Тишина бездуховная

Перевесь подальше ключи,

Адрес поменяй, поменяй…

А теперь подольше молчи –

Это для меня. ©

Арсений любит придумывать многослойные загадки, искренне развлекается, лепя глупенькие стикеры на сториз и составляя, ну конечно же, хэштеги. Он чутко настроен на игру слов, что на свою, что на чужую. Пусть длинные тексты или монологи вслух даются ему нелегко — его постоянно куда-то уводит — но в кратких этюдах ему почти нет равных. Хотя и на эмоции он не скуп, и легко может воспламениться и даже обидеться в ответ на чужие строчки или фразы, и попереть в ответ уже как оскорбленный танк. Те, кто знают Арсения издалека, знают именно эти его стороны — хитрость, мудреность. Умение использовать слова, как стену и как рикошет. Ранимость. У большинства и нет другой возможности: они видят, как Арсений говорит что-то со сцены, под камерами или из телеграмных кружочков, как он пишет что-то в инстаграме или — искаженно — как передают его речь в интервью другие люди. Но так или иначе, люди видят слова, и лишь вторым слоем то, что эти слова обрамляет — взгляды, жесты, мимика, игра телом. В основе все равно прежде всего лежит что-то вербальное. Они не подозревают, как много в этом человеке другого. Как важно ему почувствовать чужое прикосновение. Чужую тяжесть. Зарыться носом в шею, вдохнуть тепло. Ощутить кольцо пальцев на своем запястье. Вздрогнуть, когда проведут рукой по спине. Изогнуться, когда захватят в плен мизинчик на ноге. Это все касается, конечно, не только интимного. Всех новых и старых людей в пространстве вокруг себя Арсений мониторит, как лиса, выглядывающая из норы. Изучает их повадки, подстраивает повадки собственные, вынюхивает и предсказывает движения и настроения. Что-то полагается ему, как наблюдательному актеру, а что-то — собственное, без пометок на полях. Он король невербального, рыба в океане полунамеков и недовзглядов. Он дышит этим, гораздо больше, чем сухими словами. И иногда ему нужно просто ощущать. Молча. Антон входит в квартиру — Арсений прежде всего запускает руки под его худи, нетерпеливо поднимая все слои ткани, обнимает не поверх одежды, а под ней — чтобы почувствовать нежные бока. Вот и сейчас. — Свербит? — грубовато спрашивает Антон. Арсений щекочет его подушечками пальцев, и Антона кособочит, как морскую актинию — щекотно, — ну, ну. Дурной. Не балуйся. Арсений жмурится — ему совсем, совсем не хочется сейчас говорить. Он гладит теплые бока уже открытыми ладонями — натерпелся весь день без контакта, и теперь получает свое. Иногда у него к Антону просто нежность. Иногда злость, тоже бывает. Сегодня — нетерпение и — да, свербит. — Дай я руки хоть помою, — Антон уходит в ванную, но Арсений не пускает его одного — муреной скользит вслед, обвивается вокруг, волнообразно притираясь, жарко дыша под ухом, куда дотягивается. Помогает мыть руки, водит мылом по пальцам и скользит следом мокрыми своими. Рукава худи темнеют, тяжелеют. Арсений дергает молнию — снимай, мол, чего уж теперь. Худи оседает на пол мягким мешком. Антон наскоро вытирает руки полотенцем, кося взглядом на Арсения — проверяя, как он там чего. Арсений трется небритой щекой, чешет через рубашку его плечо своей щетиной. Не глядя, тоже вытирает руки тем же полотенцем. Аккуратности в движениях у обоих все меньше, возможно, где-то на их пальцах осталось мыло. Главное, не выяснить это опытным путем, на слизистых. Край рта ползет вверх — Антон чувствует твердое, прижатое к его ноге сзади. — Уже?.. Арсений кусает его за плечо, где только что терся. Прихватывает покрепче, тянет, чтобы знал, как издеваться и мучить. Хотя как издеваться и мучить Антон знает и так. — Ну идем, кусачка, — Антон смеется по-доброму, морщинки ползут от уголков глаз. Рукой хватает, однако, под руку крепко, пока ведет в комнату. Арсений от этой крепости хватки на своем локте слабеет коленями, будто заново узнает, что так бывает. Мычит тихонько, коротко, но Антон все равно слышит. Сажает его на диван, опускается на колени перед ним, обнимает за талию, снизу смотрит глазами своими ласковыми. — Давно тебя кроет? Арсений не знает. Часа два? Три? Что-то надумалось в голове, что-то разогналось по крови, и мучительно хочется трахаться вот уже целую вечность — вот что — какие там три часа. — Молодец, что дождался меня. Лучший, Арс. Похвала невыносима. Головка упирается в ткань штанов изнутри. Хочется, чтобы уже достали и погладили, ну давай же, ну, Шаст?!.. Антон, слава богам, деловито спускает с него треники и откидывает в сторону. Арсений остается в носках и в майке-алкоголичке — блядство редкостное, безвкусица полная, сейчас он умрет нахуй от перевозбуждения. Антон мог бы сделать ему поудобнее — поставить его ноги на пол или позволить себя ими обхватить — нет, сука, решительно раздвигает, сгибает и заставляет пятками упереться в диван, как лягушечку. Да, растяжка позволяет. Но так сидеть стыдно, свет в квартире весь включен, а еще — блядство редкостное, безвкусица полная, сейчас он умрет нахуй от перевозбуждения. У Арсения закатываются глаза, а еще он пачкает диван прозрачной ниточкой. Антон разглядывает его член, как будто раньше ничего столь достойного и не видел в своей жизни. Потом переключает внимание на собственную ладонь, секунду явно соображает, не облизать ли для скорости самому, но потом передумывает и протягивает Арсению. — Рот открой. Спокойно говорит, почти мягко, но четко, словно на «Громком вопросе» инструкции раздает. Достаточно безапеляционно. Член Арсения дергается, окрепнув окончательно. Длинные красивые пальцы заполняют весь его рот, судя по ощущениям. Гладят язык, щекочут щеки изнутри. Возбуждение от этого усиливается, мир окрашивается алым по контуру. Где-то на грани между тем, чтобы подавиться и кончить, Арсений старательно вылизывает то, что ему предоставили. Сфокусировав с трудом взгляд, смотрит на Антона — тот неотрывно следит за ним, радужка потемнела, взгляд тяжелый. Включился, значит. Не один Арсений теперь мучается. Коленки дергаются, пытаются свестись. Тяжелая ладонь приземляется на левую, решительно отводит ее в сторону. Сиди. Арсений бессильно ложится на спинку дивана, голова запрокидывается, пальцы оказываются еще глубже у него во рту. Антон привстает на коленях, не отпуская его, поступательными движениями изучает его рот, напористо и уверенно. Невозможная пошлятина. Именно то, что Арсению нравится. Если ему не дадут свести ноги, будут продолжать издеваться над его языком и так же жадно и ласково на это смотреть — долго он не продержится. Но у Антона есть идея получше. Отобрав пальцы, он, не медля, обхватывает ими покрасневший уже чужой член и сходу берет хорошую скорость. Арсений с всхлипом подкидывается, но Антонова другая рука все еще держит его за коленку, и ему ничего не остается, кроме как сидеть с раскинутыми ногами и принимать то, как Антон ему дрочит. Тот не жалеет его — быстро доводит до предоргазменного состояния, когда в ушах начинает шуметь, и ничего нет важнее этих сладких сигналов от головки прямиком в поджавшиеся яйца. Антон трет быстро и умело, прокручивая пальцем по тому невыносимому местечку на уздечке на каждом движении вверх… Пока все не обрывается. Арсений распахивает глаза, находит взгляд Антона и уставляется на него в немом отчаянии. Его член, брошенный, тяжело повисает в воздухе. — Колени шире раздвинь. Он делает, как велено, хотя уверен, что глаза его сейчас мечут молнии. Прибить бы этого негодяя, пнуть бы пяткой прямо в нос его дурацкий, но нет, тогда не выпросишь ласку, а ведь так ужасно хочется еще. Антон гладит его легонько по мошонке, облизывается. Арсений задерживает дыхание — — Теперь сам. Что еще выдумал? Ладно. Оказывается, его руки были подсунуты под тело как-то довольно нелепо. Ладонь слегка пульсирует, когда он обхватывает ей сам себя, чувствуется слегка онемевшей, и от этого ощущения только интенсивнее, как в подростковых экспериментах. Но надо ее облизать тоже. Он делает ладонь настолько мокрой, насколько получается, и возвращает на член. — Не торопись, помедленнее, — осаживает его Антон и приземляет руку на правую его коленку тоже, держа Арсения теперь за обе — подчеркнуто раскрытым. Майка Арсения намокла от пота и задирается на животе, левый носок сбился, зрелище, наверное, то еще. Антон снова привстает на коленях и вдумчиво, как следует целует его меж ключиц, а потом в мокрое горло, прямо туда, где бешено бьется пульс. Садится обратно, кивает, — давай-давай. И смотрит. Арсений заполошно дышит, рука его медленно движется по члену, стараясь сжаться послаще на головке, считерить. Антон цокает языком. Арсений видит, какой палаткой натянулись его собственные штаны. Правую его ногу снова отпускают. Антон пальцами ныряет под ноющие от напряжения чужие яйца. В глазах Антона немой вопрос, мол, можно? Арсений смотрит в ответ дерзко, не дает никакой реакции, не дергает головой ни на миллиметр, но от него это — самый понятный ответ. Средний и указательный палец въезжают в него вместе. Без смазки тянет по краям, но так в чем-то даже интимнее. Как будто совсем что-то запретное происходит, а Арсений запретное любит. Он загнут в букву зю, но Антон все равно без труда находит в нем то, что ищет, и нервы взрываются перченым удовольствием. Арсений в голос стонет, даже, можно было бы назвать это «голосит», ему уже не важно, потому что остро, неудобно, очень хорошо. Собственная рука ускоряется. — Арс, — разрезает воздух комнаты суровое, — отпусти. Хочется взбрыкнуть, зашипеть, выругаться. Арсений и шипит, раздраженно, как большая горная кошка. Кусает губу до болючего, смотрит гневно. Руку убирает. Антон нежит взглядом: — Молодец, Арс. Арсений пытается не задохнуться, раствориться только в одной теперь оставшейся стимуляции — кроме взгляда, конечно. А стимуляция не то, что хиленькая. Как Антон настойчиво впихивался к нему в рот, теми же движениями он действует теперь снизу. А может… Арсений облизывается, не знает, как попросить. — Чего ты? Он приоткрывает рот. Высовывает язык. Смотрится, наверное, жалко, лучше бы словами — но Антон совсем темнеет взглядом. Понимает. — Ложись-ка на диван. Нет, животом. Сползай на пол ко мне. Арсений не знает уже, куда его тянут и зачем, но послушно слезает и укладывается грудью и животом на диван, коленями стоя теперь на ковре, как Антон. Руки бесцельно ищут, шарят сзади, и Антон не подводит — прижимается к нему своим горячим и тяжелым телом, вдавливая Арсения в нагретую поверхность. Арсений слышит, как он еще раз облизывает пальцы — бесстыдство — и они снова пропихиваются в него, цепляя и раздражая края приятным, сука, раздражением. Возможно, Арсений немножко мазохист. — Открывай рот, Арс. Да, действительно, понял. Арсений поворачивает голову налево и размыкает губы. Пальцы другой руки незамедлительно проскальзывают внутрь, и если бы Арсений видел сейчас горизонт, то он бы точно накренился в его глазах. Слишком долго Антон держит его на грани, это невыносимо, внизу пульсирует уже все, даже мышцы пресса, за что Антон такой жестокий? За что такой… Синхронизация толчков снизу и сверху сводит его с ума. У него правда сейчас отлетит что-то в голове — вероятнее всего, крыша. Диван уже из-за него весь мокрый. Смазки натекло — полный пиздец, сколько. Вокруг рта тоже все размазано. — Ша-а-аст, — впервые за вечер вырывается из него, и то сквозь чужие пальцы, почти нечленораздельно, — а-а-а… — Да, Арс, — Антон пыхтит, видно, ему самому уже трудно, — да, да. Ты близко? — У-у-у… Антон вытаскивает пальцы, снова останавливая все перед самым пиком, и Арсений сейчас расплачется. Честное слово, колет соленым в углах глаз, а может, уже и течет что-то, добавляя к общему безобразию. — Нет, — стонет он, выгибаясь и притираясь к Антону с ума теперь сошедшей кошкой, — нет, нет, дай еще… — Руки убери за спину. — Ч-что? Антон помогает ему закинуть руки назад и укладывает их на поясницу. Обхватывает Арсения за запястья своими пальцами, точно наручниками, и крепко сжимает. Он помнит, все он всегда помнит, это же слабое место Арсения. Как будто не хватало всего и так. Как будто обязательно было довести его до полного исступления. Заломанный, возбужденный сверх всякой меры, выгнутый, он смотрит из-под взмокшей челки назад почти несчастно — ну что ты еще удумал? Антон опускает взгляд, и Арсений понимает, что. Неприлично-громадный язык ввинчивается в него. Антон знает, что делает. Арсений не знает, скулит он, плачет, или что это за звук. Ему попеременно кажется, что этого слишком теперь мало, чтобы кончить, и что этого, наоборот, слишком много. Плечи ломит, руки вывернуты, запястья сжаты в чужой железной хватке, лицо Арсения елозит по обивке, а член беспомощно тычется в воздух. По самой чувствительной сейчас точке движется скользкий язык, лаская раздраженное и раздражая еще сильнее. Антон его не отпустит. Антон изведет его этой пыткой, замучает до беспамятства. Он не отпустит. Арсений не знает, от чего кончает — от того, как Антон его вылизывает, или от того, как держит. Едва он дергается с первым выплеском, Антон отпускает руки и переворачивает его на спину. Арсений оседает было на пол, но его бедра подкидываются сами собой в спазме. Рот мгновенно склонившегося Антона безошибочно накрывает арсеньевский член, ловя последние белые капли. Антон втягивает щеки, сминает в ладони упругую мошонку, продлевает этот выстраданный оргазм, лаская напряженную уздечку. Арсений мычит, дергает ногами, старается уйти от прикосновений, потому что ощущения слишком зашкаливают, но Антон не дает и этого. Он продолжает нещадно порхать языком под головкой, параллельно создавая ртом сладкий вакуум. Внутри Арсения вновь оказываются пальцы, они быстро гладят его простату, переводя раздраженное состояние в состояние перестимулированное. Это не боль, это что-то запредельно острое, не поддающееся описанию, но доводящее возбуждение до черных пятен перед глазами. Арсений впивается в плечи Антона, наверняка оставляя там синяки, кричит, гнется, выкручивается, но никто не дает ему пощады, и второй подряд сокрушительный оргазм настигает его, кажется, сухим. Арсений не знает — его почти вырубает. Как сквозь пелену он видит, что Антон сует руку в собственные штаны и в несколько движений доводит до разрядки и себя и падает сверху, обнимая Арсения обеими руками и окончательно склеивая их тела. Омерзительно. Арсений улыбается и прикрывает глаза. Позже, вечером, к нему вернется желание разговаривать, вербализовать планы и доносить свои извилистые идеи до самого благодарного слушателя в жизни Арсения — пользуясь чем-то помимо жалкого выкрикивания его имени. Но сейчас Арсений просто хочет еще немного молча полежать в обнимку. Fin