Wolf and I/Волк и я

Доктор Ороско умеет быть очень убедительной, когда захочет, поэтому Уилл, согласившись провести за нее лекцию о роли генетики и социальной среды в преступном поведении, возвращается домой поздно. По дороге к дому он освобождается от удавки галстука — шея за день неприятно вспотела, — и стягивает с себя пальто прямо на стоп-знаке, наплевав на осенний холод. Он не успевает и наполовину спуститься по подъездной дорожке, как понимает: что-то не так. Уинстон начинает трусить рядом с машиной, когда Уилл подъезжает, — это говорит ему о том, что он забыл закрыть заднюю дверь, а Ангус задел защелку сетки. Без присмотра, похоже, вся стая последовала его примеру и разбрелась резвиться по хрустящей мертвой траве во дворе. Он мысленно готовит строгую выволочку, пока паркуется, но пальцы соскальзывают с ключей, когда он пытается заглушить двигатель. Посреди двора кровавый пес устроился на Дакоте. Расти и Гизмо рычат на крыльце; Уинстон скребется в дверь машины. В панике Уилл ударяет ладонью по рулю и сигналит, пугая свою стаю. Кровавый пес вскакивает и отступает за дерево, рыча. Уилл вываливается из своего раскаленного, как печь, Фольксвагена на жгучий мороз, указывает на дверь и рявкает собакам убираться внутрь. Большинство собак, повинуясь его голосу, тут же врываются в дом. Дакоту приходится тащить. Она пригибается к земле и пытается увернуться от его руки. Когда ему наконец удается просунуть пальцы под ее ошейник, она сопротивляется, вонзая когти в промерзшую землю. Приходится поднять ее и нести. Уилл захлопывает за собой дверь, и через секунду кровавый пес бросается на нее. Дерево содрогается в раме. Уилл вздрагивает и чуть не роняет Дакоту — она все равно выскальзывает из его рук и исчезает в коридоре. Снаружи кровавый пес начинает выть. У Уилла мурашки продирают кожу. Он никогда не слышал, чтобы собака издавала такой звук. Он снова запирает Дакоту на кухне и игнорирует визг ее когтей, скребущих дверную ручку — она единственная из стаи, кто понял, как открывать двери. Входная дверь еще несколько раз стонет под напором. Уилл стоит в гостиной, дрожа, пока все не стихает. Кровавый пес больше не издает ни звука. Навострив уши, Ангус запрыгивает на стул, чтобы посмотреть в окно, — под его весом стул едва не опрокидывается назад. Бастер нюхает порог, пока Гизмо и Тост пытаются зарыться поглубже под Расти. Дакота скулит на кухне. Уинстон просовывает голову под безвольно опущенную руку Уилла, пока та не перестает дрожать, а затем ведет его к двери. Уилл открывает ее. Кровавого пса нет. Уилл снова достает железную ванну, устанавливает ее на кухне и закрывается внутри вдвоем с Дакотой. Хотя она и не пытается его укусить, в ее горле глухим рокотом поднимается рычание, пока он снимает с нее ошейник. Приходится буквально бороться с ней, чтобы затащить в воду. Вода сразу становится розовой — грязь и кровь с брюха кровавого пса спутали шерсть на ее спине. Проходит много времени, прежде чем она позволяет ему смыть кровь с ее загривка. — Я пришла с дарами, — объявляет Алана, входя в класс Уилла. Уилл поднимает взгляд от ноутбука, который подключает к проектору. Она балансирует с кофе, парой мисок с фруктами и коричневым бумажным пакетом, в котором оказываются два пухлых слоеных круассана, — они оставляют крошки на его столе, когда она их достает. Его это не смущает: он уступает ей свой стул и придвигает себе табурет. Они едят в те свободных двадцать минут, что у Уилла есть до того, как начнут подтягиваться студенты. Уилл доедает круассан и ковыряет фрукты, позволяя Алане себя за это отчитывать. Это уютно. Он наблюдает за ней поверх крышки своей чашки, пока она роется в сумке в поисках салфеток. Он замечает, что она слегка растрепана: одежда помята, будто она провела ночь на полу, и на ней балетки вместо привычных туфель. Когда он выбрасывает стаканчик, он улавливает на ней запах древесной коры и чужого дезодоранта. Слишком легко прокрутить это в голове: ее дрожь в темное утро, смех, когда ее прижимают к дереву рядом с машиной для долгого последнего поцелуя — завершения тайной ночи. — Спасибо, — говорит он, когда их завтрак заканчивается. — У тебя в волосах веточка. — О. — Она хлопает себя по голове, пытаясь нащупать. Ее румянец все подтверждает. — Я уберу. — Он наклоняется и поднимает руку, ожидая разрешения. — Спасибо. — Она наклоняет голову. Уилл хмурится, аккуратно извлекая веточку. Уилл останавливается на заправке у супермаркета, чтобы залить бензин. Иногда его все еще сбивает с толку, что к его окну не подходит служащий, не протягивает с вязким южным акцентом: «Сколько вам, мистер?», и не заправляет бак за него. Приходится заново учиться пользоваться автоматической колонкой, хотя он делал это в последний раз лишь две недели назад, и напоминать себе, что Таскалуса осталась далеко в прошлом. Беверли звонит, когда он расплачивается. — Грэм, — отвечает он, не глядя, прижимая телефон плечом к уху, чтобы достать карту. — Есть планы на выходные, чемпион? — спрашивает она без предисловий. Уилл, кажется, помнит, как она упоминала прием у врача в начале недели. Если сосредоточиться, он может представить ее в зале ожидания: раздраженную восковыми искусственными растениями и повторами мыльных опер на телевизоре в углу под потолком, вертящую нервно пальцы, пока скука не берет верх, и она, сдавшись, не достает телефон. Это светская болтовня; он, вероятно, был первым именем в ее списке вызовов. Он колеблется, и сам не знает почему. — Я иду на художественную выставку. Она издает удивленный звук. — Я не знала, что тебе это интересно. — Не совсем, — уклоняется Уилл, а затем, потому что Беверли все равно потребует подробностей, добавляет: — Доктор Лектер меня пригласил. Он отчетливо чувствует тот самый момент, когда полностью завладевает ее вниманием. — Понятно. — Он считает, что мне нужно отвлечься, — уточняет он, чувствуя, как шея под воротником заливается жаром. Беверли бормочет, явно автоматически: — Еще бы. — И продолжает, будто ничего не говорила: — Что ты наденешь? Уилл тянет время. — Эм. — Уилл, — говорит она. — Скажи, что ты не собираешься позорить Лектера каким-нибудь трижды арендованным на школьный выпускной смокингом. Уилл вспоминает старый смокинг, пылящийся в глубине заброшенного шкафа. — Я не собираюсь позорить Лектера трижды арендованным смокингом. — Он не совсем солгал, но думает, что она все равно чувствует подвох. — Если уж собираешься притворяться цивилизованным, — говорит она, и он роняет кошелек, — хотя бы побрейся. Перед тем как выйти из машины, Уилл несколько минут яростно скатывает собачью шерсть с брюк. Они немного тесноваты — он купил этот смокинг несколько лет назад для скучной церемонии награждения в Академии, с которой ушел раньше приличествующего, и с тех пор явно немного раздался. Кроме пары торчащих ниток на шалевом воротнике, он почти не нуждался в спасении, так что он надел его как есть. По количеству шерсти на отворотах он понимает, что Тост пробирается в шкаф грызть его старую обувь; придется придумать ему наказание. Он тратит три липких листа, прежде чем считает себя выглядящим хоть малость прилично, а затем проделывает то же самое с пиджаком — на всякий случай. Он приходит в отель «Монако» модно опоздав или что-то в этом роде. И сразу же чувствует, что ему здесь не место. В длинном вестибюле немного народу, в основном путешественники с багажом — и все одеты куда опрятнее, чем он, — но входной зал настолько вычурный, что он едва не разворачивается и идет обратно к своей дрянной машине в паре кварталов. Он собирается с духом и подходит к черной мраморной стойке регистрации. Он прочищает горло. — Простите. Администратор смотрит на его смокинг и дарит ему терпеливую улыбку, очерченную помадой цвета, вероятно, шелковицы. — Вы на выставку, сэр? — Да, — говорит он, заставляя себя не ерзать. Он больше на нее не смотрит — на случай, если ему невольно передастся ее презрение. — Вам туда. Поднимайтесь. — Она указывает на лифты. — Вход через фойе бального зала «Париж». — Спасибо, — говорит он и старается не сутулиться, следуя указаниям. Поездка на лифте короткая, но за это время его тревога поднимается до глухого звона в ушах. Он идет по коридорам с коврами, которые, вероятно, стоили больше, чем парусник «Спиндрифт» 88-го года, от которого он избавился, уезжая из Нового Орлеана, пока не находит изящные минималистичные плакаты с эмблемой Schatzkiste Craft Council золотыми завитками, рядом с богато украшенной дверью. Там стоит женщина в смокинге с острыми лацканами, сидящем на ней куда лучше его собственного, и преграждает путь. — У вас есть билет, сэр? — спрашивает она, когда он подходит. — Да. — Он поднимает корешок, который Ганнибал дал ему в пятницу. Она ставит печать и возвращает его. — Спасибо. — Минуточку. — Она оглядывается, затем подходит и поправляет его бабочку. Отступает. — Туда, в бальный зал. Экспозиция также продолжается в залах «Афина» и «Вена». Приятного вечера. Уилл пытается быть благодарным, но в основном он смущен. — Спасибо, — повторяет он и входит. Фойе — буйство цвета: стены барвинкового цвета, пурпурные драпировки и калейдоскоп платьев, прерываемый черными полосами смокингов. Людей много — это только передняя комната, — и Уилл видит половину элиты Балтимора. Он сразу попадает в стену звуков: оживленные разговоры, звон бокалов и ноктюрн Шопена, тихо играющий из невидимых динамиков. У него мгновенно начинает болеть голова. Он принимает бокал шампанского от проходящего официанта, пробует и вспоминает, почему не любит шампанское. Затем проходит в сам бальный зал. Это море искусства. Повсюду платформы, подиумы с холстами, гравюрами, фигурками и керамикой, рядом с которыми стоят их творцы, словно проповедники у кафедр. Людей здесь еще больше, они блуждают среди экспозиций вереницей экземпляров индивидуального пошива и высокой моды. Здесь тише — большинство посетителей вежливо и молча созерцают афродиаспорическое искусство, пастельные текучие скульптуры, фотографии светового загрязнения и все, что между ними. В момент ясности Уилл осознает, что понятия не имеет, что делает. Он допивает напиток и направляется искать Ганнибала. Найти его нетрудно. Большинство мужчин одеты в сдержанные оттенки черного, коричневого и синего. На Ганнибале цвета вина; он в своем неизменном темно-бордовом. Уилл решительно направляется к широкой бордовой плоскости его спины. Приходится остановиться, чтобы отдать пустой бокал официанту, и пока он это делает, он наблюдает, как Ганнибал беседует с другими гостями; его аристократический нос и сложные губы до остроты четко подсвечены хрустальной люстрой над головой. В профиль он выглядит поразительно. Когда Уилл подходит на несколько шагов, Ганнибал оборачивается. Он начинает: — Здравствуй, Уилл… И замолкает. Уилл подносит руку к горлу. Он вспоминает, как щетина его наполовину сбритой бороды усеяла белую раковину, и как его шея без нее показалась ему уязвимой. — Здравствуйте, доктор Лектер, — отвечает он. Ганнибал смотрит на нижнюю часть его лица. — Пожалуйста, Уилл. Ганнибал. — Здравствуй, Ганнибал, — послушно говорит Уилл, и бордовые глаза Ганнибала вспыхивают витражным дождем. — Как ты… ты почувствовал, как я подошел? Мой одеколон? — Разумеется. — За красным снова танцует тьма, нечто ужасно похожее на бездну. — В следующий раз подберем что-нибудь менее заметное, чтобы тебя скрыть. И затем он уводит их. Уилла знакомят с десятками вялых рукопожатий и неодобрительных взглядов; его проглатывает колонна светских снобов и выплевывает как нечто несъедобное. Очевидно, что его костюм греховно дешев, а говор и манеры выдают в нем человека рабочего класса. Он выглядит фальшивкой, и большинство встреченных гостей так к нему и относятся. Самодовольство и эгоизм его мало задевают — годы закалили его, и неуважение скатывается с него без вреда. Он потягивает еще шампанское и в основном всех игнорирует. Однако трудно игнорировать эффект, который Ганнибал производит на них. Те же надменные люди, что смотрели на Уилла свысока, едва ли не преклоняются, чтобы целовать заостренные носы туфель Ганнибала. Группы расступаются перед ним; разговоры изгибаются под притяжением его присутствия. Уилл без преувеличения может сказать, что Ганнибал ходит среди них как идол. Это одновременно забавно и жалко, но хуже всего — понятно: Ганнибал производит впечатление в своем дерзком смокинге, со своей европейской осанкой, старым семейным богатством, выдающейся профессией и несравненной утонченностью. Уилл это понимает. Он также понимает паузу, возникающую каждый раз, когда Ганнибал представляет его как: «Уилл Грэм, мой друг». Он и это пропускает мимо. Удивительно, но единственное, что Уиллу нравится на выставке — это само искусство. Его нельзя назвать знатоком, но по ходу вечера он начинает ценить некоторые работы. Больше всего ему нравятся механические экспонаты, модные роботизированные скульптуры, напоминающие ему моторы и двигатели своими подвижными — а иногда и интерактивными — частями. Некоторые фотографии тоже его цепляют: он вспоминает, как в детстве тратил мелочь, заработанную плетением канатов на верфи в Киттери, на одноразовые «Кодаки» и снимал снова и снова сине-зеленую Атлантику. Иногда Ганнибала уводят в другие круги — еще одну секунду он наклоняется, чтобы шепнуть Уиллу на ухо какую-то историю, и уже в следующую извиняется и исчезает в толпе. Оставшись один, Уилл в такие моменты пробует то, что раньше его не интересовало: пытается воссоздавать художников по их работам. Это почти как читать место преступления — у него есть представление, материалы и замысел, чтобы двигаться назад, без давления времени или чувства срочности, заставляющего потеть от вины. Свобода интерпретации усложняет задачу, и румянец от умственного напряжения и шампанского поднимается к его лицу. Он останавливается перед картиной почти в свой рост. Полоса цвета проходит по горизонтальному центру — в основном оранжевые и синие оттенки, прорезанные фиолетовой тенью и окруженные желтым сиянием. Полотно размывается в белый по верхнему и нижнему краю. Уилл не сразу видит в этом что-то. Он прищуривается, размышляя. — Увлекательно, не правда ли? Уилл оборачивается на внезапно раздавшийся голос. Рядом с ним пожилой седой джентльмен — с первого взгляда Уилл видит, что его смокинг стоит примерно его годовую зарплату. Он опирается на трость Фаберже с изысканной эмалевой рукоятью; часы Шопар на левом запястье украшены бриллиантами. На общую стоимость его одежды Уилл мог бы бросить работу и выйти на безбедную пенсию. Он сутулится. — Да, — коротко отвечает он, занимая себя шампанским, чтобы не разговаривать. Джентльмен уважительно возвращает взгляд к картине. — Черт меня дери, если я понимаю, что это значит, — смеется он почти про себя. Уилл удивлен этой прямотой. Впервые за вечер кто-то не держится холодной элегантности и не отшатывается от его простых манер. Уилл подумывает оставить тишину. Вместо этого, в знак примирения, он говорит: — Люди. Это улица. Цвета — это люди. Они неясные, потому что художник видит их такими — проходящими мимо. Джентльмен улыбается. — Вы меня просветили. Спасибо. Уилл опускает голову, автоматически отмахиваясь: — Я могу ошибаться. — Не больше, чем я, — уверяет его тот. — Вы занимаетесь критикой? Уилл качает головой. — Это мой первый раз на таком мероприятии. — Он думал, это очевидно. — Ах. — Джентльмен отворачивается от картины и поворачивается к нему. — Вам нравится вечер? — Нормально. — Стало лучше, когда исчезла необходимость общаться с классовыми снобами. Плавно джентльмен спрашивает: — Вам нравится ваша пара? Уилл сдерживает слова «Мы с Ганнибалом не на свидании». Он не ребенок. — Он тоже ничего. — Не согласен, — говорит джентльмен. Уилл удивлен. — Любой стоящий партнер не оставил бы вас ни на минуту. Уилл понимает, что происходит, — озарение удивляет и сбивает его с толку. Он теряется. — Он популярен; ему нужно обойти всех. Я понимаю. — Он хотел сказать что-то отталкивающее, а вышло оправдание. — Уверен, вы куда более приятная компания, чем большинство здесь, — легко говорит джентльмен. — Будь он умнее, он бы не тратил время на обходы. Уилл давно не слышал заигрываний; он забыл, как реагировать. — Я сам не очень хорошая пара. — Он невольно смотрит на свой смокинг. Джентльмен отмахивается. — Вы изысканны, — просто говорит он. — Если кто-то сегодня сказал вам иное — он дурак. Уилл лишается дара речи. Слово «изысканны» сбивает его, как грузовик. Джентльмен продолжает: — Возможно, и ваш партнер дурак. Ему бы стоило поучиться хорошим манерам. Он говорит это с такой доброжелательной, приветливой интонацией, что Уилл почти не обижается за Ганнибала, все еще пребывает в смятении. Но укол все же достигает цели: — Ганнибала сложно назвать грубияном, — говорит он более резко, чем хотел. — Вы мне льстите, Уилл, — без предупреждения произносит Ганнибал, возникая рядом. Уилл чуть не роняет шампанское — Ганнибал вовремя приходит на помощь, забирая бокал из его руки. — Доктор Лектер, — приветствует джентльмен. — Мы как раз о вас говорили. — Мистер Сото. — Ганнибал улыбается тонко. — Надеюсь, только хорошее. — Вовсе нет, — смеется Сото. — Я невольно назвал вас дураком, хотя не уверен, что возьму слова обратно. — Вот как? — Ганнибал смотрит на Уилла. — Что же ты ему рассказал? Уилл краснеет сильнее. — Ничего. — Верно, — подтверждает Сото. — Ваш дорогой Уилл немногословен. Но я нашел его одного, и это говорит само за себя. Позор вам, доктор, за пренебрежение. Ганнибал поворачивается к Уиллу. — Позор, — соглашается он. — Я тебя бросил, Уилл? Прошу прощения. — Он делает шаг ближе и кладет руку ему на плечо. Прикосновение подобно удару током. Уилл чувствует взгляд Сото. Он принимает решение. Он наклоняется к Ганнибалу и говорит: — Я тебя прощаю. — Вот так лучше, — говорит Сото. — Теперь, когда я сделал доброе дело, оставлю вас. — Он смотрит на Уилла с прежним восхищением. — Был рад познакомиться. Надеюсь, вы придете еще. — Кивает. — Доброй ночи, доктор Лектер. — С последней улыбкой он ковыляет к следующей экспозиции. Ганнибал не убирает руку. — Знай я, что ты станешь медом для здешних старых мух, я бы не оставил тебя так надолго. Уилл не считает это лестным описанием ни Сото, ни себя. — Все было нормально, — пожимает он плечами. — Я осматривался. Не так уж плохо. — Это, по меньшей мере, было приятнее прежних знакомств. — Они только что открыли террасу, — сообщает Ганнибал, отступая. — Там будет пусто. Я принесу тебе еще бокал. — Электрическое прикосновение исчезает. Он дожидается ответного кивка и снова растворяется в толпе. Уилл следует намеку и пробирается через людей и экспозиции к веранде. Двери наружу распахнуты, между ними висит тяжелая красная драпировка, чтобы не пускать холод. Уилл приподнимает ее, чтобы проскользнуть. Холодно. Уиллу это не мешает. Никого больше нет, ночь окрашена в оранжевый свет фонарей и проезжающих машин. Он подходит к балюстраде и опирается на нее локтями, позволяя ветру, пробивающемуся между высотными зданиями Балтимора, растрепать волосы, пока он наклоняется вперед. Ганнибал вскоре присоединяется к нему. — Для тебя, — объявляет он, словно вовсе не нарушает тишины, и протягивает бокал, сверкающий в приглушенном свете. Уилл берет его. — Спасибо. — Он снова поворачивается к балюстраде и замечает, что на плечи ему ложится пиджак. Пиджак плотный, подбит чем-то мягким и, должно быть, баснословно дорогой, и в одно мгновение согревает его. — Я предположил, что ты захочешь задержаться, — объясняет Ганнибал. Уилл с трудом сдерживает улыбку. — Спасибо. — Он кутается в пиджак плотнее, делая глубокий вдох и ощущая стойкий изысканный одеколон Ганнибала. Тот вытесняет запах его собственного лосьона после бритья. Уилл опускает взгляд и фыркает при виде роскошного пиджака поверх своего скромного смокинга. — Ну и как я выгляжу? — Сарказм ясно читается в его голосе. Уголок губ Ганнибала приподнимается. — Великолепно. В коридоре за кабинетом Джека идут ремонтные работы. Уилл обходит лестницу уборщика и протискивается сквозь стеклянную дверь, но едва переступает порог, как его накрывает волной влажности, от которой его пошатывает. Джек сидит за своим столом без пиджака, с галстуком, перекинутым через плечо, и рубашкой с закатанными до локтей рукавами. Он поднимает взгляд от бумаг и промокает лоб скомканным платком. — Уилл, — рявкает он в приветствие. — Извини за эту чертову сауну. Уиллу бывало и хуже. — Я был тебе нужен? — Мне нужен анализ. — Джек указывает на стул перед собой. Уилл садится и дает ввести себя в курс дела, и перелистывает папку, которую дает ему Джек, пока слушает. Он начинает узнавать детали дела и хмурится. Алана уже упоминала ему об этом. — У тебя уже есть анализ доктора Блум, — замечает он. Джек тоже хмурится. — Мне нужно второе мнение. — Что значит: Алана сказала ему одно, а он хочет услышать другое. Телефон на столе Джека звонит. Джек прижимает два пальца к переносице и массирует ее, пока отвечает. Когда он кладет трубку, то говорит Уиллу: — Мне нужно увидеться с Эпплгейт. Завтра мы с ним идем в суд. Я вернусь. Он оставляет Уилла в кабинете вариться в сырости. Уилл закрывает глаза и притворяется, что он дальше на юге, в Билокси, с его беспощадным солнцем. Его кожу знакомо покалывает от ощущения медленного поджаривания. Стеклянная дверь распахивается, и он выныривает из воспоминания. Беверли морщится, входя внутрь, нагруженная пачкой отчетов и, видимо, оказавшаяся достаточно неудачливой, чтобы прийти на работу в свитере. — Привет, чемпион, — говорит она. Уилл задается вопросом, когда она решила начать так его называть. — Где Джек? — У Эпплгейта, — отвечает он. Она стонет. — Он там до следующего года проторчит, — ворчит она. Кладет отчеты на стол и опирается бедром о край. Между ними опускается тишина — не неловкая. Уилл видит, как Беверли страдает в влажном воздухе: ее лицо розовеет, а пряди волос начинают липнуть к шее и щекам. Она смотрит на него и нарушает молчание обвинительным: — Ну надо же, какой ты свеженький. — Как огурчик, — подтверждает он. Это вырывает у нее смех. — Умник, — говорит она с чем-то очень близким к теплоте. Ей приходит мысль. — Ну как выставка? — Нормально. — Она приподнимает бровь. Он исправляется: — Мучительно. — Это приносит ему еще один смешок. — Искусство было хорошее. Люди — не очень. Мой парадный костюм мне не помог. — Я же говорила, — усмехается она, проводя тыльной стороной ладони по лбу. — Надеюсь, Лектер защитил твою честь. Уилл думает о том, как Ганнибал купил ему кофе в бутик-кафе после того, как они вышли из отеля — кофеин для дороги обратно в Вулф-Трэп; как он сказал Уиллу оставить себе пальто и из отделения своего Бентли достал пару подходящих перчаток; как он проводил Уилла до его машины, несмотря на протесты. Он думает о том, как его собаки обнюхали его, когда он вошел в дом, и после короткого приветствия оставили обновки без внимания. — Вроде того, — говорит он. Во сне Уилл стоит нос к носу с оленем. Его дыхание парит через большие ноздри и обдает лицо Уилла жаром и влагой. Над головой Уилла нависает тень узловатых рогов; к груди прижимаются его перья, темные, как нефть. Его глаза — отполированные бусины обсидиана, которые постепенно светлеют, пока не начинают сиять красным, точно расплавленный камень. Олень делает шаг вперед, и Уилл делает шаг назад. Олень делает еще один — Уилл еще один. Шаг, и еще шаг, и вот Уилл отступает ровно, не отрывая взгляда. В конце концов он оказывается загнан в угол — к чему, он не знает. Олень продолжает идти вперед, заключает Уилла в клетку своими рогами и приближается еще ближе. Он прижимает его всей своей тяжестью, а затем раздавливает. Уиллу нечем дышать. Он начинает задыхаться. Он просыпается с жжением в легких. Жадно глотает воздух, дрожа на полотенце, которое постелил не больше часа назад, судя по часам. Он срывает с себя мокрую рубашку и шорты и невольно вскрикивает от ощущения наготы — слишком много пространства. Тратит целых пять минут, тщетно пытаясь как следует встревожиться из-за сна, прежде чем встать. Он стаскивает одеяло с кровати, зажимает под мышкой подушку и идет к своим собакам, которые шевелятся, когда он проходит мимо. Ложится прямо посреди них, заворачивая голое тело в покрывало, чтобы смягчить жесткость пола. Инстинктивно его стая пододвигается ближе, наваливаясь на него теплой грудой. Дакота и Тост ложатся поперек его ступней. Ангус и Расти прижимают свои большие тела к его спине, Гизмо оказывается зажат между ними. Бастер устраивается у его живота. Уинстон сворачивается защитно у его головы. Их общий вес душит его. Этого недостаточно. Следующее тело находят в Манассасе. Уилл смотрит в окно внедорожника Джека, пока они проезжают мимо благородных кирпичных фасадов домов той эпохи, рядов разноцветных таунхаусов, и Харрис-Павильона с его гладкой синей крышей. Они не останавливаются в самом городе; они проезжают его, чтобы добраться до леса на окраине. Они следуют за местной полицией по тропе к поляне, похожей на предыдущую. По ее периметру стоит аудитория из елей, красных дубов и ореховых деревьев, и с их поникших ветвей все еще капает после недавно прошедшего дождя. Офицер приподнимает оградительную ленту для Уилла, и вот он уже в шести метрах от тела, сжимает кулаки, вдыхает через нос и пытается собраться. Джек тихо говорит рядом: — Ты готов к этому? Уилл оглядывается. Беверли еще нет. — Я готов. Он подходит к телу один. Жертва — тоже белый мужчина с темными волосами, хотя ему досталось хуже, чем предыдущему. На его шее то же кольцо синяков, но лицо распухло от побоев, а неровная, впавшая передняя часть рубашки намекает на то, что грудную клетку проломили. Уилл с первого взгляда чувствует: это тот же убийца, что в Рестоне и Оккокване, но все равно смотрит. Уилл концентрируется очень, очень сильно — он сосредотачивается на ярости, очевидной на изломанном теле жертвы, только на ярости, только на ярости, ему не нужно ничего, кроме ярости. Он знает, что ее жар должен быть обжигающим, адским, но чувствует лишь приглушенное тепло. Всего лишь язычок пламени пляшет на его коже, когда он следует за мужчиной по его привычному беговому маршруту — на нем дышащие тайтсы под шортами — и тащит его, сопротивляющегося, глубже в лес. Он знает, что борьба должна была разогреть его сильнее, но он ощущает себя мерзло и до странного холодно, когда валит мужчину на землю и пинает его в грудь снова и снова, прежде чем опуститься, чтобы вцепиться в его горло. Стоящий поблизости полицейский усмехается: — Закончили, агент? Концентрация Уилла колеблется. Страх прорывается цунами, заглушая отголоски убийцы и погружая его в мужчину у его ног. Внезапно Уилл кашляет сквозь агонию и нехватку воздуха в пробитых ребрами легких, и наносит вслепую слабые удары, которые почти не оставляют следа на массивном теле над ним. Он паникует и умирает. На гребне волны ужаса жертвы расползается пена собственного страха Уилла. Он смотрит на небрежную позу тела, явно не уложенного так специально, на небрежное разбитую грудную клетку, на то, как все это кричит о дилетанте… Когда Уилл выныривает, он обнаруживает себя сидящим в стороне с пледом на плечах. Полиция снова запечатывает периметр. Джек мрачно стоит рядом. По мерзкому вкусу во рту Уилл предполагает, что споткнулся, и вывалился за ленту, а после его вырвало у корней одного из ореховых деревьев. Желудок до сих пор бунтует — он все еще держится на плаву, из последних сил вытягивает голову над водой, и ноги его бьет ознобом от страха, который хочет утянуть его обратно на дно. Джек откручивает крышку бутылки с водой и молча протягивает ее. Уилл берет ее дрожащими руками, полощет рот, сплевывает, обливает лицо и допивает остальное. Большую часть он проливает. — Я спрашивал, готов ли ты к этому, — говорит Джек. Он звучит устало. — Тот же парень, что в Оккокване. — Слова выходят сбивчиво. Подбородок Уилла не перестает дрожать. — Напал на него во время пробежки. Хотя Джек, по большему счету, привел его сюда именно для того, чтобы связать это место преступления с Оккокваном, Уилл видит, что он недоволен — любой агент, достойный значка, мог бы составить анализ не хуже. Уиллу больше нечего ему дать. И не будет, пока он не посмотрит на жертв, не прочтет их досье и не получит время на размышления и нормальное расследование. Он хочет уйти и в одиночестве выплеснуть остатки ужаса из живота. Джек кладет руку ему на плечо. От контакта не взрываются электрические искры. Он хмурится и наклоняется, тихо спрашивая: — В чем дело, Уилл? — Не знаю, — врет он, голос срывается. — Я не могу сказать. Не могу. Уилл выдерживает меньше часа в Вулф-Трэп. Джек отвез его прямо домой, устроил Уилла с его собаками, стараясь выглядеть так, будто совсем не играет в курицу-наседку, и «забыл» термоодеяло на одном из кресел Уилла. Он велел Уиллу поесть и поспать в любом порядке и вернуться к делу через два дня — щедрое предложение, которое он, вероятно, сделал, зная наверняка, что Уилл вернется через один. Уилл сказал, что попробует, и пустыми глазами наблюдал за тем, как Джек уезжает. Потом он пошел в ванную, и его вырвало. На кафельном полу, с пледом на плечах, уперевшись лбом в холодный фарфор унитаза, и глядя на изнанку своих век, где клеймом пылал образ самого себя, задушенного на лесной земле, испорченного неандертальцем без малейшего понимания об ужасном расточительстве, совершаемом им, — Уилл чувствует, как срывается в истерику. Он поднимается с пола и садится в машину. Час в дороге проходит так быстро, что он со страхом задумывается, не потерял ли он время. Липкие ладони скользят по рулю, а от его частого, судорожного дыхания запотевает лобовое стекло. Он едва не попадает в аварию, и лишь чудом, не иначе, добирается целым до кабинета Ганнибала. Он ждет, пока заканчивается чей-то прием. К тому времени, когда Ганнибал наконец появляется — как обычно, проверить приемную, — Уилл дрожит, весь залитый потом, и впивается ногтями в подлокотник кресла, в котором сидит. Его глаза стеклянные — разумом он где-то совсем в другом месте. — Уилл, — констатирует Ганнибал удивленно. Он мгновенно оценивает его состояние, отступает и жестом приглашает: — Входи. Уилл врывается в кабинет, сверкая дикими глазами, и больше даже не пытаясь скрыть того, как тело бьет лихорадочной дрожью. — Он меня задушит, — бормочет он на грани бреда. Снова и снова он чувствует, как руки смыкаются на его горле, чувствует, как щекочет спину трава, чувствует, как ребра ломаются в груди. Ганнибал делает паузу, прежде чем закрыть за ними дверь. — Кто тебя задушит, Уилл? — ровно спрашивает он. От него исходят стабильность и спокойствие, но на Уилла сейчас они едва ли оказывают эффект. — Оккокван, — шипит он. — Он меня задушит, а потом выбросит. — В лесу у его дома, когда он выйдет гулять с собаками и будет отвлечен их игрой — удар по голове, и потом его утащат в лощину, как остальных; бук, гикори и тополь станут невольными свидетелями его осквернения, превращения в обычный мусор… — Уилл, — говорит Ганнибал. — Здесь тебе ничего не угрожает. Уилл поворачивается к нему, пытаясь заставить его понять. — Не он. Не он. Он меня там оставит… — Он жадно хватает воздух, но не может дышать. Легкие никак не наполняются. Они пробиты костями. Ганнибал пытается проводить его к креслу. — Расслабься, Уилл. Уилл вырывается, хватает себя за волосы и в отчаянный момент ясности говорит Ганнибалу: — Я не могу. — Можешь, — отвечает ему Ганнибал. Он звучит так уверенно. Уилл хочет ему верить, но его снова тошнит, он почти ничего не видит сквозь пелену в глазах, и он, точно, сейчас умрет. — Я не могу, — стонет он. — Не могу, не могу… Не успевает он моргнуть, как оказывается развернут и прижат к голому участку стены, и одним сильным движением воздух выбивают из него. Стена непоколебимой твердостью царапает его щеки и грудь, а затем захватывает его целиком, когда Ганнибал делает шаг еще ближе и вжимает его в нее всем своим телом. Мгновение Уилл думает, что это и есть тот самый конец, который он проживает весь день, но Ганнибал больше ничего не делает. Он просто прижимается к Уиллу и вжимает свое медленное сердцебиение к его заячьему пульсу, легко дыша ему в спину, пока его свистящее надрывное дыхание не замедляется до глубоких, пусть и сбивчивых, выдохов. Ему кажется, что проходит целая вечность, но на деле минуло немногим больше пятнадцати минут. У его уха Ганнибал тихо говорит: — Ты знаком с природой сдавливания, Уилл? Полагаю, тебе известно о существовании станка для фиксации. — Руки Уилла по-прежнему плотно зажаты между животом и стеной. Он шевелит пальцами и кивает. Ганнибал все равно продолжает. — Это устройство используют, чтобы успокаивать различных животных — коров, лошадей и так далее. Боковые стенки сдвигаются вокруг них, пока давление не делает их неподвижными и, во многих случаях, спокойными. — Уилл ощущает исходящее от его тела тепло даже через свою поношенную фланель и его синий костюм. — Ты спокоен, Уилл? Уилл мысленно проверяет. Он все еще вспотевший, но пелена рассеялась, и он видит, что стоит рядом с витриной Ганнибала с янтарными шахматными фигурами, вырезанными спиралями. Никакого леса нет. Он снова кивает. — Я сейчас отступлю, — объявляет Ганнибал, и затем медленно отстраняется, пока не удерживает Уилла лишь ладонями. Через мгновение он убирает руки, и его пальцы оставляют искры на коже Уилла, когда скользят по нему, и наконец не исчезают. Уилл остается, сжавшись у стены. Ганнибал не трогает его. Он просто спрашивает: — Ты хочешь присесть? Думаю, нам стоит поговорить. Уилл качает головой. Теперь он полностью в сознании. Его мышцы словно разорваны от рвоты, дрожи и того, что его швырнули, как мешок об стену, но он полностью в сознании, и больше не боится. Однако на место страха приходит унижение. — Я хочу домой, — говорит он. Он не знал, что можно чувствовать себя настолько униженным, стоя лицом к стене в углу кабинета своего терапевта, как наказанный ребенок. Он желает, чтобы Ганнибала здесь не было, чтобы тот не видел его, чтобы он вообще сюда не приходил. — Думаю, это было бы неразумно, — говорит Ганнибал, но Уилл уже отступает и бросается к двери. — Спасибо за вашу… помощь, — выпаливает он. — Простите за это. Господи, простите… — Уилл, — начинает Ганнибал, но Уилл выскальзывает за дверь и исчезает. Дорога обратно к дому тянется годами. Уилл отчетливо ощущает каждую ее секунду. Когда он наконец добирается, то переступает через собак, берет спрей и губку и оттирает всю ванную хлоркой. Он намеренно ни о чем не думает. К тому времени, как опускается черная занавесь ночи, он доводит себя до неправильной стороны легкого опьянения. Перед тем как упасть лицом в подушки и утонуть, как камень, в пьяном беспамятстве, он сгоняет всех собак с кровати и надевает пальто и перчатки Ганнибала. Он забывается глубоким сном. Стук в дверь отдается в голове Уилла грохотом. Он выскальзывает из пальто, когда слезает с матраса, и, шатаясь, идет к двери, срывая перчатки зубами и бросая их в сторону, прежде чем взяться за ручку. По ту сторону оказывается Алана. Ее брови поднимаются при виде него. — В гроб краше кладут? — спрашивает он хриплым голосом. В голове ноет, в животе что-то неприятно шевелится, и он может только представить, как выглядит. — Не то слово, — говорит она извиняющимся тоном. Она протягивает еще один коричневый бумажный пакет. — Кажется, я, как всегда, вовремя. Он впускает ее, и она ведет их на кухню. Уилл старается не сутулиться слишком уж сильно, накрывая на стол, хотя не может не морщиться, когда случайно попадает в полосы солнечного света. Алана ждет, пока он закончит, прежде чем распаковать домашние бейгл-сэндвичи с яйцом, которые она принесла, и разложить их по тарелкам. Внутри обнаруживается плавленый чеддер и свиной бекон. Уилл мог бы разрыдаться от благодарности. Пока они едят, Алана объясняет: — Джек звонил мне. Он звучал обеспокоенно. Уилл выигрывает время, наливая им обоим большие стаканы апельсинового сока. Это единственный напиток, кроме виски, который у него сейчас есть. В конце концов он выбирает мягкое: — Обеспокоенно чем? Алана не выглядит впечатленной. — Навскидку тем, что произошло в Манассасе. Он ценит ее честность. — Со мной все в порядке, — уверяет он. — Это был единичный эпизод. — Я слышала другое, — говорит Алана. Она не задета его ложью, просто недовольна. — Я скажу прямо: я тоже за тебя переживаю. Слова не задевают так сильно, как Уилл ожидал. — Спасибо за это. — Он доедает свой бейгл медленными, задумчивыми укусами, пытаясь решить, сколько хочет раскрыть и сколько из этого в самом деле сможет произнести. — Я плохо сплю, — говорит он наконец. — Это… усложнило все. Частичная правда сбивает ее со следа. — Ты говорил об этом с Ганнибалом? Внезапно Уилла накрывает воспоминанием о том, как Ганнибал оттащил его от края безумия; как его пришлось мягко возвращать к вменяемости, словно дурное животное. — Да, — говорит он и отодвигает тарелку. Алана чувствует его тревогу и отказывается от намерения трогать эту болезненную тему, и вместо этого встает, чтобы помочь ему убрать посуду и позаботиться о собаках. Ее духи пахнут миндальным экстрактом. Уиллу это нравится. Он чувствует запах каждый раз, когда она проходит мимо, чтобы насыпать корм или налить воды. Он задается вопросом, почему это больше не учащает его пульс. Он неловко стоит в своей домашней одежде, провожая ее. Ее силуэт на фоне света из открытой входной двери прекрасен. — Ты справишься без меня? — дразнясь, спрашивает она. Он фыркает для нее. — Да. Наверное. Кто знает. Она уже поворачивается, собираясь уйти, когда ее взгляд цепляется за пальто Ганнибала, лежащее на его смятых простынях. Она замирает. Затем уходит. Уилл жалеет, что не стал варить кофе. Он не хочет начинать собираться. У него достаточно сильное похмелье, чтобы хотеть заползти обратно под одеяло и валяться, пока пульсация за глазами и тянущее ощущение в животе не утихнут, и достаточно стыда за прошлую ночь, чтобы всерьез об этом подумать. Он удивляется второму стуку, который раздается, когда он уже наполовину одет. На этот раз это Беверли, с двумя жирными пончиками с заправки в руках: один в сахарной пудре, другой шоколадный, с текстурой расплавленного свечного воска. — Знаю, я без предупреждения. Прости, — говорит она. — Я слышала про Манассас, и я здесь не затем, чтобы говорить об этом. Просто принесла тебе это. — Она протягивает пончики. Уилл ест их, хотя почти сыт. Она отказывается, когда он пытается поделиться, но принимает апельсиновый сок. Она обнимает всех его собак, пока он наливает ей стакан, и они следуют за ней по пятам на кухню. Гизмо садится под ее стулом за столом. — Предатель, — говорит Уилл и в ответ слышит смешок. Беверли ждет, пока он перестанет стряхивать сахарную пудру с подбородка, прежде чем спросить: — Плохая ночь? — Уилл, должно быть, корчит гримасу, потому что она поднимает руки. — Отступаю, — обещает она. — Спасибо, — говорит Уилл, но особо не обижается. Он позволяет тишине между ними растянуться, и дает звуку ее ногтей, чешущих Ангуса за ушами, звучать в тишине, прежде чем признается: — Вчера я был идиотом. Если ее это и застало врасплох, она никак не показывает. — Больше, чем обычно? — спрашивает она, не меняя тона. — В каком смысле? — Я пошел к Ганнибалу, — говорит он ей. — Я сорвался немного и пошел к Ганнибалу. — Его тянет рассказать все. Он выдает ей сокращенную версию. — Я выставил себя дураком. Она обдумывает это. — Да, — соглашается она, но это ее особый вид сочувствия, и в нем нет жестокости. — То есть использовал его как человеческую машину для объятий или что? Уилл закрывает лицо руками. — Беверли, — говорит он ее наглой ухмылке. Он внезапно чувствует себя гораздо лучше. — Уилл, — передразнивает она его тон, а затем ухмыляется. — Что ж, ты был на правильном пути. Теперь уже он застигнут врасплох. — Что? — Это шаг вперед, — усмехается она. — Заставить мужчину швырнуть тебя о стену. Уилл заставляет ее уйти. Она смеется всю дорогу до своего Приуса. Он заканчивает сборы и старается не связывать тяжесть тела Ганнибала у себя за спиной с румянцем, который никак не сойдет с его лица. Небо выцвело до цвета и текстуры мыльной пены. Парковка Академии мокрая после утренней мороси: ботинки Уилла поскрипывают по асфальту, когда он идет к машине с ключами в зубах и большой коробкой в руках. Внутри нее дребезжат части модели, которую он использовал для демонстрации: кукольный домик, переделанный так, чтобы повторять планировку дома в Кеннесо. Класс подался вперед на своих местах, когда он объяснял маршрут, которым Глиняный Мастер проходил по комнатам в 1996 году. Он ставит коробку на крышу машины, выплевывает ключи в ладонь и открывает багажник. Отодвигает в сторону старые телефонные записи округа Ликинг и взятый на время контейнер с уликами, набитый сожженной одеждой, и вдруг чувствует за спиной чье-то приближение. Он резко оборачивается. Это студент. Тот самый, крупный. — Мы что, в детском саду? — яростно вопрошает он. Уилл поправляет очки на переносице. — Что? — Вы устроили «покажи и расскажи», — говорит студент. — Как будто мы кучка гребаных тупых детей. У Уилла нет ни времени, ни желания с этим разбираться. У него обеденный перерыв. — Я уже говорил. — Он пытается вспомнить имя студента и сдается, когда оно не приходит на ум. — Если у вас есть проблема с моими методами преподавания, обратитесь в департамент. — Он снимает коробку с крыши и пытается обойти студента, чтобы положить ее обратно на место. Студент своей массивной тушей преграждает ему путь. Лицо его искажается гримасой. — Департамент просто найдет способ оправдать найм какого-то недоучки из начальной школы. — Значит, вам не повезет, — Уилл отказывается вступать в перепалку. — Отойдите, пожалуйста. — С тех пор как я попал на ваши занятия, я по уши в дерьме, — перебивает его студент. — Не знал, что записываюсь на посредственное обучение от дефектного агента… — Прошу прощения, — раздается голос Ганнибала, внезапно возникшего по другую сторону от Уилла. — Извините, что прерываю, но, боюсь, мне придется забрать у вас агента Грэма. Уилл чувствует, как по коже пробегает холод. Он никогда раньше не сопереживал Ганнибалу; не пытался ощутить его. Ганнибал есть и всегда был для него практически нечитаем — он точно облачен в непроницаемую броню, сквозь которую Уилл лишь изредка улавливает вспышки плоти, что тот соизволяет показать. Сейчас Ганнибал — сама ледяная вежливость, и его тон покрыт коркой обычной учтивости, но Уилл чувствует брешь в этой броне, словно сквозняк из трещины в стене. Студент открывает рот, и брешь расширяется, разевается так широко, что Уилл видит сквозь нее. По ту сторону — бездна. Студент закрывает рот, коротко кивает и уходит прочь. Уилл не может увидеть лицо Ганнибала, не обернувшись. Он ставит коробку в багажник и захлопывает его прежде, чем тот успевает это сделать. Бездна закрывается. Ганнибал приветствует его: — Добрый день, Уилл. Уилл забывает о манерах. — Ты приехал сюда, чтобы играть в рыцаря на белом коне? — спрашивает он, чуть более едко, чем следовало бы. Он не может поднять взгляд выше груди Ганнибала. Прошло время с тех пор, как он видел его — он отменил их последнюю встречу под предлогом ужина с кафедрой факультета, на который в итоге не пошел. Уилл не назвал бы это активным избеганием, но чем-то в опасной близости от того. Он был удивлен и слегка раздосадован, увидев Ганнибала сейчас. Те пятнадцать минут в его кабинете все еще свежи в памяти. — Чтобы отвести тебя на обед, — поправляет его Ганнибал, указывая на сумку-холодильник у себя на боку. — Пойдем? Уилл отчаянно хочет отказаться. Он хочет сесть в машину, поехать до ближайшего фастфуда, проглотить инфаркт в промасленной упаковке и увидеть Ганнибала лет через десять. Он запирает машину и идет за ним. Они едят в ближайшем парке. Уилл ведет их к беседке на холме над прудом — крепкому белому шестиграннику с зеленой крышей. Не задумываясь, Уилл снимает куртку и подстилает ее барьером между костюмом Ганнибала и мокрой деревянной скамьей, влажной от протекающей крыши. Ему сразу становится холодно, и он чувствует неловкость за себя. Ганнибал проявляет милость, и лишь благодарит его, прежде чем сесть и достать еду. Здесь и омар с кайенским перцем, и яйца на крекерах, и сливочный гавайский салат из капусты, и лимонные тарталетки с воздушным тестом. Ганнибал также подает ему резкий напиток с малиновым вкусом — он прохладно стекает по горлу, но разливается жаром в животе. Все невероятно. Они сидят лицом к воде, наблюдая, как гуси бродят вдоль берега пруда и заигрывают с детьми, бросающими им кусочки моркови. Уилл думает, что, наверное, ему не стоит привыкать к тому, что друзья его кормят. Он размышляет над словом «друзья». Ганнибал заканчивает есть после него. Уилл помогает убрать все и вернуть контейнеры в сумку, а когда с этим покончено, он облокачивается на перила беседки и смотрит на пруд, ожидая неизбежного. Ганнибал не заставляет его долго ждать. — Тебя не было какое-то время, — замечает он мимоходом. Уилл думает, не торопился ли он сегодня утром: волосы без помады, не аккуратно уложены, и легкий ветер сдвигает пепельно-каштановые пряди ему на лоб. — Работа, — пожимает плечами Уилл, а затем морщится. Возможно, стоило подождать подольше, прежде чем ляпнуть это. Ганнибал цокает языком. — Работа была куда менее добра к тебе, чем ты к ней. — Он сцепляет пальцы на перилах. — Наша последняя встреча заставила меня беспокоиться. Уилл проводит руками по лицу. — Или мы можем просто забыть, что это вообще было. — У него уже случался плохой эпизод эмпатии, еще тогда, во время дела с полицией Нового Орлеана, и его напарник так перепугался, что запросил перевод. Этот был куда хуже. Он не хочет об этом говорить — ни о случившемся, ни о том, что это значит. Ганнибал, однако, хочет, а значит, они будут. — Был ли у инцидента катализатор? — Когда Уилл тревожно ерзает на месте, он подталкивает: — Я видел детали дела Оккоквана, оно довольно безобидное по сравнению с другими. Что в нем так потрясло тебя, Уилл? На мгновение Уилл думает: «я не могу сказать, я не могу сказать», но затем понимает, что перед ним совсем не Джек. Ганнибал не может думать о нем хуже, чем он сам думает о себе. — Я увидел себя, — говорит он. — Не как обычно, не как убийцу. Я был жертвой. — Ты никогда раньше не становился на место жертвы? — спрашивает Ганнибал. Кончики его челки щекочут бледные ресницы — ему нужно подстричься. Уилл отворачивается. — Конечно, становился, — бормочет он. — Но это было иначе. Ганнибал наклоняет голову. — В каком смысле? Тихие звуки — гогот гусей и звонкий детский смех — заполняют пространство между ними, пока Уилл пытается подобрать слова. Он не уверен, как объяснить; не знает, как правда прозвучит вне его головы. — Дело было не в умирании, — признается он. — А в том, как я умер. — Удушение? — Нет. — Уилл закрывает глаза. — В… в безыскусности. Ганнибал уделяет ему все свое внимание, и от этого табун мурашек расходится у Уилла по коже. — Поясни, пожалуйста, Уилл. Уилл трет натертую очками линию на переносице. — Сцена была сделана кое-как. Ребенок мог бы такое сотворить, судя по тому, сколько в это вложено мысли. — Начинающаяся головная боль ноющей пульсацией сжимает мозг в черепе. — Я увидел себя как жертву, выброшенную, как бесполезный мусор, и это было самым отвратительным чувством за долгое время. — Он открывает глаза и снова направляет взгляд на воду. — Мысль умереть так… она меня напугала. Ганнибал некоторое время молчит. Затем говорит: — Ты боишься быть убитым убийцей без достойного замысла. Уилл дергается. Иногда он чувствует себя перед Ганнибалом полностью прозрачным стеклом. Он выдыхает: — Когда я… пришел… к тебе в кабинет, я думал, что Оккокван придет за мной. Я думал, что умру, что какой-то безвкусный, некомпетентный, посредственный… какой-то… низший убийца задушит меня и оставит высыхать, как поделку из макарон. — Низший убийца, — задумчиво повторяет Ганнибал. — Низший по сравнению с кем? — Уилл поджимает губы. — В тот день ты сказал — «не он». Если не он, то кто? Уиллу даже думать не нужно. — Потрошитель. Снова этот ветер из приотрывшейся бреши. — Почему, Уилл? — Он лучший, — говорит Уилл с мрачной уверенностью. — Если Оккокван — ребенок, рисующий пальцами, то Потрошитель — да Винчи. Бездна рядом с ним расширяется. Уилл сосредотачивается на разрыве и внезапно вспоминает пустые глаза кровавого пса. Ганнибал молчит так долго, что Уилл думает: возможно, он ошибся в своих расчетах насчет того, насколько низко еще может пасть в его глазах. Он пристально смотрит на гуся, плывущего по пруду, и говорит: — Прости, что оттолкнул тебя. Я понимаю, как это звучит. Ганнибал отвечает ему: — Ты меня не отталкиваешь. Уилл смотрит на него и с удивлением понимает, что это правда. У Уилла порезы от бумаги тянутся до самых запястий. Короткие ногти пересохли от перелистывания бумаг последние три часа, кутикулы потрескались на каждом пальце. Перед ним на шатком столе кренится гора документов, и ковер устлан ими у его ног. Ему скучно. Рядом Беверли стонет и массирует виски. Они большую часть утра провели в складском помещении фирмы по взысканию недвижимости, копаясь в закрытых делах в поисках связи между одним из адвокатов и неправильно оформленной собственностью, которая могла служить хранилищем для жертв. Это не дело Уилла, но его собственное занятие отложили из-за неожиданного обледенения дорог — ночью морось замерзла. Он не жалеет, что пришел помочь, но хотел бы, чтобы промышленный обогреватель работал не так эффективно: здесь невыносимо жарко, даже для него. Беверли уже разделась до майки. Ее спина снова покрыта следами. Особенно заметен яркий рубец рядом с татуировкой стаи летучих мышей на правой лопатке. — Я больше не могу, — внезапно говорит она, вставая. Уилл думает, она о документах, но она указывает на него: — Давай, выкладывай. Он вздрагивает. — Что? — Ты думаешь слишком громко, — ворчит она. — Что бы это ни было, просто скажи. Уилл отводит взгляд. Он на самом деле еще не сформулировал вопрос, но теперь чувствует, как тот зреет. Ему неловко. Он не отвечает сразу. Она закручивает волосы в небрежный пучок. — Работай над этим, — приказывает она и выходит из кладовой. Уилл так и делает. Когда она возвращается с закусками из автомата в руках, он говорит: — Женщина, с которой ты провела ночь… она сама попросила об этом? Беверли вдыхает чипс. — Прости, — говорит Уилл. — Неважно. Беверли кашляет. — Я не стану трепаться о своих похождениях во всех подробностях с тобой, Уилл. Плечи Уилла поднимаются, и он возвращается к бумагам. Беверли хлопает себя по груди и сдается: — Я не это имела в виду. — Слезящимися глазами она делает глоток газировки. — Почему ты спрашиваешь? Уилл не уверен, как ответить. Он пожимает плечами и утыкается в документы. Некоторое время они молчат. Гул обогревателя раздражающе громок. Беверли вздыхает. — Вчерашняя ночь просто была без ограничений, — наконец говорит она. — Она попросила разрешения царапать, да. — Ты разрешила. — Уилл обдумывает это. — Это из-за боли? — Эх. Не совсем. — Беверли морщится. — Это… отсутствие сдержанности. Этот «отпустить с цепи зверя». — Она водит руками в воздухе, пытаясь вернее сформулировать. — Позволяет справляться со всей этой цивилизованной частью намного проще. — А, — говорит Уилл. Беверли протягивает ему свои фруктовые снеки. Уилл кладет обратно очиститель для катушек Penn на рабочий стол. Он достал его, готовясь к утру у ручья, вместе с жилетом и забродниками, брошенными на кровать, и набором приманок, разложенных на закрытой коробке для снастей. Прошло несколько недель с тех пор, как он в последний раз выбирался — Джек был настойчив, а угасание осени сделало воздух скорее резким, чем приятным. Он проснулся с решимостью пойти рыбачить. Теперь он сомневается. Его стая беспокойна, слишком неусидчива, чтобы спокойно ждать на грязных берегах, пока он бродит в воде. Он понимает, что в последнее время они были заперты в доме и во дворе — слишком узкий радиус для семи собак. Им, наверное, хочется размяться. Уилл заканчивает скромный завтрак и одевается подходящим для прогулки по лесу образом: натягивает футболку с длинным рукавом поверх обычной и влезает в потертые джинсы. Когда Дакота видит, как он зашнуровывает старые кроссовки, она тявкает от возбуждения. Остальные собаки подхватывают. Он открывает дверь, и они вырываются на покрытую инеем траву, кружась вокруг него, пока он сбегает с крыльца на лужайку. Он опускается на колени, получает мокрый поцелуй от кого-то, затем утихомиривает их и говорит: — Мы идем на выезд. Ведите себя хорошо, иначе сразу вернемся домой. Поняли? Расти лает. — Сойдет, — говорит Уилл и встает. Он указывает вперед и издает звук, похожий на выстрел. Они срываются в лес. Уилл смеется, и звук, вырываясь из рта, превращается в облачко пара. Шуршание тупых когтей по ковру сухих листьев нарушает утреннюю тишину, и Уилл улыбается удаляющемуся рою своей стаи, пока Уинстон не оглядывается и не тявкает. Он догоняет их, и они переходят на более спокойный шаг. Уилл проводит пальцами по стволам кизила, смахивает иглы тсуги, цепляющиеся за рубашку. Он дрожит даже в двух слоях одежды, но солнце поднимается, и ходьба скоро согреет его. Он прав: без предупреждения собаки бросаются в погоню за чем-то. Он чувствует себя слишком великодушно, чтобы их останавливать, поэтому позволяет им мчаться, и оказывается вынужден бежать следом. Он не в форме, и быстро задыхается, но вспоминает старую подготовку и выравнивает дыхание, продолжая бежать вопреки жжению в мышцах. Собаки ведут его через густые ели, через коварные участки мха, в чащу настолько плотную, что листья хлещут его по щекам. В горле и легких щиплет от холода, но он чувствует, как возбуждение нарастает внутри, словно взболтанная газировка, вытесняя все остальное. Несколько раз Уилл пытается разглядеть, за чем они бегут, но деревья мешают. Лишь когда они вырываются на поле душистой весенней травы, он видит кролика, отчаянно скачущего впереди. И тогда же он видит кровавого пса, ведущую стаю. Хотя он уже вспотел, Уилл внезапно чувствует холод. Его первый инстинкт — свистнуть и остановить собак, но погоня усиливается, и вскоре Уилл остается позади. Он пытается найти в себе ускорение. Завтрак был слишком скудным — бедра дрожат, воздух со свистом вырывается через нос. Зрение на мгновение мутнеет, и в этот миг его нога цепляется за корень, и он падает. Он сдирает кожу на ладонях, локтях и подбородке. Он шипит. Бастер исчезает из виду, и паника сжимает сердце Уилла. Он пытается подняться, но нога запуталась в корне, а подошвы кроссовок не дают ее вытащить. Он сбрасывает обувь, пытается встать, но ткань джинсов рвется и безнадежно цепляется. Он выбирается из них и продолжает бежать. Когда он догоняет стаю, они стоят кругом, рыча, со вздыбленной шерсть. Уилл прорывается сквозь них и видит, как Кровавый пес бросается на Уинстона. Между ними лежит разорванное тело кролика. Сердце Уилла замирает. Он не может двинуться с места. Он смотрит, как Уинстон падает, как они сцепляются с бешеным рычанием. Пес пытается вцепиться в горло, но Уинстон отбивается. Они снова сталкиваются. Когти рассекают морду Уинстона. Уилл пытается закричать, и не может. Уинстон отвечает, раня глубже. Пес крупнее, но Уинстон сильнее. Он впивается зубами в плечо и начинает трясти. Уилл внезапно обретает способность двигаться. Он бросается к ним, разнимает. Пес ускользает. Уинстон пытается заслонить его. Уилл укутывает его тканью. Позади — лай. Уилл оборачивается: пес сбивает Расти, и вот уже он сам падает под его весом. Он отворачивает голову, избегая укуса, но когти царапают шею. Кровь брызжет. Он удерживает его руками. Слышен лай — пес отвлекается. Дакота врезается в него. Уилл переворачивается, пытается встать. Он видит, как пес готовится прыгнуть на Дакоту. Бастер тянет его назад, но Уилл бросается вперед. Он перехватывает его в прыжке. Они падают, Уилл прижимает его, уклоняется от удара, хватает за ухо и кусает. Пес обмякает. Тишина. Птицы поют. Уинстон рычит. Расти тяжело дышит. Остальные собаки кружат рядом. Во рту у Уилла — вкус пепла. Он разжимает челюсти. Пес лежит, глядя пустыми глазами. Через минуту Уилл отстраняется. Собаки собираются вокруг него. Их тепло согревает. Когда они возвращаются домой, солнце уже высоко. Уилл должен бы мерзнуть, но внутри него бушует тепло. Стая радостна. Позади идет Кровавый пес. Уилл входит во двор, будто возвращается из изгнания. На подъездной дорожке стоит Бентли; Ганнибал расслабленно замер, прислонившись к капоту. Его взгляд скользит по Уиллу с головы до ног: отмечает кровь на лице, следы на шее, разодранную рубашку, царапины на бедрах, порезанные пятки. Уилл может только гадать, как он выглядит — с венцом из репейника и веток на голове и собаками вокруг, подобным облезлой королевской свите. Ганнибал опускает контейнер, что держит в руках, на кресло на веранде Уилла и пересекает газон, не заботясь о своих дорогих туфлях. Он останавливается прямо перед Уиллом и берет его за запястья. — Это нужно обработать, — говорит он, проводя большими пальцами по содранным ладоням Уилла. Движение причиняет боль. — Как и остальные твои раны. Уилл поднимает голову. Ганнибал смотрит не на его руки — его глаза сияющими осколками витражей впиваются в Уилла. — Иди в душ, — приказывает он. Уилл идет. Снимая одежду, он остро ощущает боль и холод. Вода ощущается слишком жесткой и слишком горячей, еще до того как котел с грохотом оживает и прилично нагревается. Тепло в его животе исчезает при виде крови и грязи, сходящих с его кожи и утекающих в слив. Уилл одевается в ванной, надевая чистое белье и осторожно натягивая рубашку. Он один раз выглядывает в окно, вытирая волосы полотенцем, и видит, как Ганнибал поливает его собак из шланга. Когда он, наконец, спускается вниз, он находит свою стаю лежащей на полотенцах перед только затопленным камином, и нос Уинстона блестит от лечебного геля. Запах мяса силен — что-то разогревается в духовке. Уилл входит на кухню и видит Ганнибала, сидящего за столом: пиджак висит на спинке стула, рукава закатаны, аптечка Уилла раскрыта перед ним. Кровавый пес лежит у его ног. — Садись, Уилл, — говорит Ганнибал, указывая на стул рядом с собой. Уилл садится. В ту ночь Уиллу снится сон. Он лежит в ветвях дерева во дворе, укутанный одеялом из листьев и веточек, свисающим до самой земли ивовыми прядями, а комком дернины под головой служит ему подушкой. Олень наблюдает за ним из леса, и его царственные рога переплетаются с ветвями, а красные глаза манят. Уилл слишком устал, чтобы подняться и принять приглашение. Аэропорты всегда вызывают у Уилла головную боль. Суббота, и BWI Marshall переполнен, что делает все только хуже. Позади него пристроился отец с двумя девочками-близнецами, которые не перестают ссориться, а впереди сидит генеральный директор, грызущая ногти из-за задержки рейса. Уилл дрожит от чужого стресса, сминая билет в вспотевшей руке. Рядом с ним Беверли цокает языком. — Держи, чемпион, — говорит она, вкладывая бутылочку ему в руку. Уилл принимает ибупрофен и искренне выдыхает: — Спасибо. Очередь к выходу начинает двигаться. Сотрудник, проверяющий билеты, выглядит таким же выжатым, каким себя чувствует Уилл. Прайс и Зеллер исчезают в горле посадочного коридора вместе с несколькими людьми впереди. Беверли пропускает Уилла вперед, и через десять минут они пристегиваются в соседних креслах самолета до Хартфорда. В конце трехчасового перелета Уилла ждет тело. Он пытается подготовиться, распутывая наушники и включая свой потрепанный плеер Phillips, готовясь «уйти», но прежде чем он успевает, Беверли резко втягивает воздух. — Что это за чертовщина? — спрашивает она, указывая на его шею. Уилл подтягивает воротник выше. — Ничего. Медленная ухмылка расползается по лицу Беверли. — …Ты подрался? Уилл задыхается вздохом: — Я бегал в лесу с собаками. — Угу. — Беверли лишь приподнимает бровь, но этого достаточно, чтобы выразить поразительное недоверие. Ухмылка превращается в оскал, и она признается: — Я собиралась спросить, не его ли это работа. Ну, Лектера. Лицо Уилла вспыхивает от прилива крови. — Нет, — резко говорит он и поражается собственной разочарованности. Затылок Уилла покрывается потом — его обычная реакция на необходимость напрямую взаимодействовать со студентами. Женщина перед ним такая же высокая, как он; ее жесткие кудри обрамляют строгое, внимательное лицо. По стойке видно — она тоже бывший полицейский. Она держит блокнот в сгибе сильной руки и записывает стенографические заметки, пока он бормочет объяснение мотивов Уилламины Гну. — Для него это не было деградацией, — говорит он. — Он считал, что животные находятся на одном уровне с людьми. Она смотрит одновременно с отвращением и задумчивостью. — Значит, смешение тела с мясом оленя, не было оскорблением. — Нет, — соглашается Уилл. — Это было его послание: в каждом из нас есть немного от зверей. — Капля пота скатывается по его царапинам, и они жгут. — Когда он убивал… он думал, что делает им одолжение, высвобождая эту часть. Женщина благодарит его и уходит. Запах масла ши уходит вместе с ней. Она придерживает дверь для входящего, и когда Уилл, наконец, выключает проектор, он видит, что это Джек, идущий вперед, сцепив руки за спиной. — Зверь внутри нас, — задумчиво говорит он. — Ты в это веришь, Уилл? — он задает вопрос нарочито легко — слишком уж небрежно, чтобы не быть предвестником очередного требования помощи. Уилл молчит. Джек отбрасывает притворство и говорит: — Что ж, привыкай к поводку. Я хочу тебя с Боуманом в Документах. — Он разворачивается. Уилл собирает вещи и идет за ним. Уиллу требуется время, чтобы добраться домой. Он получил пьяное сообщение от Беверли как раз когда заваривал ромашковый чай в качестве эксперимента, и героически снова надел обувь и пальто и поехал в Dogfish Head Alehouse за ней. Он отвез ее к квартире в Вашингтон около десяти, помог выбраться из машины и оставил с соседкой — женщиной с выбритой одной стороной головы, которая легко подхватила Беверли и поблагодарила Уилла хриплым, сонным голосом. Половина его стаи уже спит, когда он возвращается. Кровавый пес сидит на возвышении у камина. Уиллу понадобилось три часа, чтобы как следует вымыть и распутать его шерсть; теперь она блестит в свете огня. На мгновение Уилл беспокоится, что он слишком близко к пламени, но тот никак не реагирует. Дакота и Тост облизывают его морду. Когда Уилл, наконец, падает в постель, то чувствует, как матрас прогибается — Уинстон запрыгивает и ложится рядом. Формально это против правил, но Уилл в последнее время не был особенно строг — он утыкается лицом в подушку, зарывает руку в шерсть Уинстона и закрывает глаза. Через несколько минут кровать снова прогибается, на этот раз со скрипом. Кровавый пес ложится с другой стороны Уилла, и теперь весит немного больше — Уилл поставил для него дополнительную миску. Уилл чувствует его жар у своей спины. Беспокойно, но он все же спит. Джек снова застрял в суде, на этот раз с Салазаром и Трухильо, а пробки заставляют Беверли опаздывать. Уилл едет в Потомак с Прайсом и Зеллером, держась в стороне на заднем сиденье, пока они спорят о пороге подтверждения положительных результатов на остатки пороха. Они разрезают город, чтобы добраться до места преступления — Уилл замечает, что все больше машин рядом с ними выглядят как у Ганнибала. Вид стильного кластера Potomac Village заставляет Уилла ссутулиться в сиденье, и он отворачивается от окна, когда они ненадолго проезжают жилой район — ему всегда немного претило богатство. Они сворачивают на узкую асфальтовую дорогу к краю реки, где сломанная половина старого акведука выступает в воду. Прямиком из суда, Джек уже ждет за знакомой границей полицейской ленты, выглядя менее мрачным, чем обычно. Уилл сразу направляется к нему. — Это другое дело, Уилл, — говорит Джек. — Я колебался, засчитывать ли это за Оккокваном, но профиль жертвы подходит. Уилл принимает это, но не просит пояснений, опасаясь заранее повлиять на самого себя. Он позволяет Джеку приподнять ленту и проходит внутрь. Офицер помогает Уиллу спуститься на узкий выступ под первой аркой акведука. Места едва хватает — тело занимает почти все пространство. В двадцати футах качается двухместная лодка с маленьким мотором. Уилл задумывается о ней, пока не понимает, что Джек, вероятно, поставил туда офицеров следить за ним; когда они остаются на некотором расстоянии, тихие и незаметные, он отворачивается. Труп его удивляет — следы грубого насилия, что были двух предыдущих жертвах, здесь явно отсутствует. Снова белый, снова все те же темные кудри, но лицо столь безмятежно, что можно было бы подумать, что мужчина лишь спит, если бы он не находился под разрушающимся мостом. Рубашка и брюки немного помяты, но в остальном он выглядит спокойно, почти умиротворенно, если не считать синяков на шее. Тело мало что дает, поэтому Уилл сосредотачивается на обстоятельствах. Маятник возвращает мужчину наверх акведука; он что-то пишет — на его руках свежие следы чернил — в мягком свете уходящего дня. За кирпичный выступ зацепился шнурок с изображением талисмана; учитель, коротавший время у реки после школы, застигнутый врасплох внезапно сжавшимися на его горле сильными руками. Уилл закрывает глаза. Воздух перекрывается, пятки беспомощно скребут землю, тупые ногти безуспешно пытаются прорвать плотный рукав. Над ним нависает громоздкая фигура убийцы, лицо искажено гримасой, пот выступает от усилия. Уилл почти вырывается из видения от шипящего «Грэм!», которое проскальзывает сквозь сжатые зубы убийцы, но паника и приглушенная ярость обрываются — кто-то пришел раньше, чем убийца успел сделать больше; фары вспыхнули как сигнальные огни, пугая его, и он скользит вниз по берегу с трупом, пряча его из виду. Уилл открывает глаза, тяжело опираясь о стену, но в остальном в порядке. Он прокручивает звук своего имени произнесенного тем ядовитым голосом, озадаченный. Он думает об этом, пока офицер помогает ему подняться и ведет к Джеку. Джек видит, что он идет прямо и контролирует себя, и хлопает его по спине. — Вердикт? — Это Оккокван, — подтверждает Уилл. — На этот раз все произошло еще более поспешно — у него едва хватило времени убить жертву. Кто-то приближался, поэтому убийца прыгнул вниз и спрятал тело. — Он задумывается. — В этот раз будут отпечатки. Не позволяй никому мешать Прайсу. Это все, что он раскрывает. Джек отправляет его обратно в машину, и Уилл дремлет беспокойно там, пока Прайс достает оборудование и принимает помощь, чтобы спуститься. Он ненадолго просыпается от звука своего имени и тут же возвращается к ощущению удушья, но, оказывается, что это всего лишь Зеллер наклоняется, чтобы включить обогреватель и положить свою куртку на Уилла. — Это я, — говорит он неловко. — Спи спокойно. Клопы и все такое. Уилл бормочет сонное: — Спасибо, — и засыпает. Уилл смотрит на короткий меч Луристана, закрепленный на стене кабинета Ганнибала. Рукоять расширяется к концу, а светящийся зеленый блеск клинка заставляет полулунное навершие сиять. Его изготовило полукочевой народ на северо-востоке Ирана несколько тысячелетий назад, рассказывал ему Ганнибал. Не раз Уилл испытывал искушение прикоснуться. — Тебе холодно? — спрашивает Ганнибал, оказываясь ближе, чем Уилл ожидает. Уилл моргает. — Прости? — Ты все еще в пальто, — объясняет Ганнибал. — Можно? Уилл смотрит на себя. — Да. Пожалуйста. Он успевает лишь расстегнуть молнию, прежде чем чувствует, как Ганнибал подходит сзади, тянется и снимает его, раздвигая полы. Его пальцы — хирурга, художника, музыканта — скользят по груди и шее Уилла, задевая корочку царапины на горле. Слабое электричество расцветает под его касаниями. Ганнибал возвращается на место. Уилл садится напротив. — Ты был на еще одном месте, — подсказывает Ганнибал. — Убийца из Оккоквана. Уилл кивает. — В Потомаке. — Похоже, ты не испытал побочных эффектов, — говорит Ганнибал, внимательно его разглядывая. Его взгляд словно сдирает кожу с Уилла. Уилл ценит отсутствие сравнения с прошлым разом. — В этот раз все было иначе. Ганнибал ждет продолжения. Уилл вспоминает шепотом выдохнутое «Грэм!», которое все еще звенит в его ушах. — Мой разум… — начинает он. — Где-то произошло короткое замыкание. Ганнибал наклоняется вперед. — Что ты имеешь в виду? — Когда я смотрел… — говорит Уилл. — Я услышал, как убийца произнес мое имя. Ганнибал выглядит крайне заинтригованным. Его взгляд почти физически ощутим. — Я не сказал Джеку, — продолжает Уилл. — Мое подсознание не самое… надежное. Я не могу знать, откуда это исходит. — Возможно, это разумно, — говорит Ганнибал, но не отмахивается от идеи, как заведомо бредовой. Под рубашкой у Уилла начинают чесаться следы ран — желание расчесать и содрать их полно жгучей, насильственной ярости, и это пугает его настолько, что он встает и подходит к мечу. Он удивляется, когда Ганнибал не дает ему создать дистанцию и следует за ним, останавливаясь рядом. Их плечи соприкасаются. — Ты произвел впечатление на некоторых моих знакомых на выставке, — говорит он. Уилл не может сдержать фырканье. — Это они тебе сказали? Ганнибал игнорирует укол, проводя пальцами по тупой стороне клинка. — Они выразили желание снова встретиться с тобой. Уилл ошеломлен. — Хотят еще раз взглянуть на дикаря? На этот раз Ганнибал хмурится. Уилл опускает голову. Не задумываясь, он повторяет его жест, проводя пальцами по другой стороне меча. Это не осознанное извинение, но лицо Ганнибала смягчается. — Я устраиваю ужин у себя дома через две недели, — говорит он. — Если ты свободен, я буду рад тебя видеть. Уилл понимает, что уже поздно раздумывать. — Ты меня увидишь. Когда Уилл возвращается домой, он сразу идет к шкафу с бельем наверху. Им редко пользуются. Большую часть простыней Уилл держит внизу под кроватью. Ручка шкафа покрыта пылью, и ему приходится потянуть сильнее, чтобы открыть. Петли скрипят. Полки почти пусты: несколько коробок мыла, запасная занавеска для душа, старый стереопроигрыватель, циркулярная пила Milwaukee. И больше почти ничего. На вешалке висит старый костюм его отца. Уилл мысленно переносится в Мемфис. Он помнит, как отец принес этот костюм — ткань почти сияла в их грязной однокомнатной лачуге. За все годы, что отец изнурял себя, чтобы их содержать, это была единственная роскошь, которую он себе позволил. Его гордость. Первое, что сделал Уилл, получив зарплату ФБР, — привел его в порядок. Второе — начал копить на дом. Это винтажный костюм Cricketeer: лацканы с вырезом, однобортный жилет, сшит из серого твида с красной клеткой, с черепаховыми пуговицами. У Уилла все еще есть подходящий галстук. Он, вероятно, стоит меньше одной туфли Ганнибала, но Уилл снимает его и кладет в дорожную сумку. Алана ловит его за тем, как он глотает таблетки всухую, и покупает ему несколько бутылок воды с требованием всегда держать одну при себе. У него начинается головная боль от обезвоживания перед первой лекцией, и он выпивает все сразу. Мочевой пузырь дает о себе знать до конца занятия. Стоит потоку студентов схлынуть, как он юркает в мужской туалет и облегчает нужду. Он отводит взгляд от зеркала, когда моет руки, и возвращается в свой класс, вытирая ладони о брюки. Уилл останавливается перед своим столом. На его уже проверенных работах лежит лист. Он хмурится. Его там не было, когда он уходил, и его класс без окон. Он не может понять, галлюцинирует он или нет. — Меня зовут Уилл Грэм, — начинает он, но в итоге принимается рыться в кармане в поисках телефона. Запоздало он думает проверить время на часах и понять, уйдет ли звонок на автоответчик или нет, но Ганнибал отвечает после третьего гудка. — Уилл, — приветствует Ганнибал. — Возможно, это не просто короткое замыкание в моей голове, — говорит ему Уилл. — Тебе угрожают? — спрашивает его Ганнибал. Его голос очень серьезен. Уилл смотрит на лист и понимает, что вслух он прозвучит нелепо. — Не знаю, — говорит он, что не является правдой. — Просто… появилось ощущение. Кажется, Ганнибал раздумывает, стоит ли обращать внимание на его ложь. В конце концов он говорит: — Ты скажешь Джеку? — Нечего говорить, — говорит Уилл. — Ощущение — это не доказательство. Я не стану тратить его время. Уилл почти слышит классические «сейчас ты стоишь его времени» и «не обесценивай свои чувства», но вместо этого Ганнибал лишь вздыхает. — Ты считаешь, что сейчас находишься в опасности? Уилл оглядывается на темные внутренности Академии. — Нет. С большим напряжением Ганнибал спрашивает его: — Уилл, тебе страшно? Я всегда боюсь — вот что Уилл почти говорит, но он не хочет признавать это в своей пустой аудитории. — Пока нет, — говорит он. Ганнибал говорит ему: — Надеюсь, и не будет. Уилл просыпается от того, что Уинстон настойчиво лижет его лицо прохладным шершавым языком. Он мягко отталкивает собачью морду и садится в кровати, костяшками пальцев протирая слипающиеся глаза. Затем он видит кровавого пса, сидящего прямо посреди гостиной и уставившегося на входную дверь, и только тогда до него доходит: кто-то стучит. Джек почти не реагирует на вид Уилла, открывающего дверь в одной мокрой рубашке и нижнем белье; он просто выглядит усталым. — Только этого мне сейчас не хватало. Уилл, еще сонный, догадывается: — Потрошитель. Он наспех натягивает штаны и рубашку, садится в машину Джека и смывает привкус сна глотком кофе, который Джек молча ему протягивает. Поездка в основном проходит в тишине: Джек держит руль обеими руками, а Уилл прижимается лбом к запотевшему стеклу. Джек нарушает молчание одним вопросом: — Можешь взглянуть? Уилл кивает. — Могу. Они направляются в северо-восточную часть Балтимора, в Тейлор-Хайтс. Осматривать там особенно нечего: множество приземистых домов времен Великой депрессии и неопрятные ряды таунхаусов. Джек приводит их к заброшенному зданию рядом с кладбищем Парквуд, где полиция сдерживает толпу зевак — в основном все еще обряженных в пижамы. Он показывает значок, двое офицеров отодвигают ограждение, пропуская их, а затем они паркуются рядом с полицейскими машинами и своим массивным внедорожником закрывают обзор от посторонних глаз. Уилл держится так, чтобы Джек оказался между ним и толпой, пока они идут к зданию. Вблизи он понимает, что когда-то это была школа — одна из тех кирпичных построек в одну огромную комнату, которые сохраняют как исторические памятники. Полицейскую ленту отодвигают, чтобы пропустить их, и они заходят внутрь. Жертва — изможденный мужчина с легкой сыпью вокруг носа (следствие частого использования ингалянтов, иногда и чего-то посильнее). Форма парковщика, висящая на его худом теле, пропитана кровью. Он привязан к стулу на самом верху классной комнаты, посажен туда, где стоял бы учительский стол, будь в комнате еще хоть какая-то мебель. В углу застыл офицер, прижав рукав ко рту. Джек просит его выйти, а затем подталкивает Уилла вперед. Вблизи тело выглядит зловеще. Веки хирургически удалены. Сломанная челюсть болтается на своих шарнирах, а застывший воск свечи стекает из широко распахнутого рта. Руки пронзены простыми белыми свечами. Уиллу зрелище кажется одновременно отвратительным и странно притягательным. Когда он закрывает глаза, его оглушает знакомое безразличие Потрошителя, но, как и в прошлый раз, оно искажено одним словом. — Это бдение, — бормочет он про себя. Этот человек превращен в вечного часового. Его лишенные век глаза будут видеть все — свечи в его руках обещают бдительность даже в кромешной тьме. И Уилл, который всю последнюю неделю каждую ночь оставлял лампу включенной, чувствует, как напряжение отпускает. — Есть что-нибудь? — без тени надежды спрашивает Джек. — Нет, — говорит Уилл. Но это не так. Уилл просыпается пять раз за ночь. Каждый раз он видит за окном оленя. Уилл собирается у Беверли. Она забрала у него костюм его отца из чистки, пока он сам был не в состоянии это сделать из-за легкой простуды, и держала его у себя в квартире, чтобы защитить от случайной собачьей шерсти — в день званого ужина она берет костюм в заложники и говорит ему прийти к ней, чтобы она могла проконтролировать его приготовления. Уиллу некомфортно принимать душ у кого-то еще, но Беверли пользуется обычным кусковым мылом без запаха, а у ее соседки есть набор одеколонов, так что он соглашается. К тому же она живет ближе к Балтимору. Уилл одевается в спальне Беверли. Она и ее соседка аплодируют, когда он выходит, и Беверли говорит: — Может, у тебя все-таки есть шанс пережить этот вечер. Уилл садится в машину, надевает пиджак и перчатки Ганнибала и, возможно, начинает в это верить. К тому времени, как Уилл добирается до района Ганнибала, день уже сменяется вечером. Он избавляет себя от лишнего смущения и паркуется ниже по улице, кутаясь в пальто, пока идет к дому Ганнибала; каблуки его туфель тихо стучат по асфальту. Уже у крыльца звуки приема достигают его через дверь. Слабо он слышит что-то вроде Малера или Вивальди — у него нет слуха к классике — и низкий гул разговоров. Он вздыхает и звонит в дверь. Дверь открывается сразу. Подсвеченный канделябрами на настенных столиках в прихожей, Ганнибал выглядит как острым, как кинжал, в своем черном костюме, а его бледно-золотой жилет и галстук подобны отблескам пламени на лезвии. — Вечер, — предлагает Уилл. Он может представить, как выглядит — кудри, высохшие на воздухе, растрепаны, лицо обветрено и сияет от холода, глаза отчаянно синие на фоне темного пальто Ганнибала. После паузы он поднимает руку в перчатке, чтобы убрать прядь со лба. Тьма во взоре Ганнибала бесконечна. — Добрый вечер, Уилл. Прошу, входи. Уилл заходит в прихожую и позволяет Ганнибалу забрать его вещи. Он не смотрит на него, когда снимает пальто, но возникает едва заметная пауза, когда раскрывается весь его костюм, и от этого у него жаром опаляет затылок. Волоски там поднимаются, когда он чувствует, как Ганнибал подходит близко и вдыхает. — Прекрасный аромат, Уилл, — бормочет он. — Что это? Уилл выдыхает смешок, остро осознавая их близость. — Должна ведь в мужчине быть загадка. Ганнибал отступает и обходит его. — Что ж, храни свои секреты, — говорит он, и, приподняв уголок губ, указывает в сторону гостиной. — Прошу сюда. Остальные гости там — двое мужчин и шесть женщин в элегантных вечерних нарядах, с бокалами, Уилл не сомневается, с по-настоящему выдающимся винтажным вином. Разговор затихает, когда Ганнибал и Уилл входят в комнату. — Вы помните моего друга Уилла Грэма, — объявляет Ганнибал. — Он присоединится к нам за ужином. Раздается вежливый гул приветствий, и затем Ганнибал ведет его по кругу, чтобы заново представить. Хотя Линдси Чэмберс пожимает ему руку лишь кончиками пальцев, ее «вы сегодня прекрасны, дорогой» звучит искренне. Ее спутница, Ивонн Шарифи, хватает его за плечи как друга, и ее китенге ярко контрастирует с его серым костюмом. Уилл их не помнит, но они приятные. Фъонг Ву кажется смутно знакомой: она ниже Уилла и тонкая, как тростинка, с рукопожатием, которое почти сбивает его с ног. Уилл определенно помнит Мануэля Ферранти — высокомерная складка между бровями выделялась даже на художественной выставке. Айда Патель едва достает Уиллу до груди, сказочная в своем сари Рохита Бала, но ее голос оказывается неожиданно низким, когда она интересуется его здоровьем. Аннам Ганим дарит ему милую улыбку, обрамленную светлым хиджабом. Бенита Наварро берет его руку обеими своими и говорит «рада, что ты смог прийти» с искренностью. К тому времени, как он здоровается с Тиффани Чжэн, Уилл уже устал, но ее «налейте мужчине выпить» освежает, и он определенно впечатлен тем, как Ганнибал мгновенно слушается. — Я тебя утомил? — спрашивает он Уилла в стороне, вкладывая бокал ему в руку. Их пальцы на мгновение переплетаются. Уилл прочищает горло и уверяет: — Я скоро поймаю второе дыхание. Разговор возобновляется, и Ганнибал начинает внимательно перемещаться между гостями. Уилл сначала следует за ним, стараясь не поддаться немедленному импульсу прижаться к стене в антисоциальной позе. Он молча наблюдает за Ганнибалом: за тем, как тот отвечает на вопросы о своей практике, блюдах, декоре. Он уже сталкивался с острым психиатрическим умом Ганнибала и его потрясающей воображение готовкой, но его очаровательное гостеприимство заслуживает не меньшего восхищения. Это напоминает ему его собак, облизывающих морду Кровавого пса. Однако в конце концов Ганнибалу приходится ускользнуть на кухню, чтобы проверить двух помощников из кейтеринга, нанятых для вечера, и Уиллу приходится справляться самому. Первое испытание приходит в лице миссис Чжэн, которая подкрадывается к нему, пока он стоит рядом с репродукцией «Ганимеда» Феррье. — Скажи, что ты не приложил к этому руку. — Она указывает на длинные копья парных рогов газели, мобиль из акульих зубов, и гипсовый рельеф «Охоты Ашшурбанипала на львов». Губы Уилла дергаются. — Это все Ганнибал. — В следующий раз постарайся отговорить его хотя бы от части, — просит она, улыбаясь. — Я не могу представить Ганнибала делающим что-то, чего он делать не хочет, — честно говорит он. Она подмигивает. — Уверена, у тебя есть свои способы. — С этими словами она исчезает, слишком быстро, чтобы Уилл успел ее поправить. Его шея горит целую минуту. Он отступает к одному из белых кожаных диванов, и затем миссис Ганим медленно опускается рядом с ним, одной рукой придерживая беременный живот. Она единственная здесь младше Уилла. — У Ганнибала есть знакомые и коллеги, — размышляет она тихо. — Я никогда не встречала его друзей. Уилл отпивает вина, пытаясь понять, что на это ответить. Она заполняет паузу: — Как вы познакомились? Уилл кашляет. — Я консультируюсь у него по работе. — О, — говорит она и снова дарит ему мягкую улыбку. — Наверное, у него полно предложений. У него действительно динамичный ум. — Ему удается не отставать, — соглашается Уилл. Он осознает, насколько надменно, игриво, интимно это звучит, когда миссис Ганим подавляет смешок. — Я стараюсь, — говорит Ганнибал, внезапно оказавшись рядом в своей излюбленной бесшумной манере. — Дорогой Уилл в хороший день может обойти меня на круги. — Продолжай мечтать, — бормочет Уилл в бокал и замечает, сколько людей слушает, только когда вся комната смеется. Ганнибал сообщает, что ужин готов, и организует переход из гостиной в столовую. Люстра бросает водоророты света на стол, из-за чего на мгновение он кажется бесконечным. Затем Ганнибал начинает выдвигать стулья, и все снова сжимается в стол на десять персон, покрытый светлой тканью с узором пейсли, подходящей к золотому жилету Ганнибала. Уилл садится справа от хозяина. Ужин состоит из шести блюд. Ганнибал подает их лично, выкатывая первый амюз-буш: лобстер, томленый в масле, с лемонграссом и карри. Это выполнено мастерски — Уилл никогда прежде не чувствовал, чтобы морепродукты таяли во рту. Ганнибал спрашивает у всех, как им, но смотрит только на Уилла. — Мне нравится, — просто говорит Уилл. Ему кажется, что Ганнибал улыбается. Далее — телячья щечка на маленьком картофельном решти. Уилл настороженно смотрит на тарелку, не решаясь попробовать, но миссис Шарифи рядом предупреждает: — Ты разобьешь сердце Ганнибала, дитя. — Я прочнее, чем кажусь, — обещает Ганнибал. — Смело пропускай все, что внушает тебе опасения, Уилл. И все же он не скрывает довольства, когда Уилл пробует. Далее случается интермеццо, очистка вкуса — Ганнибал ставит перед ними маленькие рюмки яблочного бренди, заменяя его яблочным сорбетом для миссис Ганим. Тепло разливается внутри и помогает Уиллу отпустить часть напряжения от сидения напротив мрачного мистера Ферранти. Однако напряжение возвращается, когда Ганнибал уходит за следующим блюдом, а мистер Ферранти использует паузу, чтобы обратиться к Уиллу свысока: — Вы учитель, вы сказали? — Инструктор в академии ФБР, — подтверждает Уилл. — Я о вас слышал, — говорит мистер Ферранти, но не тоном, предназначенным для комплиментов. — Ваше имя связано с не самыми приятными вещами. Уилл может догадаться, с какими. — Не всему, что читаешь в интернете, можно верить. Ганнибал возвращается, и Уилл вспоминает, что старается быть вежливым с его гостями. Он покорно ест мисо-суп с тофу и вакамэ и пытается отвечать полными предложениями на вежливые вопросы мисс Наварро о его увлечениях. Остальная часть ужина проходит гладко. Основное блюдо — говяжья вырезка, фаршированная вялеными томатами и кедровыми орешками. Ганнибал перестает доливать вино после того, как подает лосось в слоеном тесте с муссом из кресса. Ужин заканчивается пти-фуром — пастилками из черной смородины, которые помогают Уиллу стряхнуть вялость, опустившуюся после еды, и пойти с Ганнибалом проводить гостей. Миссис Чэмберс говорит ему «ты был просто прелестен», уходя, и миссис Шарифи снова обнимает его. Доктор Ву вытягивает из него обещание поделиться рыбацкими секретами. Мистер Ферранти ограничивается кивком. Мисс Патель обещает прочитать некоторые его статьи, а мисс Наварро рекомендует ему ближайший парк для собак. Уилл желает миссис Ганим здоровья. Миссис Чжэн многозначительно указывает на Босха в холле и говорит им обоим хорошей ночи. Когда они остаются одни, Ганнибал говорит: — Спасибо, Уилл. Я понимаю, что у нас с тобой разные интересы. Я благодарен за то, что ты решил прийти. — Это было действительно хорошо, — отвечает Уилл. Его желудок полон приятной тяжести. Ему кажется, он тоже рад, что пришел. — Уже поздно, — замечает Ганнибал, — но ты можешь остаться на еще бокал вина. Уилл раздумывает. — Если дашь мне помочь тебе с уборкой, я останусь. Ганнибал возражает, но в конце концов принимает его условия. Вдвоем с ним и двумя помощниками последствия ужина быстро устраняются. Ганнибал провожает наемных работников к двери, а Уилл пользуется моментом, чтобы налить им еще по бокалу и смело унести их в кабинет. Он проявляет инициативу и разводит огонь, снимая пиджак и устраиваясь в кресле у камина. Он расслабляется, когда Ганнибал находит его и не выглядит недовольным. — Спасибо, Уилл, — говорит он снова, беря свой бокал и садясь ближе к Уиллу. Свет огня окрашивает половину его лица в тень и заставляет глаза светиться красным, как расплавленный камень. Уилл вспоминает бездну. Вялый от сытости и алкоголя, он решает посмотреть, что на дне. — Ты когда-нибудь охотился? — спрашивает он, ни с того ни с сего. Ганнибал тоже снимает пиджак и кивает, признавая: — Давно не охотился на животных. Уилл автоматически думает о Хоббсе и его хижине, впечатляюще украшенной трофеями, но интуитивно знает, что Ганнибал был бы куда более искусным охотником. Ганнибал закрывает глаза, поднося бокал к носу, и добавляет: — Я всегда предпочитал крупную дичь. Даже без пиджака Ганнибал выглядит опасным и резким, как лезвие. — В чем азарт? — спрашивает Уилл. Ганнибал поворачивает лицо к огню, обдумывая. — Все сильнее — риск, погоня, убийство. — Адреналиновый наркоман, — сухо говорит Уилл. — Никогда бы не подумал. Уголок рта Ганнибала поднимается. — Должна ведь в мужчине быть загадка. Уилл прячет улыбку в плече. — Ты был хорош? Глаза Ганнибала подобны витражному стеклу. — Я никогда не возвращался с охоты без добычи. — Смелое заявление, — говорит Уилл. В словах есть вызов — это флирт, он осознает с изумлением. — Что делало тебя таким хорошим хищником? Ганнибал отпивает вина. — Я чувствую запах страха. Когда бокал Уилла пустеет, Ганнибал делает ему кофе в дорогу, провожает его к двери и возвращает вещи. Уилл разводит руки, пока Ганнибал помогает ему надеть пальто — он чувствует, как тот наклоняет голову, чтобы вдохнуть в последний раз. — Я хотел бы почувствовать на тебе это снова, — просит он, хотя это отзывается в желудке Уилла приказом. Он понятия не имеет, что это была за марка. — Ладно, — говорит он. Пока Уилл надевает перчатки, Ганнибал снимает с крючка шарф и подходит ближе, чтобы обернуть его вокруг его шеи. — Снаружи стало гораздо холоднее, — объясняет он. — Тебе это понадобится. Он пахнет одеколоном Ганнибала. Не задумываясь, Уилл наклоняет голову и трется колючей щекой о шелк. — Я верну, — обещает он. — Извини заранее — он будет пахнуть мной. Тьма в глазах Ганнибала безгранична. Уилл включает душ, но не заходит сразу. Он стоит на коврике и проводит ногтями по линии волос, пересекающей его живот, снова и снова, пока не убеждается, что возбужденный член, лежащий полу-твердым вдоль его бедра, не опадает. Когда зеркало запотевает от поднимающегося пара, он становится под струю и втягивает воздух, когда вода бьет по нему. На этот раз ему гораздо легче намылить руки и тщательно вымыться, одной рукой упираясь в кафельную стену, другой работая между бедрами. Он задыхается, когда смывает пену, и предвкушение заставляет его пальцы дрожать, как от кофеина, когда он выключает воду и выходит вытереться. Случайная вспышка памяти заставляет его приняться рыться в шкафчике под раковиной и вытащить на свет почти неиспользованный флакон смазки. Давно он не держал ее так близко — он и забыл, что спрятал ее там. Он сжимает ее в дрожащей руке и несет в спальню наверху. Он все еще местами влажный, но все равно растягивается на кровати, наплевав на то, как вода с мокрых кудрей пропитывают матрас и делает его холодным под шеей. Обогреватель работает, стены поскрипывают, и под теплым воздухом его соски твердеют, и он чувствует себя гораздо более готовым, чем в прошлый раз. Смазка согревается в его ладони. Он намазывает обе руки, не думая о беспорядке, и начинает двигать рукой, содрогаясь от горячего, влажного ощущения. Другую он опускает ниже и касается себя, кусая губу от того, как быстро усиливается ощущение. Он продолжает, пока его живот не напрягается и ноги сами не раздвигаются. Затем он вводит палец. Его спина отрывается от кровати. Ему тесно и неудобно, член истекает смазкой в руке. Он осторожно вытаскивает палец и снова вводит, и, услышав стон, который он сам из себя вырывает, поворачивает лицо к матрасу и начинает ритмично двигаться взад-вперед. Пот смешивается с водой, и локоны неприятно липнут ко лбу. Он почти не расслабляется, когда вводит второй палец, и давление и жжение заставляют его стиснуть зубы. Ему приходится ввести третий палец одновременно с двумя другими, и смазка ощущается жидкой и липкой на коже — он чувствует себя чрезмерно полным и слегка больным даже на своих тонких пальцах, а мысль о больших пальцах — пальцах хирурга, художника, музыканта — резко приближает его к оргазму. Он дрочит, пока не почувствует сухость и боль, но не может достичь разрядки, даже когда вспоминает, как его крепко держали. Он пытается проникнуть глубже, но от такого угола кошмарно болит запястье, поэтому он переворачивается на живот и делает это в таком положении. Он представляет это ощущение и достигает пика так резко, что матрас не глушит его крик. Уилл сидит в задней части венгерской пекарни с открытым ноутбуком и остатками нескольких съеденных маковых хоманташей на столе перед ним. На Манхэттене на двадцать градусов холоднее, чем дома, и уже лежит фут снега — он будет рад уехать завтра, когда они закончат дела с полицией Нью-Йорка. Тем временем он редактирует материалы для лекции на понедельник, презентацию о серийном убийце из Санта-Фе, который оформлял убийства как нападения койотов, и терпит чужие вороватые взгляды на фотографии разбросанных внутренностей на экране. Беспорядок убийств напоминает Уиллу об Оккокване, и о том, что он сказал Ганнибалу в тот день на их пикнике. Все, что Уилл видел и совершал по своей работе, сделало мысли о собственной смерти в значительной степени тривиальными — он знает, что предпочел бы, если бы мог выбрать, но что угодно было бы лучше Оккоквана. Хоббс был бы предпочтительнее Оккоквана. По крайней мере, Хоббс поступил бы с ним «правильно», использовал бы его для своих замыслов. Оккокван оставил бы его в месиве мяса и крови, в котором и убил. Невольно Уилл думает о том, что Ганнибал мог бы сделать с его мясом и кровью. Ганнибал кормил его такими кусками, о существовании которых он даже не слышал, готовил ужины из костного мозга, органов и частей тела, выходящих за пределы знаний Уилла. Он, вероятно, мог бы превратить пропитанные алкоголем внутренности Уилла и жесткие мышцы в мечту гурмана, хотя он слишком тщательно следит за диетой, чтобы когда-нибудь съесть самого Уилла. Уилл потрясен собственным разочарованием от этой мысли. Он заказывает еще кофе и продолжает редактировать.