. Он на мгновение допускает мысль вовсе обойти этот разговор, понимая, как по-детски сейчас прозвучит, то, что он намеревается сказать, но знает, что Ганнибал с хирургической точностью разрежет до самой сути всю его чушь. — Дело в моих собаках, — признается он. — Вот как? Ничего не меняется в лице Ганнибала, но Уилл все равно чувствует, как смущение распространяется по его собственному, словно лесной пожар. — Они вели себя странно той ночью, — говорит он оборонительно. — Расти попытался меня укусить. — Действительно странно, — говорит Ганнибал, и Уилл уже готов замкнуться от этого снисхождения, пока Ганнибал не спрашивает: — Что произошло? Уилл проводит рукой по волосам. — Я стащил его с Дакоты после того, как он попытался на нее взобраться. — Он выдает себя, запинаясь на слове «взобраться». — Он зарычал на меня. Он никогда раньше так не делал. Он немного ненавидит то, сколько тревоги просачивается в его голос. Ганнибал разводит руками. — Его реакция действительно тебя шокирует? Он скрещивает щиколотки, и взгляд Уилла цепляется за блеск его кожаных туфель итальянского импорта. — Приручение способно лишь на столько изменить природу существ, рожденных быть дикими. Уилл наблюдает, как он расслабленно сидит в кресле — как лев, думает он снова — и возвращается к упорному разглядыванию его галстука. — Наверное, вы правы. Закусочная притулилась между парковками грязной заправки и сомнительного мотеля сразу у съезда с I-95. Это далеко от дома, в часе езды в сторону Северной Каролины, но Уилл не против провести несколько часов в дороге, особенно когда может посидеть в одиночестве с мутной чашкой кофе и взаимно игнорировать кочующих дальнобойщиков, что останавливаются ради поздних завтраков и минимальных разговоров. Он заходит и по привычке занимает кабинку в углу, обозначая территорию курткой и сумкой на сиденьях и ноутбуком на столе. Единственная официантка, худощавая пожилая женщина с избытком туши на редких ресницах, приветствует его по имени и автоматически кричит на кухню его обычный заказ — французский тост. Она подает его с материнским похлопыванием по плечу и оставляет его наедине с едой. Его яйца плавают в жире от бекона, а тост утопает в сиропе, но он не жалуется, а просто закатывает рукава, чтобы те не испачкались. Он ест, одновременно собирая слайды для презентации к следующему занятию, потому что фотографии улик лучше всего сочетаются с едой от похмелья. Он чувствует на себе несколько взглядов, когда переключается между снимками вскрытия, но его никто не трогает. Закусочная обычно тихая; большинство посетителей, что заходят, притихшие после ночи в пути и не хотят больше проблем, чем нужно, чтобы окликнуть официантку ради сливок к кофе. Уиллу это нравится. Он не выглядит странным в месте, где все избегают зрительного контакта. Однако его взгляд невольно поднимается, когда у двери начинается переполох. Это двое дальнобойщиков, которые лезут друг на друга, оба измотанные недосыпом. Их голоса перекрывают хриплую южную балладу, играющую за стойкой, а густые миссисипские акценты делают их спор непонятным даже для него. Уилл с первого взгляда не может понять, с чего все началось; нарастающее напряжение потрескивает у него в животе. Один толкает другого, и официантка бесстрашно встает между ними, крича и отмахиваясь от них меню, пока они не выходят наружу. Уилл наблюдает, как драка продолжается на парковке. Один из дальнобойщиков хватает другого за грязный воротник, сильно трясет его, и тот обмякает, повинуясь верному инстинкту. Уилл чувствует, как пот собирается у него на затылке. Он уходит. Правая рука Уилла дрожит, когда он смотрит на труп, бумажно-бледный под ледяным светом морга, с будто сложенной, как пергамент, кожей, что открывает взгляду насыщенную яркость внутренностей. Он закрывает глаза и видит, как тело сидит прямо, со связанными, уложенными на коленях руками. Он наблюдает за тем, как белое брюхо раскрывается и вываливает свои изобильные кишки в ладони, словно подношение. Когда он открывает глаза, то обнаруживает свою руку в воздухе, сжатую вокруг воображаемой рукояти и описывающую дугу плавного разреза. — Благодарность, — бормочет он. — Они были благодарны. — Что? — говорит Беверли. Уилл вздрагивает. — Прости, думала, ты уже закончил. — Закончил, — говорит он, отворачиваясь от тела. Он действительно закончил; он больше ничего не сможет извлечь из внутренностей. На другом конце комнаты Беверли снимает перчатки и улыбается ему. — Тогда сваливаем. Он следует за ней к выходу, слушая ее ленивые жалобы на то, что приходится задерживаться после конца смены и снова пропускать ужин. Он все еще наполовину в своей голове, заново проигрывая потрошение, пока пестрые внутренности не выжигают радугу в его мозгу, но шорох ткани привлекает его внимание, когда Беверли снимает лабораторный халат. Он видит длинные красные полосы на ее спине за долю секунды до того, как она натягивает свитер поверх майки. Он не отводит глаза достаточно быстро; она замечает его взгляд. — О, — говорит она. — Если слова «когтеточка» слетят с твоего языка, я тебя ударю. Уилл заикается. Она смеется над ним. — Шучу, — уверяет она, распуская волосы из небрежного пучка. Она сжаливается над ним и говорит: — Можешь спросить. Уилл не совсем понимает, как. Наконец он решается: — …Ты подралась? Он краснеет от ее громкого хохота. — Не совсем. Просто немного борьбы в простынях. Его лицо, должно быть, выдает его растерянность. — Ну знаешь. — Она пожимает плечами и добавляет с равными долями смущения и озорства: — Я не против, если в постели бывает грубо. — О, — только и говорит он и отводит взгляд. Она снова смеется над ним и уходит. Ковер Уилла истерт до почти прозрачности и практически не защищает его от холода, когда он сидит на голых досках пола перебросив через бедра удочки. Ангус жаром печки греет ему спину, оставаясь единственной собакой, которую он еще не отогнал прочь, и это их вина, что он согнулся над запутанными лесками, тупыми ногтями сражаясь с тонкими узлами. Гизмо, возглавлявший энергичную атаку на шуршащий пакет с едой тем утром, бросает на него вполне виноватые взгляды из угла наказания за то, что опрокинул его рыболовные снасти. — Можно подумать, я вас не кормлю, — ворчит Уилл, но все равно цокает языком, позволяя Гизмо встать. Он почти распутал свой Fenwick от White River, когда Ангус издает громовой лай, пугая его. Он бросает короткое «тихо» через плечо и едва не падает, когда Ангус вскакивает на ноги. Уилл оглядывается и видит, как Бастер щелкает зубами у лап Ангуса. — Эй, — начинает он, удивленный враждебностью, но прежде чем он успевает сказать что-то еще, Ангус рычит и кусает край уха Бастера. Бастер обмякает, и его визг распадается на скулеж. Ангус жует его ухо, пока не удовлетворяется его капитуляцией, отпуская с последним гавком, прежде чем плюхнуться на ковер и снова свернуться у спины Уилла. Уилл думает отругать их за стычку, но они успокаиваются без дальнейшего шума. Он возвращается к удочкам. Дождь льет ледяными иглами, когда Уилл выползает из недр здания Бюро. Он останавливается в холле, дрожа как от избытка кофеина, так и от пробирающего до костей ветра, который врывается внутрь каждый раз, когда открываются двери. Он уже собирается натянуть куртку на голову и прижать сумку к груди, собираясь сделать марш-бросок к машине, как вдруг Ганнибал удивляет его, появляясь внутри с очередным порывом. — Добрый вечер, Уилл, — приветствует он. Его зонт цвета ржавчины, а на ручке снизу вырезаны кандзи. Уилл не знал, что даже зонты могут выглядеть безумно дорогими. — Вечер, — бурчит он. Он знает, как это звучит, но не ел двадцать часов и не может наскрести больше вежливости. — Джек вас вызвал? Если его голос горчит, когда он произносит имя Кроуфорда, то виноваты в этом семь чашек кофе, которые он влил в пустой желудок, разбирая основной массив старого дела, к которому Джек велел ему вернуться. — Он запросил мой анализ, — подтверждает Ганнибал. — Ты уходишь? — Чудо, правда? — Уилла ослепляет внезапная головная боль, как упрек за дерзость. — Извините. Я здесь весь день. Я не в лучшей форме. Он игнорирует тот факт, что его лучшая форма не намного лучше. — Понимаю, — великодушно говорит Ганнибал. Затем его глаза останавливаются на Уилле, и Уилл чувствует себя ободранным до кости под этим изучающим взглядом. Он не знает, что Ганнибал ищет, пока тот не говорит: — Джек не был к тебе благосклонен. Ты слишком долго без еды. Уилл задается вопросом, что его выдало. Он думает, что, наверное, то, как он покачивается на месте. — Я собирался что-нибудь взять по дороге домой. — Вероятно, это разумно, — соглашается Ганнибал. Уилл задается вопросом, знает ли он, что демонстрирует свое неодобрение. — Мне стоит идти, пока буря не усилилась. — Ливень снаружи немного ослаб, но Уилл по цвету облаков понимает, что в течение часа он снова усилится. — Он добавляет бесполезно: — Мои шины плохо ведут себя на дожде. Внезапно Ганнибал оказывается рядом с Уиллом. — Позволь, — говорит он и мягко направляет Уилла к двери, взяв его за локоть. Его зонт цвета ржавчины раскрывается над ними, как солнце в сумерках, и он притягивает Уилла ближе, чтобы его лучи укрывали их обоих. Он отсекает бурю, пока они идут к машине Уилла. Уилл почти полностью сух, когда садится за руль. Он чувствует вину за влагу, поднимающуюся вверх по штанинам клетчатых брюк Ганнибала. — Спасибо, — неловко говорит он, вспоминая и тут же отбрасывая мысль о полотенце, скомканном в багажнике. Оно покрыто собачьей шерстью. — Не нужно было. — С удовольствием, — безмятежно отвечает Ганнибал. Он с завидной плавностью переключается: — Дождь, по прогнозу, продлится до выходных. Пожалуйста, подумай о том, чтобы зайти ко мне завтра на теплый ужин, чтобы прогнать холод. Уилл был в доме Ганнибала всего несколько раз. Каждый визит впечатлял больше предыдущего. — Во сколько? — спрашивает он, хотя собирался подумать подольше. — Семь часов — идеально. Увидимся тогда. — Ганнибал отходит, и солнце уходит с ним. — До свидания, Уилл. Уилл смотрит, пока Ганнибал не исчезает в здании, прежде чем встряхнуться и выехать с парковки. Он останавливается на полпути домой за бургером и картошкой и в мыслях винит Ганнибала за то, что они кажутся пресными. — Мне стоило позвонить перед тем, как прийти, — извиняется Уилл, засовывая руки в карманы и прячась в самый дальний угол кухни Ганнибала. Он все еще чувствует, что мешает. — Это не проблема, — уверяет его Ганнибал, вырезая отверстия в верхушках двух буханок хлеба на закваске. Он бросает на Уилла взгляд, вынимая мякиш и оставляя твердую оболочку поджаренной корки. — Я неожиданно задержался. Это не твоя вина. Слова «Могу чем-то помочь?» почти слетают с губ Уилла, но он избегает позора и вовремя их проглатывает. — Это выглядит… роскошно. Помимо клэм-чаудера, который Ганнибал наливает в хлебные миски, есть соленые оладьи, сложенные стопкой и все еще дымящиеся на керамической тарелке, ожидающей, чтобы ее отнесли в столовую, и рядом салат из огурцов с укропом, выглядящий свежим. В духовке медленно готовится ветчина с фиолетовой кожей, увенчанная кольцами ананаса, которую, как он подозревает, Ганнибал будет настаивать на том, чтобы отдать ему с собой домой, и он заметил десерт и, возможно, закуску в холодильнике. Это не то театральное многоступенчатое меню, о котором он уже столько слышал, но все равно куда сложнее, чем все, чем Уилл когда-либо стал бы заморачиваться. Лицо Ганнибала не меняется, но Уиллу кажется, что он подавляет улыбку. — Я закончу через мгновение. Уилл запинается и пытается поправиться: — Я не это… — Он морщится от собственной неловкости. — Не спешите. Ганнибал был не совсем честен — он еще десять минут возится с едой. Рукава его рубашки закатаны с математической точностью, открывая рассчитанное количество кожи предплечья, чтобы уберечь ткань от неприятностей. Это оставляет его сильные руки и крепкие запястья обнаженными, пока он искусно оформляет их тарелки. Он снял жилет до прихода Уилла, и с фартуком, закрепленным на талии, он выглядит совсем иначе, чем когда сидит напротив Уилла в своем кабинете. Если его кресло психиатра — его трон, то кухня — главный зал его дворца. Уилл никогда раньше не чувствовал себя неуместно одетым на кухне. В какой-то момент Ганнибал наклоняется, чтобы достать ветчину из духовки, и когда поворачивается, чтобы поставить ее, рубашка натягивается на его плечах. Уилл видит каждую мышцу его спины. Он понимает, что у Ганнибала тело не терапевта. Ужин проходит приятно. Уилл наскребает какие-то манеры за столом и умудряется не оскорбить хозяина и ничего не пролить на себя. Возможно, Ганнибал один или два раза смеялся над ним за каменной стеной своей безупречной вежливости, но Уилл не принимает это на свой счет. Ганнибал все же отправляет его домой с ветчиной и помогает ему надеть куртку перед уходом. Уилл зажимает большой фарфоровый горшок под правой рукой и услужливо выставляет левую, пока Ганнибал натягивает рукав; они повторяют это с другой стороны. Уилл мог бы одеться сам. — Спасибо, — говорит он. Джек звонит Уиллу в пять утра и вместо приветствия говорит: — Приезжай. Мы думаем, это Потрошитель. Уилл не был на месте преступления месяц. Джек последние недели заставлял его пересматривать старые зацепки; самое худшее, что он видел в последнее время — это фотографии, а дистанция и отстраненность снимков не дают того же яркого эффекта, не бьют его по глазам той же стрелой интенсивности. Он приезжает на место и оно оглушает его. Жертва — полный мужчина с искусно замаскированной залысиной и аккуратно ухоженными ногтями. Пока нет удостоверения личности, но Уилл смотрит на него и думает: банкир, бухгалтер, управление частным капиталом. Он находится примерно в ста ярдах в лесу от трассы, сидит на пне дерева, срезанного под корень в подготовке к съезду, который так и не был построен. На пне стоит тарелка, а на тарелке — желудок мужчины, приколотый к ней серебряными столовыми приборами. Зеллер сообщает ему, что у мужчины отсутствуют почки, а его отрезанный язык засунут в горло. Кончики его пальцев тоже содраны, но Уилл на этом не зацикливается. Его взгляд снова и снова притягивается к потоку кишок, стекающих по дорогому костюму, и он думает о трупе в морге и белке у себя во дворе. Он дрожит. — Уилл. Джек — гигант рядом с ним. Прежде чем Джек успевает задать вопрос, Уилл выдыхает: — Это по-другому. Иногда, когда Уилл отматывает время назад, фейерверки страсти зажигают его изнутри. Иногда он чувствует кислый цитрусовый привкус отчаяния, а иногда его пронзают гамма-вибрации восторга. Каждый раз, когда он прокручивает Потрошителя, он чувствует нечто настолько близкое к безразличию, что оно почти равняется всякому отсутствию чувств. Однако на этот раз все по-другому. — Это предупреждение, — говорит он, но это не так. Он пробует снова: — Это наказание. — Так лучше. — Порицание. Выговор. — Есть слово, выписанное по всей этой сцене, и оно тревожит Уилла, потому что за все накопленные годы, что он изучал и составлял профиль Потрошителя, тот всегда был безмолвен. — Этот человек был обжорой. Джек хмурится: — Чревоугодие. Потрошитель наказывает грехи? Уилл отшатывается. Это нечто не настолько банальное — у Потрошителя есть свои иллюзии божественности, но он куда выше такой тривиальности, как религиозное осуждение. — Он не выносит приговор, — говорит Уилл, обретая уверенность в этом лишь после того, как слова повисают в воздухе. — Он устраняет излишки. Предотвращает растрату. — Он делает паузу, уже менее уверенно: — Следит, чтобы хватило на всех. — Звучит очень в духе самосуда, — замечает Джек. В его голосе слышен оттенок, от которого Уилл сутулит плечи. — Это было сугубо эгоистично, — возражает Уилл, глядя в землю. — Это было ради его собственных интересов. — Но это не так — не неправда, но и не вся правда. — Ради его собственных целей. — Каковы его цели? — спрашивает Джек с усталой обреченностью, потому что уже много лет этот вопрос остается без ответа. Уилл пристально смотрит на орган на тарелке. Он видит, как его собаки карабкаются за белкой, и рог изобилия. Он видит желудок, подрумяненный и приправленный, заботливо нарезанный на кусочки. Он видит, как его рука сжимает вилку и нож. — Я не знаю, — говорит он, но это неправда. Тележка Уилла наполнена только необходимым: консервированным чили, длиннозерным рисом, в который нужно только добавить воды, кукурузным хлебом быстрого приготовления, куриными крылышками джерк, фруктовыми снеками и сладкими булочками. На нижней полке под тележкой стоит упаковка воды из двадцати четырех бутылок, а поверх нее втиснуты два мешка собачьего корма. В детском сиденье лежат новое полотенце, связка простых футболок и белый хлеб. Он избегает столкновения с матерью троих детей и толкает покупки к молочному отделу. Он проходит мимо гастронома, когда видит оленя. Тот стоит за прилавком, и его шкура переливается под уродливым флуоресцентным светом супермаркета. Грудная клетка с перьями — на уровне витрины, стеклянного ларя, полного говядины, болоньи и салям тускло-розового цвета. На рогах развешаны связки сосисок и длинные куски мяса. Черные передние лапы забрызганы кровью двух сотрудников, лежащих мертвыми у своих рабочих мест, пронзенных ветвистыми рогами. Кто-то, не глядя, огибает стеллаж с хлопьями и задевает его тележку. Уилл отрывает взгляд от гастронома. — Извините, — говорит девочка — не старше десяти, просто катается по проходу ради забавы, не из злобы. — Все в порядке, — хрипит Уилл. Когда она уходит, он снова смотрит на мясо. Олень все еще там. Медленно Уилл начинает опускаться на колени, наклоняя свой тяжелый венец рогов в подношении. Ресницы Уилла дрожат, и ужас скручивает его живот спазмами. Колеса его тележки скрипят, когда он разворачивает ее и пытается, безуспешно, добраться до кассы, не ускоряя шаг. Он платит, стиснув зубы и дрожащими руками собирает мелочь, а затем бросает эту видимость спокойствия и мчится к машине. Уезжая, он понимает, что забыл молоко. Он не возвращается за ним. Оранжевые полосы заката все еще сходят с неба, когда Уилл мумифицирует себя в простынях и закрывает глаза. Собаки сбиты с толку. Они с любопытством кружат вокруг его кровати, а самые крупные тычутся носами в его кудри, торчащие из-под одеял. Он выгулял их и наполнил миски, но они чувствуют: он нарушает порядок, для сна слишком рано. Желудок урчит. Он игнорирует это, как и всю последнюю неделю. Ветчина Ганнибала все еще в холодильнике — он, однако, не идет на кухню, чтобы разогреть ее, потому что если он на нее посмотрит, ему придется бежать в туалет. Он едва справился с обедом сегодня по той же причине и лишь попытался позавтракать. С ужином он вообще не собирается иметь дела. Уилл дремлет двадцать минут. За это время у него два почти-сна — тонких, как паутина, и затуманенных дымкой, застилающей пространство между сном и явью. В первом он по запястье в моторе, занимающем неправдоподобно большую часть его гостиной. Во втором он сидит напротив пня с банкиром, вытаскивает столовые приборы из дымящегося желудка и подносит окровавленный кусок к губам. За его спиной есть нечто ужасное и бесконечное, как бездна, и из пустоты ощущение темного одобрения давит жаром на его позвоночник. Он резко просыпается, и голод скребет его изнутри. — Черт возьми, — сквозь зубы выдавливает он, срывая простыни. Собаки рассыпаются с его пути, когда он идет на кухню. Ветчина лежит в контейнере — тонкая и лишенная своей золотистой короны после тех дней, когда Уилл щипал мясо и съел весь ананас. Он даже не разогревает ее, а просто стоит у открытой дверцы холодильника, отщипывает куски и кидает их в рот холодными, вымазанными в застывшем жире пальцами. К его ярости, это вкусно. Занятие длится целую вечность. Уилл дважды зевает посреди лекции — презентации о прибрежном убийце из пригорода Чикаго, который сбрасывал части своих жертв с причала. Усталость рушит ментальные крепости Уилла, оставляет его открытым и податливым — он смотрит на фотографии агентов, извлекающих раздутые и пропитанные водой конечности, и видит себя, ампутирующим их за дни до этого, видит, как он откусывает куски от ног и рук и выплевывает их в воду, стоя на краю пирса. На середине лекции у него начинает болеть голова, но он держит таблетки в кармане, пока студенты не уходят. Его расстраивает то, что его расстраивает, что Аланы сегодня нет поблизости. Он отворачивается от двери и начинает запихивать вещи в сумку, засовывая несколько досрочно сданных работ от более амбициозных студентов между книгами, чтобы те не помялись. Он не будет читать их сегодня — он не берет работу домой, если она не от Джека, — но, возможно, просмотрит их завтра утром в своей закусочной. Проектор все еще включен. Снимок тела от пояса вниз растянут на стене, изуродованный фаллос свисает между бедер, из которых вырваны большие, неровные куски. Уилл держит взгляд опущенным, когда отключает компьютер и выключает его. Он наклоняется, чтобы убрать проектор. — Вы это специально делаете. Уилл вздрагивает и ударяется головой о стол, резко выпрямляясь. Перед ним стоит студент — тот самый, крупный. Уилл узнает его только по росту. — Простите? Студент смотрит на него злобно. — Я не получал выше тройки в вашем классе. — Он указывает на Уилла одной большой рукой, и подбородок Уилла опускается к груди. — Вы завалили мою последнюю работу. Вы делаете это нарочно. Уилл этого не делает. — Нет, — просто говорит он, понимая, что его сгорбленная поза все равно делает его виноватым. — Ваша работа слабая. Я оцениваю ее соответственно. — Студент в ярости, но Уилл фиксирует взгляд над его плечом и продолжает ровно: — Начните работать с одногруппниками или найдите репетитора. Я не ставлю оценки незаслуженно. На краю зрения Уилла студент идет розовыми пятнами. — Вы предвзяты, — обвиняет он. Его массивные плечи поднимаются, руки сжимаются, а вены вздуваются, как разлившиеся реки, на шее и предплечьях. Он напрягает все тело, как животные, когда ощетиниваются, чтобы казаться больше, чем они есть. Вдруг напряжение в животе Уилла рассеивается, и он может поднять подбородок. Он смотрит на студента как можно холоднее и советует: — Обсудите это с заведующим кафедрой. — Отворачивается и заканчивает собирать сумку, тем самым давая понять, что разговор окончен. На мгновение ему кажется, что студент начнет кричать. Вместо этого шаги, подобные землетрясениям, грохочут до самой двери. Уилл очень старается не чувствовать себя оправданным. У него не получается. Вместо того чтобы ехать в Куантико после повторной обработки очищенного места преступления в Дундалке, Беверли угощает Уилла обедом. Она ведет его в гостевой дом после того, как они проезжают Вашингтон. Хозяева приветствуют ее по имени и суетятся вокруг в стремительном вихре корейского и английского; Беверли прикрывает его от основной волны внимания и усаживает их за столик с цветочным узором у эркерных окон бывшей гостиной. Она заказывает по памяти и дерзко просит хозяев принести им весь кофейник, и только когда они с Уиллом, склонившись, греются над двумя большими кружками, ее улыбка вянет. Уилл не хочет здесь быть, но ничего не говорит. Беверли не дала ему привычного легкого пространства и свободы выбора, которые обычно с радостью оставляет, когда терпеливо принимает его социальную неловкость и пытается включить его в общение. Он думает: что-то случилось. Думает: надо спросить. — Можно сахар? — выпаливает он. Беверли кладет две ложки в свой кофе, прежде чем протянуть ему. — Я думала, ты пьешь черный. Уилл морщится от самого себя. — Так и есть. Улыбка Беверли немного оживает. — Не напрягайся, ковбой. — Уиллу сразу становится легче. Приносят еду. Уилл ест овощной омлет. Беверли расправляется с башней блинов, прячет на потом еще две булочки и таскает полоски с миндального круассана, который Уилл попробовал и не доел. Уилл смотрит, как она ест, с решимостью лосося, пробирающегося вверх по течению, и неожиданно его накрывает чужим уютом. Наконец он набирается смелости спросить: — Ты в порядке? Беверли не тратит время на уклончивость. — Теперь да, — говорит она. — Мне это было нужно. Беверли заслуживает большего, чем просто эмпатическое вмешательство. Уилл задает наводящие вопросы. — Это из-за работы? — Не больше, чем обычно, — пожимает она плечами, а потом, поскольку она не особенно скрытна, добавляет: — Знатно напилась на выходных. Короче, теперь я снова помню, почему не связываюсь с мужиками. Уиллу приходится очень постараться, чтобы не почувствовать влажное пьяное дыхание у себя на шее или небрежные руки на талии. Он совершенно не знает, что на это сказать, поэтому молчит. — Ничего страшного, — уверяет она. — Просто неловкое сожаление. Думаю, — размышляет она, откусывая круассан, — я буду держаться другой стороны грубости. Уилл не невинен ни по каким меркам. Он все равно краснеет. — Это, э-э, хорошо. Ее ухмылка лукава и куда более искренна, чем раньше. Уилл не обижается на ее веселье за его счет. — А какую сторону предпочитаешь ты, Уилл Грэм? Уилл не может сказать, что не ожидал этого вопроса. — Не знаю. — Брови Беверли поднимаются, и он быстро поправляется: — Нет, я имею в виду, знаю. Просто я… стараюсь держаться подальше от… грубости. — Он смотрит в остатки своего кофе. Где-то в адекватном объяснении этого есть слова «я не доверяю себе с грубостью». Беверли достаточно проницательна, чтобы не заставлять его это говорить вслух. Вместо этого она доливает ему кофе, пригвождает его беспощадной ухмылкой и уводит разговор от этой мины дерзким: — Держу пари, тебе нравится, когда женщина сверху. Голова Уилла тяжелеет от прилива крови к лицу. Ему не нужно подтверждать это — он выдает себя. Беверли выжидает секунду, а затем очень буднично спрашивает: — Когда-нибудь просил одну из них попробовать пожестче? Уилл никогда раньше не обсуждал секс над салфетками с вышитыми розочками. — Один раз, — признается он, отпивая кофе. Он обжигается, и прижимает онемевший от ожога язык к небу, прежде чем признаться: — Это было… не впечатляюще. Беверли смотрит на него критически. Впервые он чувствует, что кто-то другой смотрит на наклон его плеч, на нервное мелькание его глаз, на линию его рта и воссоздает внутренности его разума. Наконец она слизывает сахарную пудру и крошки вафли с пальцев и предлагает: — Может, в следующий раз попробуешь с мужчиной. Уилл делает большой глоток на этот раз и пытается сделать вид, что она не смеется над ним поверх края кружки. Уилл останавливается в своем медленном обходе по антресоли в кабинете Ганнибала, задерживаясь у маски в одной из ячеек опоясывающего книжного шкафа. Он раньше ходил из школы домой с мальчиком по имени Кейлор, чья семья жила на другом краю залива, и иногда, когда у отца Уилла не было денег на продукты, он отправлял Уилла принять приглашение на ужин, от которого иначе отказывался. Он узнает маску — она похожа на мезоамериканские реликвии, которые семья того мальчика привезла с собой. — Это доколумбовая, — говорит Уилл. Основа маски — черный камень, она покрыта мозаикой из полустекловидной бирюзы и расколотого коралла. Ее глаза закрыты, рот широко распахнут, а уши растянуты крупными катушками. Змея, вырезанная на ней, инкрустирована пиритом. — Верно, — отвечает Ганнибал после паузы. Уилл может сказать, что он удивлен. — Она была среди артефактов, найденных во время крупных раскопок руин Теночтитлана. Вероятно, это часть дани, отправленной в столицу ацтеков из Оахаки. Уилл остро ощущает взгляд доктора у себя на спине. «Сколько ты за нее выложил?», — проносится у него в голове мысль, но она слишком груба, чтобы озвучить. — Она потрясающая. — Так и есть. Она вызывает у Уилла ностальгию. — Шедевр, — соглашается Ганнибал, подходя к подножию лестницы балкона. Он протягивает руку. — Спустишься? Жест натягивает рукав его пиджака так, что подчеркивается бицепс. Уилл спускается. Он думает просто воспользоваться перилами, но в итоге принимает руку Ганнибала и позволяет себя направить вниз, следуя за ним к их обычным местам. Непрошено, воспоминание об утре в гостевом доме всплывает в голове. Двадцать секунд Уилл делает вид, что Беверли ничего не говорила. Он пристально смотрит на витрину с древними монетами на дальней стене: одна бронзовая гемидрахма из Птолемеевского Египта с изображением Клеопатры VII, один бронзовый шекель из Карфагена с головой Танит, серебряный денарий с аверсом в виде шлемоносной Ромы и реверсом со скачущими Диоскурами, золотой византийский солид с бюстом Христа, серебряный обол из Самарии, две бронзовые пруты времен правления Ирода в Иудее, монета баньлян из медного сплава династии Хань и золотой кушанский динар Атшо, выпущенный Канишкой I. Краем глаза он видит, как Ганнибал терпеливо смотрит на него. Наконец Уилл уступает своему любопытству. Он переводит взгляд на Ганнибала, вспоминая мускулатуру, которую мельком увидел раньше, и сравнивая ее с тем, что видно через костюм. Он признает: у Ганнибала телосложение для… для грубости. — Ты доел ветчину, Уилл? — подталкивает Ганнибал, нарушая тишину. Уилл вспоминает, как сидел на корточках на кухонном полу и запихивал в себя холодные полоски мяса и жира. Он закрывает глаза. — Да. Она была отличной. Спасибо. Он задается вопросом, сможет ли когда-нибудь невозмутимость Ганнибала уступить ему настолько, чтобы допустить что-то кроме спокойного миссионерского темпа и позы? Он ругает себя за эту мысль. — Твой цвет лица заметно улучшился, — замечает Ганнибал, — и, осмелюсь сказать, ты выглядишь менее худым. Уилл бы не удивился. Еда Ганнибала создана для обжорства. С его возрастом, коллекцией алкоголя и благотворительными ужинами Уилл подозревает, что он недалек от того, чтобы обзавестись животом. — Лесть ни к чему вас не приведет, — сухо говорит он. Ганнибал дарит ему едва заметную улыбку. — Я рад, что ты принял мой подарок. Это было очень любезно с твоей стороны. Уилл сам себя сбивает с толку тем, что прихорашивается. Вечерние сумерки разливаются цветом сливовой кожи. Уилл сидит на крыльце в свитере, свисающем ниже костяшек пальцев, в боксерах, протертых в паху, в носках ко дню рождения с маленькими котами, и с толстым одеялом, обернутым вокруг нижней части тела, чтобы не мерзли голые ноги. Он пьет пиво вместо обычного виски и листает католог Cabela с снаряжением для активного отдыха, растирая вощеные страницы между пальцами. Собаки кучей лежат на другом конце террасы. Тихо. Он лениво подумывает купить какое-нибудь туристическое снаряжение и устроить собакам небольшой отпуск. Он не сможет использовать его, пока не потеплеет, но, возможно, раз уж сейчас не сезон, он сумеет урвать его по более выгодной цене. Он думает, понравится ли собакам время вдали от дома; понравится ли им ночь-другая в глубине леса. Он думает, улучшит ли поход его лунатизм или ухудшит. Тишину разрывает рычание Уинстона. Рука Уилла сжимается на горлышке бутылки — Уинстон никогда не рычит. Он лежал низко у самого края ступенек крыльца, готовый рвануть вперед; уши прижаты, шерсть дыбом, губы оттянуты, обнажая клыки. Встревоженный, Уилл следует взглядом по направлению защитной стойки Уинстона и вглядывается в темноту двора. Кровавый пес смотрит на него в ответ. Он сидит за пределами круга желтого света от лампы на крыльце, выглядя почти так же, как Уилл и помнит: больная шерсть, истощенное тело и пустые, пустые глаза. Его морда больше не перемазана красным, поэтому Уилл предполагает, что он пил из луж в рытвинах дороги Вулф-Трэп после сегодняшнего дождя. Он почти не реагирует на все более враждебное рычание Уинстона; в основном он просто смотрит на Уилла. Уилл заворожен. Его собаки — существа с душой: они живые, энергичные, излучают безграничную радость, глупый восторг и смертельное доверие. Кровавый пес не излучает ничего. Вместо этого его пустые глаза поглощают свет с крыльца, собак, которые поднимают головы, и самого Уилла. Пес облизывается. Уилл резко приходит в движение. Он свистит и зовет собак, высвобождаясь из одеяла, чтобы распахнуть входную дверь и загнать их внутрь. Уинстон идет последним — его печальные глаза вонзаются в темноту двора. Уилл подбирает журнал и плед и заходит следом, захлопывая дверь. Он перемещается в кресло у камина, где еще тлеют угли его ужина. Он пролистывает еще десять страниц трехсекционных палаток, прежде чем снова встать. Он смотрит в окно. Кровавого пса нет. Внедорожник кажется нелогично тесным, и все из-за того, что Прайс и Зеллер не имеют никакого чувства меры, когда вступают в словесные перепалки. Прайс сидит сзади с Уиллом, а Зеллер вынужден разворачиваться на пассажирском сиденье, но их непрерывный обмен уколами почти не страдает от этого. Уилл прижимается лицом к стеклу и смотрит, как оно запотевает от его дыхания. Беверли, должно быть, замечает, как он пытается раствориться в сиденье, потому что включает легкую музыку по радио и делает громче, пока Прайс и Зеллер не откладывают спор на потом. Они останавливаются прямо перед Ококваном, где региональный парк встречается с рекой. Уилл уже бывал там — вскоре после того, как получил должность преподавателя, он посетил город, чтобы посмотреть музей Милл-Хаус, сходить на экскурсию с призраками и провести ночь, избегая разговоров, в пабе. Он рад, что тело не в городе: население там достаточно маленькое, что их бы окружили. Прогулка по лесу почти приятна; стоит ранний день, и солнечный свет пробивается сквозь ветви сассафраса, сосны и гуми. На поляне толпа полицейских и федеральных агентов, и Уилл может выделить среди них Джека, как гору среди холмов. Джек поворачивает голову почти неестественно, когда Уилл приближается, и замечает его через небольшую толпу, по-ястребиному остро. — Уилл, — приветствует он и делает шаг вперед. Уилл с удивлением замечает Ганнибала прямо за ним. — Здравствуй, Уилл, — говорит тот. Не думая, Уилл отвечает: — Здравствуйте, доктор Лектер. — Сюда, — коротко бросает Джек. Он уходит, и Уилл опускает голову и следует за ним. Жертва — белый мужчина с темными волосами и щетиной, переходящей в бороду. Его кудри растрепаны от борьбы с убийцей и сбились сзади; на камне под его головой — лужа крови и размозженные мозги. Глаза мутные, губы бледные от холода, но горло насыщено цветом. Зеллер проводит быстрый первичный анализ, а затем докладывает: — Я не уверен, что стало причиной смерти — разбитый череп или удушение. — Он указывает на синяки вокруг шеи. — Это было удушение, — бормочет Уилл, глядя на лицо мужчины. — Всем назад, — командует Джек, и офицеры с агентами отступают. Уилл закрывает глаза. Маятник набирает ход. Он видит, как мужчина идет по лесу, и останавливается у просвета между деревьями, где слышно реку. Он шарит по карманам в поисках пачки сигарет — Уилл видит холодный окурок, перепачканный кровью, — потому что его жена не знает, что он до сих пор их покупает. Он чиркает зажигалкой, и пламя ослепляет его, не давая заметить большие руки, которые поднимаются, чтобы раздавить его трахею. Но что-то не так. Вместо того чтобы потянуться к шее мужчины, Уилл бьется в хватке, сжимающей его горло, пытается вырваться из хватки огромной силы, прижимающей его к земле, беспомощно брыкается ногами, тщетно стараясь нашарить одной рукой хоть что-нибудь, чем можно отбиться. Где-то на периферии он ощущает ярость, текущую по его рукам к тому, кого он душит, но куда сильнее паника, заставляющая сердце колотиться, пока легкие начинают гореть от нехватки воздуха. Он слабеет, и большая тень, навалившаяся коленом на его хрупкие ребра, сжимает хватку. В конце концов он начинает умирать, и, когда сознание ускользает, тень кричит на его дергающееся тело и швыряет его о камень — снова, и снова, и снова. Уилл открывает глаза. Он снова видит тело, раскинувшее конечности, с растрепанной одеждой, и короткими ногтями, под которые забилась кровь от попыток царапать землю. Здесь немногое можно прочесть — только ярость, горячую, дикую и первобытную. Убийца убил жертву, изуродовал ее тело и оставил лежать в том же положении, в каком она умерла. Тело Уилла пробивает дрожь. Сцена жестока и груба и в этот миг становится самым страшным, что он когда-либо видел. — Уилл! — слышит он голос Беверли, когда пошатывается в сторону. Кровь шумит в ушах, и на мгновение он становится глухим ко всему остальному миру. Он понимает, что вот-вот начнет задыхаться от гипервентиляции. Он рвет куртку, хватается за рубашку на груди, пытаясь жадно вдохнуть. Спустя миг он чувствует руку на основании черепа — теплую, сухую ладонь, которая заставляет его наклониться. Он автоматически упирается руками в колени, опуская голову. В нос бьет запах изысканного одеколона. — Дыши, Уилл, — приказывает Ганнибал сквозь грохот его пульса. Он массирует затылок Уилла, ритмично сжимая. Уилл послушно захлебывается вдохами. Это быстро проходит — уже через минуту Уилл способен втягивать воздух носом и нормально выдыхать. Ганнибал переносит руку на его плечо и помогает выпрямиться, и Уилл видит, что Беверли стоит с другой стороны, глядя на него с мрачным облегчением. Ее взгляд задерживается на руке Ганнибала, лежащей на нем, прямо перед тем, как к нему подходит Джек, и они оба отступают, освобождая место. — Что это было? — спрашивает Джек, и в его резкости слышится тревога. Уилл думает о том, что будет, если сказать Джеку правду — что он только что сопереживал трупу, брошенному как мусор, оставленному на волю дождя и на корм животными, и мысль, которая выбила его из колеи, заключалась в том, что это слишком небрежно. — Я был не готов, — хрипло говорит он. Джек хмурится. Уилл его не винит: они видели вещи в сотни раз хуже, чем череп, расколотый как яйцо, и почти нетронутое тело. Он бы и сам не поверил. Однако Джек отпускает это и спрашивает: — Ты что-нибудь получил? Уилл дрожит и застегивает куртку. — Ничего такого, чего не заметил бы кто-то другой. Джек вздыхает и проводит рукой по лицу. — Мне нужно, чтобы ты посмотрел еще раз. К удивлению Уилла, вперед выступает Ганнибал. — Это было бы неразумно. Уилл только что пережил значительный физиологический стресс. Подвергать его тому же триггеру во второй раз неразумно. Джек напрягается. — Если бы существовал другой способ, доктор, я бы им воспользовался. Но нам нужен Уилл, чтобы выполнять свою работу, и именно это ему придется делать. Уилл и Беверли слегка съеживаются, но Ганнибал внешне никак не реагирует. Уилл почти видит, как формируется его ответ — что-то вежливое и, судя по спокойному выражению лица, убийственно точное. Уилл чувствует себя проигнорированным. Он чувствует себя рассеченным надвое. — Я посмотрю, — бормочет он, глядя в землю. Джек и Ганнибал оба поворачиваются к нему. Беверли кладет руку ему на руку. — Ты уверен? Уилл кивает. — Давай, — говорит Джек с мягкостью, продиктованной ощущением победы. Ганнибал кивает и уступает с почти божественной грацией. Смотреть во второй раз так же плохо, но Уилл подавляет страх, поднимающийся, словно желчь, к горлу, и кое-как собирает что-то. — Убийца в ярости. Насилие было минимальным — скорее всего, жертва — козел отпущения, замена, а не истинный объект ярости. — Уилл хватается за лоб, пытаясь прогнать нарастающую головную боль. — Все… смазано. Я не могу получить больше ничего. Джек явно недоволен, но Ганнибал уже предупредил его. — Ладно. Сделай перерыв. — Это максимум, на что он готов пойти. Уилл не смотрит ни на кого, кроме Беверли, когда возвращается к внедорожнику. Уже поздней ночью Уилл возвращается в Вулф-Трэп. Собаки выбегают на улицу справить нужду; никто, кроме Уинстона, не задерживается, чтобы поприветствовать его. Однако они быстро возвращаются обратно, слишком уставшие для долгой прогулки, и прижимаются холодными носами к протянутым рукам Уилла, прежде чем устроиться на своих лежанках. Уиллу становится не по себе. Они просидели взаперти весь день. Его поражает, насколько неправильно видеть их вялыми и не отходящими от крыльца. Он жалеет, что позволил Джеку уговорить себя вернуться в Бюро, чтобы сравнить тело из Ококвана с тем, что они нашли в Рестоне две недели назад. В качестве извинения он обходит комнату и по очереди берет каждую дворнягу на руки; они сонные и покладистые и принимают его объятия устало. Бастер лижет его в ответ, а Дакота утыкается мордой в его подмышку. В камине лежит огромная куча пепла и обугленной коры. Уилл сметает ее в два бумажных пакета и разводит новый огонь, прежде чем смыть с рук сажу и переодеться в ночную одежду. Его запасы виски убывают, но он наливает себе больше, чем следовало бы, и берет стакан прямо в постель. Уинстон запрыгивает на матрас и устраивается у него на коленях, и его лохматое тепло действует как бальзам. Уилл зарывается рукой в его шерсть и пытается расслабиться. Удивительно, но он начинает засыпать. Он резко просыпается от внезапного грома лая, проливая виски себе на грудь. Он успевает повернуться и увидеть, как Гизмо прогоняет Тоста с его подушки, щипая его за хвост, когда тот слишком медленно убегает. Уилл мокрый и усталый. Он резко свистит, и все собаки съеживаются. — Успокойтесь, — шипит он. Он ставит стакан на тумбочку и переворачивается на бок — в мокрой рубашке и все такое, — пока Уинстон снова устраивается позади него. Он не знает, сможет ли снова задремать, но точно знает, что не хочет бодрствовать. Хвост Уинстона обвивается вокруг бедра Уилла, и внезапно становится легче закрыть глаза и проглотить ощущение рук на своем горле. Уилл следует за Ганнибалом в его кабинет и удивляется, когда тот, вместо того чтобы позволить ему, как обычно, ходить по комнате, направляет его к креслу. Он сразу понимает, что у него проблемы. — Как ты, Уилл? — спрашивает Ганнибал, убирая руки в карманы. Он не садится. — Нормально, — говорит Уилл, адресуя свой ответ в основном ковру. — Рад слышать. — Ганнибал делает несколько шагов ближе, пока носки его начищенных туфель не попадают в поле зрения Уилла. — Значит, никаких длительных последствий после эпизода в Ококване? Уилл понимает, к чему это. — Нет, — врет он, и это именно то, чего делать не стоило. — Если ты не окажешь мне честь следовать моим медицинским рекомендациям, окажи хотя бы услугу — избавь меня от необходимости выслушивать ложь. — Ганнибал едва звучит раздраженно. Его голос полностью спокоен. — Ты видел сны? На этот раз Уилл говорит правду. — Каждую ночь. — Нет причин скрывать от меня подобные вещи, Уилл, — упрекает его Ганнибал, делает ему выговор. — Как не было причин позволять принуждать себя к тому, что тебе вредит. Уилл опускает подбородок к груди. — Джек бы превратил это в ссору. — Я готов сражаться за вас, — отвечает Ганнибал. — Ты мой друг. Уилл не находит готового ответа. — У меня была работа. — Уилл. — Ганнибал ждет, пока Уилл осмелится поднять взгляд. — Джек считает тебя неутомимой машиной. Ты не можешь позволить себе разделять это заблуждение. Цена, которую ты платишь за свою работу, огромна, и ты должен уважать тяжесть этого бремени — признавая, когда оно становится слишком тяжелым. — Он опускает голову — как лев, вспоминает Уилл, — но на этот раз Уилл избегает его взгляда. — Но я должен его нести, — бормочет он. — Ты чувствуешь себя обязанным его нести, — поправляет его Ганнибал. — Это разные вещи. Ты должен принять это, иначе Джек будет продолжать пользоваться тем, что ты настаиваешь на отрицании. Уилл качает головой. — Разницы нет, когда на кону жизни людей. Его внимание привлекает вздох Ганнибала. — Ты поощряешь насилие, направленное на тебя. — Ганнибал делает паузу, и дыхание Уилла сбивается. — Я разочарован тем, что ты отказываешься защищать себя. Уилл вздрагивает. Ганнибал отступает, ткань его одежды тихо шелестит. Он наконец садится. — Я лишь хочу для тебя лучшего, Уилл, — говорит он. — И хотел бы, чтобы ты тоже хотел для себя лучшего. Как ни странно, Уилл говорит: — Спасибо. Впервые с начала разговора Ганнибал выражает эмоцию. Он кажется довольным. — Пожалуйста. Всегда. — Я не знаю, — начинает Уилл признавать и заставляет себя договорить. — Я не знаю, как себя защитить. — Я могу помочь тебе научиться, — обещает Ганнибал. — Для начала, я думаю, тебе стоит позволить себе отвлечься от работы. — Это не совет; это не обсуждается. — Ты можешь составить мне компанию на художественной выставке в конце месяца. Уилл не интересуется искусством, если не считать картин из секонд-хенда, висящих у него дома. — Я пойду, — тихо соглашается он, все еще глядя на ковер. Он собирался подумать дольше. Уиллу снится сон. Он оказывается в подобии столовой Ганнибала, которая тянется в бесконечность по обе стороны стола. Он сидит справа от главного места, и напротив него Гаррет Джейкоб Хоббс истекает кровью из глаз, носа, рта и из отверстий от пуль Уилла. Между ними стоит одна тарелка; Уилл точно знает, что на ней. Слева от него что-то есть, и его присутствие высасывает свет из комнаты, но он не поворачивается посмотреть. Хоббс ухмыляется ему и говорит, обнажая красные зубы: — Попробуй, и увидишь. Уилл просыпается в холодном поту, от лая Уинстона у входной двери. Остаточный ужас делает его слабым, как ягненка, когда он, спотыкаясь, выбирается из кровати, и он падает один раз по дороге к тому, чтобы включить свет на крыльце. Небо черное, как смоль, и лампа на террасе вырезает оранжевый полукруг в темноте; Уилл думает, что сейчас, возможно, около четырех утра. Он смотрит наружу как раз вовремя, чтобы увидеть, как окровавленная собака скрывается в тени. Его рука сжимает дверную ручку. Он делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить сердцебиение, и пытается выпутать свой разум из липких нитей страха, которые сон всегда наматывает вокруг него. В конце концов он набирается смелости открыть дверь, и к этому моменту его стая уже стоит настороженно у него за спиной. На коврике лежит изуродованное животное. На этот раз он тоже реагирует недостаточно быстро. Собаки сбивают его с ног, когда проносятся мимо, чтобы обнюхать это, и через секунды уже разносят кровь по крыльцу и размазывают ее — липкую и холодную — по его челюсти, когда прыгают на него, возбужденно вылизывая его окаменевшее лицо. Уилл забывает все их команды. Он кричит на них, и голос срывается, и они прижимаются к деревянным доскам, скуля. Хвост Дакоты поджимается между ног. Уинстон пытается ткнуться носом в его голую щиколотку, и пусть его морда сухая, Уилл отшатывается, сжимая кулаки. Он вытаскивает железную ванну на улицу, наполняет ее теплой водой и отмывает всех собак с большей силой, чем намеревался. Его раздражает, что он чувствует, как слезы подступают к глазам. Когда он заканчивает, собаки сидят, дрожа, на террасе; он сразу испытывает сожаление, но продолжает ронять полотенце, когда пытается их вытереть. В итоге они возвращаются внутрь и сворачиваются клубком друг на друге. Уилл драит крыльцо, пока не начинает светать и его руки не становятся сухими и потрескавшимися, а тело — скованным от холода; он продолжает, пока красные отпечатки лап не исчезают полностью. Он отказывается от мысли снова лечь спать и вместо этого принимается собираться. В душе горячая вода на его ледяной коже ощущается пыткой тысячью игл. Перед уходом он кладет лакомства перед мисками собак, и они прощают его. Он покупает себе завтрак по дороге в Академию, но в итоге выбрасывает его. Он приезжает слишком рано, сидит в своем классе часами и старается не думать о том, какое животное оставил ему кровавый пес. Беверли пишет Уиллу и говорит, что Джек хочет, чтобы он присутствовал при анализе волокон. Это не его дело, но, вдохновленный, Уилл позвонил Джеку посреди прошлой ночи и предположил, что куртка на теле, найденном в бассейне на заднем дворе холостяцкой вечеринки адвоката, не принадлежит жертве, и они извлекли ее из хранилища, чтобы проверить снова. Хотя Уилл не помнит, чтобы давал Беверли свой номер, он не против. Она также умоляет его принести эспрессо. Он появляется через час с двумя горячими ароматными стаканами из окна выдачи на парковке у хозяйственного магазина. Он предполагает, что они слышат запах, когда он идет по коридору, потому что Беверли высовывает голову из двери лаборатории и ликует, а через секунду до него доносится тихий голос Прайса, насмешливо поющего «Аллилуйя!» ясным тенором. Уилл еще не сделал ни глотка кофе; его разум затуманен усталостью от шести часов сна, растянутых на три дня. Он спотыкается, входя в дверь. Зеллер выходит. Он автоматически протягивает руку, чтобы остановить падение Уилла, хватает его за руку и ставит на ноги с удивленным: — Ого! — Он не отпускает его, пока тот не становится устойчиво. — Осторожнее. Уилл все еще держит эспрессо, и, чудом, не иначе, ничего не пролилось. — Извини. Спасибо. Когда Прайс видит, что с ним все в порядке, он цокает языком и заканчивает натягивать перчатки. Беверли критически смотрит на мешки под его глазами, но пропускает лекцию и говорит: — На кону была твоя жизнь, Грэм. Радуйся, что не пролил. — Я рад, — сухо обещает он. Прайс помогает Беверли с анализом, пока Уилл наблюдает. Они находят частицу в складке поврежденного водой манжета куртки и определяют ее как наполнитель для кошачьего туалета. Уилл был прав; это не вещь жертвы. Прайс поздравляет их с иронией и уходит искать Зеллера, и когда они остаются одни, Беверли поворачивается к Уиллу. — Знаешь, — говорит она, и он понимает, что сейчас будет плохо. — Я не имела в виду буквально «бросаться на мужчину». Уилл давится смешком, крайне раздраженный. Беверли смеется. — Шучу. Не переживай, я знаю, что ты не стал бы выбирать Зеллера. — С этим загадочным заявлением она начинает убирать оборудование и готовить куртку к повторной упаковке. Уилл не уверен в своих дрожащих руках, поэтому остается в своем углу, но он все же подливает немного своего эспрессо в чашку Беверли, когда она не смотрит. Если Уилл когда-либо и испытывал влечение к мужчине, он не помнит этого. Тем не менее слова Беверли застревают у него в горле. Проходит две минуты, прежде чем Уилл вздыхает: — Что ты имеешь в виду, что я не стал бы выбирать Зеллера? Беверли выглядит очень довольной. — Он не твой тип, — пожимает она плечами. — То есть, помимо того, что у него не те детали. Уилл не понимает. — Что это значит? — Я слышала, Зеллер довольно ванильный, — заявляет она прямо. — А это не совсем соответствует твоим критериям. Уилл почти боится спрашивать. — Какие у меня критерии? Она подмигивает. — Тебе понадобится кто-то, кто может быть немного… нецивилизованным. Во рту у Уилла пересыхает. Он выпивает остатки кофе залпом. Уилл останавливается с рукой на кране ванны, пересматривая решение выходить из душа. Трубы наконец оттаяли; вода только сейчас стала достаточно горячей, чтобы запотевало зеркало над раковиной. Он уже намылил тело и промыл волосы — обычно к этому моменту он уже вытирается полотенцем и избегает своего отражения, но сегодня задерживается. Впервые с момента сцены с Потрошителем у него появляется эрекция. Он обдумывает это, пока вода бьет по макушке и плечам, а затем тянется вниз рукой и усиливает ее. Он сжимает глаза и изо всех сил пытается очистить разум. Он знает по опыту: если позволит себе думать, то член обмякнет, поэтому представляет пустую стену и принимается работать рукой. Он не достигает больших успехов. Он опускает вторую руку, чтобы помочь, но безуспешно. Он продолжает решительно двигаться еще минуту, прежде чем выругаться на Беверли и потянуться за мылом. Ему требуется время, чтобы набраться смелости довести дело до конца. Он намыливает руки снова и снова, пока не чувствует себя достаточно смелым продолжить, а затем медленно тянется между ног, чтобы вымыть там, где минуту назад лишь бегло скользнул пальцем. У него кружится голова от того, как быстро кровь приливает к члену. Он резко закрывает кран и выходит на коврик, небрежно вытираясь и переходя в редко используемую спальню наверху. Единственная мебель там — дешевая двуспальная кровать, куда скрипучее той, на которой он спит внизу, и он кладет полотенце на голый матрас, прежде чем устроиться. На мгновение он пугается своих намерений и лежит, застыв на спине, а затем вспоминает, что у него нет всего необходимого, чтобы дойти до конца, и эта мысль снимает напряжение. Очень осторожно он начинает исследовать. Он сжимает себя одной рукой, чтобы сохранить эрекцию, не зная, не станет ли член от страха вялым, и разводит бедра настолько широко, насколько это удобно. Он опускает другую руку к месту, где раскрывается, и водит пальцем — и всхлипывает. Его член пачкает ладонь скользкой влагой. Значит, не вялый. Он проводит так несколько минут, двигая правой рукой и трогая левой, со свистом дыша носом, и плотно сжимает губы, чтобы сдержать звуки, поднимающиеся в горле. Он ждет кульминации. Он чувствует ее — ноющую внизу живота, стекающую по запястью, — но по какой-то причине разрядка не наступает. Он колеблется, грудь тяжело вздымается, а предплечья горят, прежде чем все же признает поражение. Он не знает, с чего начать, поэтому представляет что-то общее — широкую грудь, мощные плечи, сильные руки с крепкими запястьями. Он экспериментирует, воображая, как его удерживают. Перед глазами белеет. Когда он снова обретает зрение, то обнаруживает себя покрытым до груди полосами семени; его ноги дрожат, а кудрявая челка прилипла ко лбу от пота. Его тело гудит от последних разрядов наслаждения, и конечности дергаются раз, другой, прежде чем обмякнуть на влажном полотенце. Только тогда он замечает лай у двери. Он ждет, пока призрачные руки отступят, прежде чем встать. Уилл приходит на прием лишь наполовину пребывая в собственном разуме. Он ехал туда прямо после целого дня обхода в Ококване. Последней, с кем он говорил, была соседка жертвы по улице — невысокая платиновая блондинка с одной рукой, отсутствующей ниже локтя, и другой, покрытой татуировкой-рукавом в виде «Времен года» Альфонса Мухи. Она все время смотрела вниз, пока Уилл говорил с ней, подводя стрелки на глазах. Он думает о ее винтажном платье и о том, как она случайно назвала его «сэр», когда Ганнибал открывает дверь приемной. — Добрый вечер, Уилл, — приветствует он, приглашая его внутрь. Уилл выпрямляется, переступая порог. — Добрый вечер. На этот раз ему разрешено ходить. Он обходит комнату по периметру, хотя уже видел все в кабинете Ганнибала. Ганнибал садится за стол, чтобы наблюдать за ним. — Как я понимаю, ты был занят расследованием сегодня, — говорит он, раскладывая бумаги и доставая ручку. Он делает пометки, не связанные с темой, позволяя Уиллу ответить в своем темпе. — Да, — говорит Уилл. Вместо того, чтобы приняться привычно водить пальцами по вещам Ганнибала — арабскому экземпляру «Рихлы» Ибн Баттуты, парижской астролябии средневекового дизайна, масштабной модели Ангкор-Вата в Камбодже, он сцепляет руки и держит их у пояса. — Я не хочу об этом говорить, — признается он. Ганнибал легко меняет тему. — Как твои сны? Уилл останавливается перед репродукцией амфоры, изображающей двенадцатый подвиг Геракла. Строго черное тело адской гончей Цербера резко контрастирует с кроваво-оранжевой патиной вазы. Он долго смотрит на различные оттенки трех голов пса, прежде чем ответить: — Они изменились. — Он раздумывает, стоит ли упоминать о снах наяву. Нарочитый шорох каблуков по ковру предупреждает Уилла о внезапном появлении Ганнибала рядом. Руки Уилла автоматически складываются на пояснице; не задумываясь, он поднимает голову, пока линия шеи, затененная щетиной, не оказывается свободной. Ганнибал делает паузу, а затем говорит: — Надеюсь, в лучшую сторону. Уилл представляет себя сидящим за бесконечным столом Ганнибала и, сам того не замечая, тихо произносит: — Да. Он на мгновение поднимает взгляд и случайно встречается с ним глазами. Он давно заметил, что глаза доктора имеют странный, тревожный бордовый оттенок. Обычно они матовые и непроницаемые, но сейчас Уилл смотрит сквозь них, как сквозь витражное стекло, и видит темноту, которая совсем не похожа на цивилизованную. — Хорошо, — говорит Ганнибал.