Палата №4

Пациент №1535 Это был длинный проход между палатами, похожий на слияние больничного и тюремного коридоров. От СИЗО это место отличалось разве что стойким запахом лекарств и более «дружелюбным» оттенком краски. В тюрьме стены поглощали свет и создавали мрачную атмосферу тесного опасного пространства, где из-за каждого угла на тебя могли выпрыгнуть, схватить и приставить заточку к горлу. Тут же чувствовалась смертная тоска, вызванная выкрученной на максимум фальшивостью. Нежно-бежевые стены должны были создавать атмосферу уюта, но паутинки трещин, под которыми в местах особо крупных сколов виднелся холодный бетон, напоминали – это лишь ширма. Тут тебе вряд ли помогут так, как должны. Просто сделают вид, что это не очередное место твоего заключения, где ты подгниешь внутри и снаружи. В тюрьме этого хотя бы не скрывали, с ней все было понятно. Я знал, как там жить. Нет – выживать. Знал, как входить в хату, знал, как правильно отвечать на вопросы и как их правильно задавать самому, знал природу этого места и его устои. Спасибо отцу, который меня всему этому научил. Вряд ли он думал, что эти знания однажды пригодятся его сыну. А может, наоборот, догадывался, что рано или поздно я пойду по его стопам, и готовил заранее. Тем не менее теперь все это было бесполезно – спустя всего три месяца отсидки в СИЗО меня перевели сюда. Полное название – психиатрическая больница специализированного типа с интенсивным наблюдением. Если по-человечески – психушка для преступников. Очень многообещающе, сказал бы я, если бы знал, что это место может мне «пообещать». Но я, наоборот, не имел никакого понятия, как тут все устроено. Я лишь надеялся, что это место отличается от тюрьмы тем, что тебя не только пиздят дубинками за провинности, но и лечат. Если здесь не развиты культура нелегальных передачек и подпольная валюта, то без сигарет я снова кого-нибудь убью. Хотя Бяша не зря всегда говорил, что я как таракан: «Даже после ядерной войны выживешь, на». Так что сам установлю здесь свои правила, если понадобится. Итак, меня уже обшмонали, но с собой, кроме пары маек и спортивок, у меня ничего и не было, и повели в палату, полагаю. Наручники пока не сняли. Слева шел местный то ли охранник, то ли медбрат – широкий коренастый лысый мужик в робе медика, а справа – тюремный сопровождающий, который вез меня сюда от самого СИЗО. Он придерживал меня за локоть – несильно, но хотелось дернуть рукой, чтобы смахнуть это касание, как назойливую муху. По пути я озирался по сторонам, но без особого интереса. Не вчитывался в информационные плакаты и вдохновляющие вывески на стенах, не заострял внимание на проходивших мимо медбратов и даже не заглядывал в проемы палат. Витал в облаках, пока из-за угла не вырулил главврач. – О, уже? Я ждал позже, – сказал он растерянно, когда поднял глаза от каких-то бумажек и увидел моего сопровождающего из СИЗО. Они обменялись кивками, пока я рассматривал врача. Было сложно сказать, сколько ему лет. Вроде не больше тридцати пяти, но к такому возрасту главврачами не становятся, да и на висках уже видно пару полос проседи, а в уголках глаз – характерные морщинки. Этот мужик мне сразу не понравился, потому что не отличался своей фальшивостью от места, в котором находился; пытался выглядеть, как столичный или киношный доктор, будто не стоял сейчас в коридорах задрипанной психушки где-то на отшибе страны. Посмотрите на него – волосы назад зачесаны, уложены, спинка прямая, взгляд свысока, а выбрит-то гладко-гладко! Только вот потемнение кожи из-за постоянной забритости все равно создавало ощущение легкой щетины. Весь этот напускной лоск только отталкивал, а чисто выстиранный, но уже потертый медицинский халат не вызывал доверия. Врач пробежался по мне глазами, задержался на щеке, где розовел шрам, и снова уронил взгляд в бумаги. Полистал папочку, вероятно, с моим личным делом, хмыкнул и посмотрел на местного охранника. – Давай в четвертую, к Петрову, – скомандовал и тут же развернулся, затопав начищенными ботинками по коридору в сторону регистратуры. Мужик справа от меня положил руку на плечо и кивнул вперед, как бы намекая, что пора снова шевелить поршнями. Я мимолетно вздохнул носом и побрел дальше, ерзая запястьями в наручниках. Четвертая палата располагалась в конце коридора, прямо возле небольшой рекреации с окном и двумя креслами, обивка которых кое-где была прожжена и порвана, будто ножом. Между кресел стояло засохшее и неизвестное мне растение в большом горшке. Тоска. Охранник психушки отодвинул меня плечом и прошел в палату, двери в которой попросту не было – лишь голый дверной проем. Я шагнул следом и оказался в небольшой комнате с двумя кроватями. Та, что у левой стены – заправлена и без единой складки. Та, что у правой – такая же, но наличие наволочки на подушке выдает, что здесь кто-то обитает, да и к тому же стена изрисована множеством рисунков. Некоторые из них красочные и цветные, некоторые тусклые и черные, выполненные обычным угольным грифелем. Удивительно, что здесь такое позволяют. В СИЗО или тюрьме набутылили бы за порчу стен. Не потому что стены такие распиздатые, а просто ради «воспитательных мер». Хотя в тюрьме такой дурью никто не занимается. Я не особо стал зацикливать внимание на всех этих творениях, лишь скользнул взглядом по морде лисицы возле изголовья и снова посмотрел на левую часть палаты. Ибо, вероятно, именно тут будет моя территория. Возле кровати стояла голая и слегка облупленная по уголкам тумбочка и… ну и все, в общем-то. Не густо, но и не пусто. Не так уж и плохо, кстати. Разве что расстояние между койками маловато – не более двух с половиной метров. Надо опробовать матрас, и если он окажется хоть на процент мягче СИЗО-шного, то жить я буду в шоколаде. Пока я обо всем этом думал и предавался влажным мечтам о новом месте проживания, охранник психушки прошел к тумбочке и достал оттуда комплект постельного белья. Он кинул его на кровать поверх покрывала и поставил рядом спортивную сумку, из которой начал доставать мой скудный гардероб. – Носить можешь свое, только стирай вовремя, – бесцветным голосом сказал мужик, осматривая каждую мою вещь на предмет чего-то подозрительного. Меня эта новость порадовала, ибо от той же тюремной робы у меня создавалось еще большее ощущение запертости. В своих спортивках роднее будет. Охранник продолжал вытаскивать одежду и откладывать ее на край кровати, отчего вскоре там образовалась неаккуратная кучка. Прежде чем закончить, мужик вытянул из спортивок шнурок, который обычно держал штаны на тазу, и сунул себе в карман. Я усмехнулся носом – на шнурке от спортивок вешаться я не собирался, но правила есть правила. Закончив с одеждой, охранник повесил пустую сумку на плечо и кивнул сопровождающему. После этого меня, наконец, избавили от наручников. – Ну все, Пятифанов, будь умницей, – с сарказмом протянул сопровождающий и расплылся в мерзопакостной улыбке. Я скопировал этот жест и ничего не ответил. Он покинул палату, а я остался наедине с лысым. – Сейчас все на обеде, так что сиди и жди. Валерий Александрович подойдет, как освободится. Я подавил порыв спросить, кто такой нахуй Валерий Александрович, и просто кивнул. Хотелось поскорее остаться в одиночестве, еще раз осмотреться и покумекать о дальнейших планах. Охранник в последний раз смерил меня взглядом, будто размышляя, не протащил ли я заточку в жопе (хотя ранее я был проверен уже вдоль и поперек). – Веди себя тихо, – скомандовал он и вышел в коридор. Я остался в тишине. Немного постояв и попялив в окно, рассматривая узор решетки и следы первого сентябрьского дождя на стекле, я прошелся по палате. В правом от входа углу я заметил толчок – скромный и старый унитаз, но вот в чем было его отличие от тюремного, так это в том, что он керамический, а не металлический. Похоже, здесь не допускают мысль о том, что пациент может разбить бачок и заныкать себе обломок острия. И пусть я не собирался никого пырять – по крайней мере пока что, – эта мысль меня обрадовала. Не перспективой чьего-то ранения, нет. Просто пока все указывало на то, что правила здесь не такие жесткие, как на зоне. А еще толчок был отгорожен от кроватей полутораметровой бетонной перегородкой. Ахуеть, то есть не нужно срать и ссать на виду у своего сокамерника? Да здесь вообще курорт! Дальше я прошагал вдоль своей кровати, проигнорировал постельное белье – с этим разберусь позже – и уселся на краешек. Чуть-чуть подпрыгнул, проверяя пружинистость матраса. Не пуховые перины, но и не дубовая шконка, как в СИЗО, так что я остался доволен. Встав, я заглянул в тумбочку. Как и ожидалось – пусто, только комки пыли по углам. А потом решил пошарить по территории соседа, раз уж мне представилась такая возможность. Пройдя к его кровати, я чуть более внимательно рассмотрел рисунки на стене. Было похоже на мешанину разных образов, которые налеплялись друг на друга, переплетались и почти сливались воедино в некоторых местах. Какие-то животные, вытянутые линии, похожие на деревья и ветви, красные вкрапления. Словно глаза зверей смотрят из лесной чащи. И все это хуйдожество распласталось почти до потолка. «Да меня поселили с каким-то психом…» – подумал я и тут же приподнял уголок губ, внутренне смеясь над подобной мыслью. На секунду забыл, что в данном учреждении психи – все. Ну, кроме меня, конечно. Я отвлекся от порисулек соседа и направился к его тумбочке, на которой лежала стопка книг. – «Грозовой перевал», «Джейн Эйр», «Портрет Дориана Грея», «Над пропастью во ржи», – читал я беззвучно одними губами названия с обложек. Боже, да что за сентиментальная пиздёнка тут живет? Я открыл и потряс каждую из книг в надежде, что оттуда выпадет заначка, но было пусто. Заглянул внутрь тумбочки, но на полках лежали только блокноты и упаковки цветных и черных мелков – похоже, карандаши тут запрещены. И хорошо. Не хотелось бы ночью проснуться с грифелем в горле. Ну а что? Вдруг мой сосед настоящий шизоид. Хотя я подозревал, что меня определили в отделение менее опасных и неконтролируемых. При перевозке из СИЗО меня не особо посвятили в курс дела. Прошмонав полки, я также не нашел ничего интересного. Сунул руку под матрас и нащупал что-то бумажное, а после вытащил из недр кровати смятую тетрадку. Я ее пролистал, понял, что это дневник, и захлопнул. Душевные терзания других людей, а уж тем более психов, мое сердце не колышут. Короче, ничего интересного. То ли тут все-таки очень строго, то ли у этого парня реально нет никаких заначек или запрещенки. На свою постель я вернулся ни с чем. Вздохнув, я откинулся назад и уперся затылком в стену. Очень хотелось курить, и я с нетерпением ждал, когда уже можно будет ознакомиться с местным населением, чтобы разузнать, как тут достать сигареты. От нервов я снова тряс ногой и чесал шрам на щеке, который грубел с каждым днем все больше и больше. Пациент №369 После обеда я всегда чувствовал себя гораздо более измотанным, чем после прогулок или сеансов у Валерия Александровича. Все бы отдал за то, чтобы не совать в себя каждый день куски еды, лишь бы банально функционировать. Валера (интересно, это странно, что в мыслях я называю своего лечащего врача таким образом?) говорит мне, чтобы я ел даже через силу, иначе таблетки не будут усваиваться. Если бы он только знал, что я уже два года их не принимаю… Но я все равно ем, нужно вести себя хорошо и тихо. Я широко зевнул по пути в палату и уже представлял, как отрублюсь до момента групповой терапии, но что-то неприятно скребло в груди. Какой-то зарождающийся комок тревоги, будто что-то не так. И я понял, что не так. Точнее, кто. Замерев в проеме палаты, я таращился на своего нового соседа. Черт, черт, черт, откуда он? Парень, примерно моего возраста, может, на год или два старше. Волосы короткие и топорщатся в разные стороны – похоже, недавно их брили и теперь они отрастают. Сразу после тюрьмы? Я, поддавшись нервозности, сунул руку в волосы на затылке и стал пытаться намотать их на палец. Почему, ну почему меня не предупредили?! Я продолжил рассматривать парня, едва дыша. Похоже, он меня еще не заметил, потому что продолжал сидеть в полулежачем положении и смотрел в окно. Черты лица грубые, как у настоящего бандита или гопника. Это плохо. Интересно, долго ли он пробыл в тюрьме, прежде чем его определили сюда? Я не психиатр, но чувствую, что этому человеку тут не место, вряд ли он болен. Мой взгляд скользнул по его профилю, очертил острую скулу и остановился на шраме. Еще розоватый рубец тянулся от низа челюсти до середины щеки, размер примерно пять сантиметров, давность – месяца три-четыре. Откуда? Поножовщина? Парень меня все-таки заметил и повернул голову в мою сторону. Похоже, я слишком громко задышал, чувствуя нехватку воздуха. В момент стало очень тесно от мысли, что мой досуг, сон, туалет, да все, чем я занимался в палате, теперь будет нарушено чужаком. Я взял себя в руки и вдохнул поглубже, задерживая дыхание и успокаиваясь. – О! Привет, сосед, – парень растянул губы в улыбке, отчего шрам на щеке поплыл и исказился, и сел прямее, – Меня Ромка зовут, – он протянул руку для рукопожатия, не вставая. Я медленно выпустил воздух через нос, стараясь сделать это беззвучно, но все равно получилось со свистом. Немного успокоился, но тут же зацепился взглядом за кровать, покрывало на которой было немного смято. Совершенно не так, как я оставлял. Буквально в три нервных шага я оказался возле койки, проигнорировав протянутую мне руку. – Ты трогал мои вещи? – вопрос прозвучал чуть более обвиняюще и истерично, чем планировалось. Рома в ответ на это недовольно фыркнул и протянул тоном, потерявшим – пусть и напускную – вежливость: – Ниче я не трогал. Больно надо, блять. Врет. Врет, как дышит! Я залез под матрас, достал дневник и прижал его к груди обеими руками, будто это было самое ценное, что я имел в стенах этого здания. Собственно, так и было. Я посмотрел на тумбочку, книги тоже лежали не так ровно, как было до этого. Вот же урод. Я обернулся и стрельнул в Рому злобным взглядом, уже понимая, что мы не поладим. Он же, в свою очередь, снова распластался по кровати, как сопля по стене, и смотрел куда-то в сторону скучающим взглядом. Я бы, может, хотел поругаться, но сил просто не было. В мыслях я постарался убедить себя, что если этот Рома и прочитал что-то из дневника, то это его проблемы, ибо вещи там описаны не самые приятные. А уж держать лицо или какой-то образ перед новым соседом мне не хотелось. Это меня немного успокоило, так что я сел на кровать и сунул дневник под подушку. Надо подумать, куда теперь я его буду прятать… Нет, я так не смогу! Мне нужно его уничтожить. В смысле, дневник, не Рому. Повисла давящая тишина, только из коридора доносился тихий гул пациентов, разбредающихся по своим палатам. Я подтянул ноги к груди и положил голову на колени, посматривая на Рому исподлобья. Он больше не пытался со мной заговорить, ну и хорошо. Видок у него, конечно, колоритный. Будто вылез из российского сериала про деревню и колхоз, которые обычно крутят вечером по телевизору. Ненавижу эти сериалы. Когда мы только переехали в поселок, я таких парней в школе обходил стороной. И, видимо, не зря, раз один из подобных попал в место не столь отдаленное. Интересно, за что его сюда отправили?.. Каннибализм, некрофилия, расчлененка? Хотя нет, после таких преступлений отправляют сначала в соседнее крыло – где содержатся особо опасные и невменяемые. И только потом, спустя какое-то время при условии хорошего поведения и отсутствия обострений, можно перебраться сюда. Уж я-то не понаслышке знаю о правилах этого места. Что ж, если Рому отправили сразу сюда – а я почему-то уверен на все сто, что тяжелое отделение он миновал, – может, он не так уж и опасен и я зря переживаю? – Тук-тук, – знакомый голос послышался со стороны входа. Мы с Ромой одновременно перевели взгляд на дверной проем, в котором стоял Валерий Александрович. На его лице красовалась фирменная светлая улыбка, от которой мне сейчас стало спокойнее и теплее. Жаль, адресована она была не мне, – Роман… Степанович, да? Прошу простить, что не познакомились должным образом, – он сделал шаг к кровати Ромки, – Меня зовут Рихтер Валерий Александрович, я буду твоим лечащим врачом. Валерий Александрович протянул Роме руку, тот смерил ее недоверчивым и почти презрительным взглядом, но все-таки пожал. Пожал, даже не встав в знак уважения. Я продолжал сидеть тихо, но от этой вопиющей наглости чуть не фыркнул вслух. Однако сам Валерий Александрович будто и не заметил этого пренебрежительного жеста. Он вообще очень хорошо умел абстрагироваться от деструктивного поведения пациентов. Я видел, как люди в припадке кидались на него с кулаками, в попытке самоубийства глотали таблетки и затем поливали его рвотой из-за передоза, осыпа́ли такими ругательствами и оскорблениями, от которых становилось физически плохо. А ему все ни по чем. Всегда собран и бдителен. Помню, как год назад один парень в период обострения пытался перегрызть себе вены на запястье прямо во время вечернего просмотра телевизора. Шумихи тогда было много, и мне стало любопытно, отчего я выполз из палаты и выглянул из коридора в общий холл. К тому моменту санитары уже связали буйного и тащили его в сторону медпункта, а Валерий Александрович стоял посередине холла взъерошенный и сжимал в руке пустой шприц от транквилизатора. Помню так, будто это было вчера: он обернулся, пригладил свои волосы и растянул губы в привычной улыбке, произнося: – Возвращайся в палату, Антош. Все хорошо. И если бы не сбитое от борьбы дыхание и следы крови на лице, руках и халате, нельзя было бы сказать, что что-то и правда произошло. Тогда я подумал, что вот он – настоящий мужчина. – И так как ты здесь новенький, на групповую терапию тебе рановато, – я услышал эту фразу сквозь пелену мыслей и встряхнул головой, понимая, что пропустил добрую часть разговора, – Сначала тебе нужно адаптироваться: принимать лекарства, привыкать к расписанию… – Че за лекарства? – небрежно бросил Рома, вытягивая шею, будто с кровати он мог разглядеть что-то во врачебных бумагах, закрепленных на пластиковом планшете в руках Валерия. – Пока ничего серьезного. Базовые средства от тревоги и депрессии. А когда поставим диагноз, может быть, скорректируем план лечения, – это была стандартная фраза, после которой, как правило, все шло наперекосяк. Я не сомневался в компетентности Валерия Александровича и его назначениях, но я сомневался в финансировании клиники, которого просто не хватало на разнообразные и качественные препараты. Именно поэтому многие пациенты здесь не лечились, а скорее «затормаживались» и теряли какую-либо индивидуальность. Поэтому свои таблетки я пить бросил. Овощем я становиться не хотел, даже если бы это помогло избавиться от мыслей, голосов и образов в голове, – Кстати, о диагнозе, – Валерий шлепнул планшетом по ладони, – Надеюсь, ты не против начать терапию прямо сейчас. Проведем пробный прием? Повисло короткое молчание. Рома смотрел на Валерия Александровича, тот смотрел на Рому, а я смотрел то на одного, то на другого. – Ну, погнали, хули. От этого ответа я чуть на бок не завалился. Вот же беспечный человек, которому, кажется, вообще было наплевать на то, где он оказался и что с ним здесь будет происходить! Я вспомнил свой первый день здесь и содрогнулся. Хотя это место оказалось явно лучше того, куда меня определили до момента моего шестнадцатилетия. Здесь ощущается хоть какая-то помощь. Не желая погружаться в воспоминания о детстве, я сунул руку под подушку и коснулся пальцами страниц дневника, отвлекая себя… и даже не заметил, что Валерий Александрович и Рома уже вышли из палаты, а я остался один. Пациент №1535 Главврач в общении оказался еще хуже и фальшивее, чем он мне показался на первый взгляд тогда, в коридоре. Прием длился всего полчаса, но уже спустя пять минут я почувствовал себя отвратительно. У Саныча была мерзопакостная привычка: во время разговора сохранять на лице оттенок улыбки, отчего у меня во рту все время становилось приторно-сладко. Слишком уж добрую атмосферу он пытался создать вокруг меня. Будто перед ним не сидел осужденный за двойное убийство с отягчающими обстоятельствами. Такая всепрощающая и понимающая матушка, которая тебя приголубит; будет холить и лелеять, каким бы отморозком ты ни был. Слава богу, моя мамка не такая. Мне досталась всего лишь алкоголичка. Суть приема я, кстати, так и не понял. Саныч задавал какие-то пустяковые вопросы типа «как ты себя чувствуешь?», «о чем думаешь?», «не тревожит ли тебя что-нибудь?» Я-то думал, он будет как следак в СИЗО – хлопнет по столу ладошкой и как заорет: «Рассказывай все, щенок!» Лучше бы так и было, я привык именно к такой среде. Ответы я давал односложные, но Саныч все равно что-то записывал себе в блокнот, отчего я все больше и больше ощущал себя подопытной крысой. После приема мне разрешили побродить и осмотреться. Бо́льшая часть пациентов сейчас была на групповой или трудовой терапиях, и если с первой все было понятно, то на второй я подзавис. Саныч объяснил, что это вид лечения, в котором применяется какое-либо хобби, и порекомендовал мне тоже заняться подобным. Когда я спросил, дадут ли мне напильник или паяльник, чтобы делать че-то руками, он отказал. Ну, я и послал его эту трудотерапию нахуй. Пока что не вслух послал, а про себя. Слишком рано барагозить, даже если очень хочется. Короче, в коридорах кроме медперсонала, преимущественно мужского, никого не было. И те все время косились на меня, будто вот-вот готовые схватить, если я начну буянить. Но я был вполне расслаблен, если не считать желания покурить. Тюрьма не хуй – сиди кайфуй, как грится. Даже если сейчас я не в тюрьме. Сунув руки в карманы спортивок, которые теперь, сука, сползают с жопы без шнурка, я пошел прямо по коридору наугад, не зная, куда меня этот коридор приведет. Теперь от нехуй делать я вглядывался в плакаты на стенах, но от слоганов на них становилось еще тошнотней, чем от разговора с Санычем. Я доковылял до какой-то арки, над которой висела мотивационная табличка с тремя вопросами. Внутренне я на них даже ответил. «Что я хочу?» – нахуяриться водкой. «Что я умею?» – крошить ебальники. «Что я могу предложить?» – хуй за щеку. Подавив машинальное желание сплюнуть на пол от негодования, я опустил голову вниз. Неужели подобное хоть кому-то может помочь? Разве что такой нюне, как мой белобрысый соседушка, имя которого я так и не узнал. Интересно, тут все такие, как он? Уже не терпится узнать. Шагнув через арку, я оказался в довольно просторном холле, который был оборудован, как зона отдыха или че-то такое. Несколько диванов и кресел в старую советскую клеточку, расположенных полукругом, напротив них – древний телевизор с торчащей сверху антенной. Рядом – полки с книгами, кассетами и дисками, возле окна – пару столов метр на метр и вразнобой придвинутые к ним стулья; на подоконнике лежат упаковки игральных карт и стоят груды коробок: с шашками, шахматами, нардами. Хорошо живут здешние заключенные, прям все есть. Я обошел комнату по кругу, рассматривая убранство, а потом наткнулся на информационную доску. Я остановил свое внимание на листке с расписанием. Подъем в семь утра, ага, прогулка в полдень, ага, просмотр телика с шести до девяти сорока, ага, отбой в десять, ага. Поразило, как много здесь дается на «личное время», аж два раза в день, в сумме почти пять часов. Пока что данное заведение смахивает на санаторий, разве что вместо галокамеры, кислородных коктейлей и обертывания в грязь – таблетки и терапия. И никакой работы, не то что в СИЗО. Далее я быстренько изучил правила посещения, а также запрещенные к передаче продукты и вещи. Чуть не взвыл, увидев в колонке «НЕЛЬЗЯ» слово «табак». Как раз к этому моменту со стороны коридора послышались шаги и голоса, по ощущениям, целой толпы. Судя по всему, всякие там «терапии» закончились. Я кабанчиком отошел к окну, встал возле подоконника, прислонившись спиной к стене, и стал наблюдать за аркой, через которую начали входить пациенты. Пока что моей целью было понаблюдать. Разговаривать и знакомиться с кем-то я не планировал, чтобы не наткнуться на какого-нибудь бесполезного психа или отсталого. Уже через пять минут холл наполнился примерно десятью пациентами. Все они были разные, начиная от возраста и заканчивая поведением. Пару мужиков я сразу исключил из списка возможных корешей – они выглядели ну уж слишком заторможенными. Шаркали по полу тапками, будто забыли, что при ходьбе нужно поднимать ноги, двигались вяло и словно на автомате. Еще чуть-чуть, и слюни со рта потекут. Один из толпы сразу уселся в кресло, сжался в комок и сунул голову между колен, да так и замер. Еще один стал ходить возле стены туда-сюда и трогать ее рукой, смотря в потолок. Цирк с конями, бля. Только трое парней не старше тридцати пяти кучкой прошли через холл и сели за один из столиков возле соседнего окна. Я наблюдал за ними искоса, оценивая степень осознанности. Действия обыкновенные, без придури, вполне осмысленные. Тот, что самый крупный и высокий из всей троицы, начал уверенно тасовать карты, двое других тихо о чем-то переговаривались. Я пытался навострить уши, но тот пацан, который сидел в кресле, вдруг начал довольно громко мычать, почти хныкать. Никто не обратил на это внимания. Похоже, конкретно для этого мудилы – это обычное поведение. Когда я отвлекся от этого психа и снова посмотрел на компашку «адекватных», то наткнулся на взгляд одного из них. Было сложно сказать, сколько этому парню лет. Что-то между двадцатью и сорока, потому что лицо вроде молодое, но с оттенком такой усталости, которая появляется только после какого-нибудь жизненного пиздеца. На это указывали синие круги под глазами, которые уже не похожи на те, что бывают от недосыпа, и ярко выраженные мимические морщины возле носа и рта. Но самый главный критерий, который я отметил для себя – глаза у парня ясные, а не стеклянные. Я выдержал его взгляд, как бы тоже показывая, что я без заморочек, а после он отвернулся и начал играть с кентами в карты. Я же оттолкнулся спиной от стены и направился в коридор, думая над тем, что нужно прибиться к этим парням в стайку.