Палата №4

Пациент №1535 Знакомиться первым с тем парнишкой мне не пришлось, так как спустя три дня, когда по расписанию подошло время прогулки, он сам со мной заговорил. С первых же слов я понял, что мы поладим. С ним я ощутил ту же расслабленность и легкость, что и с Бяшей, да и на вид он казался нормальным. Еще и зашел с козырей – позвал покурить! Я был готов расцеловать его в ту же секунду нахуй. Прогулка происходила внутри небольшого дворика, расположенного за зданием. Возле одинокого дерева в землю были вбиты ржавые скамейки, а сама территория, само собой, огорожена двухметровым забором с колючей проволокой. Вокруг клиники кольцом замкнулась таежная чаща. Но еще одно интересное местечко мне показал Ильдар – так, кстати, звали моего нового почти-кореша. Он провел меня к краю здания, где забор не прилегал прямо к углу, а создавал некоторый «закуток» возле небольшого облезлого кустарника. Я тут же заметил у стены множество окурков. – Так тут можно курить или нет? Я че-то так и не въехал, – спросил я, когда мы спрятались за углом. – Нельзя, – Ильдар вытащил из кармана рубашки пачку сиг. Я б не удивился, если бы она вспыхнула – так сильно я прожигал ее жадным взглядом. Он сунул сигу себе между губ и стал возиться со спичечным коробком, – Но персонал закрывает на это глаза. Естесна, они знают об этой «курилке»… – он сделал жест кавычек, а я мысленно торопил его, умоляя не отвлекаться на всякое и скорее подкуриться. Наконец, Ильдар поднес спичку к сиге, и я чуть не кончил от трескающегося звука поджигаемого табака, – …но предпочитают не вмешиваться, чтобы, типа, ни себя не нервировать, ни пациков. Я усмехнулся с такого сокращения слова «пациенты», которое уже успел пару раз услышать от Ильдара до этого, во время знакомства. Он выдохнул дым в сторону, а затем передал мне сигарету, которую я тут же принялся насасывать. Прикрыв глаза, я откинулся затылком на стену и едва ли не простонал от приятной тяжести и жжения в легких. – Главное не пропадать дольше пяти минут, чтобы наблюдающие не пришли проверять, так что особо не смакуй, – Ильдар потянулся обратно за сигаретой, – Звиняй, что одну на двоих. У нас с пацанами щас дефицит, типа. – С пацанами – это с кем? Ильдар выглянул за угол и поманил меня рукой, затем кивнул на трех парней, что сидели на лавке под деревом и спокойно переговаривались друг с другом. Двух из них я видел с Ильдаркой в свой первый день. Он указал пальцем сначала на одного: – С Максом, – затем на второго: – Серым, – и перевел палец на третьего, того самого, что тасовал карты пару дней назад, – И Коляном. – И че вы тут, типа, решалы? – в ответ на этот вопрос Ильдар усмехнулся и покачал головой. – Да нет. Просто сбились в кучу, так как одни из немногих, кто здесь находится без настоящего диагноза. Хотя… – он кинул еще один взгляд в сторону пацанов, – Коляна можно назвать решалой. Именно он больше всего запрещенки протаскивает, уж не знаю, как ему это удается. Он дольше всех из нас просидел в тюрьме, типа, прежде чем попасть сюда. Пять лет, что ли. Я хмыкнул и окинул Коляна еще одним взглядом, более внимательным. Он и правда выбивался из общего окружения больных и отсталых и источал энергетику зэка. Высокий и крепкий, с почти полностью побритой башкой, на костяшках пальцев правой руки я даже заметил партак, содержание которого мне было не разглядеть отсюда. Ладно, пахана я определил, теперь нужно было заслужить его доверие и одобрение. Потушив сигарету о стену, я откинул окурок в кустарник и хлопнул Ильдара по плечу. – Спасибо за курево. В долгу не останусь. – Да ладно, обращайся, – с улыбкой ответил он, после чего мы вышли из-за угла. Остаток прогулки мы разговаривали о том о сем, бродя кругами и пряча руки в карманах серых курток. Их здесь выдавали, как робу в СИЗО, отчего все гуляющие были похожи на одинаковые клубочки пыли, перекатываемые ветром по скудной территории дворика. Итак, что я успел понять за час разговора с Ильдаркой: пациентов в сумме здесь около тридцати, пять из них – я и команда Коляна – косят от пожизненного. Остальные, вроде как, реально больные. Как я и предполагал, в больнице есть два отделения – одно наше, а второе для особо тяжелых случаев, когда пацик совершенно невменяем и представляет опасность как для себя, так и для других. Находится оно в другом крыле, так что мы отделены друг от друга. У нас же по большей части амебные экземпляры, хотя некоторых периодически все равно клинит. Ильдар поведал мне пару интересных историй, в ответ на которые я мог только с удивлением присвистнуть. – Так и сколько времени надо, чтобы отсюда выбраться? – спросил я, когда до конца прогулки оставалось не более десяти минут. Мы снова отошли покурить, так что я старался напитаться табаком до следующего раза, который, наверное, будет уже нескоро. – У всех, типа, по-разному, – Ильдар пожал плечами и прикурил свою сигарету – в этот раз он расщедрился, и мы не стали курить одну на двоих, – Макс здесь вообще уже лет пятнадцать, но комиссия все никак не признает его вылечившимся. Хотя диагноз изначально липовый. – Че за комиссия? – Она проводится каждые полгода. Смотрят, типа, на твое состояние, изучают влияние лечения и тыры-пыры в жопе дыры. Но даже если врачи из комиссии скажут, что ты, типа, вылечился, то последнее слово за судом. И это решение занимает еще какое-то время, и далеко не всегда удовлетворительное. – Круговорот говна, короче, – заключил я, в задумчивости покусывая фильтр сигареты, – А ты тут долго? – Почти четыре года. До этого год в тюрьме. – Значит… – я прикинул в уме, вспоминая, сколько Ильдару сейчас лет. Я, кстати, выяснил, что он почти мой ровесник, – В семнадцать убил, да? – Ага, – он сглотнул и опустил взгляд, нервно теребя недокуренную сигарету пальцами, – Типа. Я понял, что в эту тему углубляться он не хочет, и особо допытывать не стал. Но по пути в здание Ильдар все равно обмолвился о том, что за ним числится тройное убийство, за что ему и светило пожизненное. Однако он заверил, что это было лишь превышение обороны, что на него напали пацаны, которые задирали его в шараге, и пришлось защищаться. «Ну да, переборщил чуток. Но следаки мне, типа, не поверили», – уточнил он. Я допустил подобную мысль, не понаслышке зная, как бездарно работают наши правоохранительная и судебная системы, и даже смог Ильдарке посочувствовать. – Но надежда еще есть. Даже если пройдет десять или двадцать лет – это, типа, все равно лучше, чем всю жизнь гнить в тюрьме, – он сказал это на пороге столовой и вымученно улыбнулся. Я не мог с ним не согласиться, а потом поспешил за стол. Жрать хотелось жуть как, и пусть еда тут была без изысков, я уминал все, что давали. После обеда ко мне подплыл санитар и сказал, что меня зовут на свиданку с батей, чему я несказанно обрадовался. Хорошо, что он не стал тянуть и приехал как можно скорее. Свидания и передачки здесь разрешены раз в месяц, так что у меня уже был список того, что мне нужно попросить у отца. Скудный и состоящий всего из одного пункта, но список. Я прошел за санитаром в кабинет с одним окном и несколькими диванами, крайний из которых был занят мужчиной-пациентом и, судя по всему, его женой. На другом диване, который стоял ближе к окну, я увидел батька. Тот сразу подскочил, откинув на край дивана пакет, который до этого лежал у него на коленях. – Ромка. – Тих, бать, не бузи, – я окинул комнату взглядом, заметил в углу наблюдающего санитара, сидящего в кресле. Ну как «наблюдающего». Он листал газету со скучающим видом, но тем не менее присутствовал, а значит, сильно посекретничать не удастся. Я подошел к отцу, позволил ему сжать себя в объятиях, сам похлопал его ладонью по спине. Затем мы оба синхронно сели на диван, смотря друг другу в лицо. – Ну, как ты тут? – его голос звучал почти бесстрастно – в нем не было беспокойства или родительской нежности. Просто сухой вопрос, будто мы пересеклись где-то в коридоре по пути на кухню, а не сидели в комнате для свиданий в психушке. Мне эта смиренность перед случившимся всегда в бате нравилась. Пока сердобольная мать лила слезы, слушая мой приговор на суде, отец уже думал, как решать проблему в пользу меня. Человек дела, а не эмоций, и я старался стать таким же. – Нормально. Разобрался. – Кормят как? – Обычно. – Мать вот тебе собрала. Вещи теплые, еды немного: печенье, фрукты, чай. – Спасибо, бать. Но тут не почифиришь, – я произнес это с долей грусти. В отделении было запрещено самостоятельно заваривать чай, так как пару месяцев назад один из пациков в приступе окатил другого кипятком, теперь все жидкости подавались исключительно в столовке не выше установленной температуры. – Жаль, – выдохнул отец, я согласно кивнул, – Строго тут у вас, меня на входе вообще как главного террориста досмотрели. Еще что-нибудь нужно? – Есть момент, – я склонился ближе к нему, чтобы наблюдающий санитар точно не услышал, – Блок сигарет. Как можно скорее. – Что, так сильно припирает? – отец усмехнулся носом, но уголки губ остались неподвижны. – Да не, – я усмехнулся в ответ, так же слабо и без оттенка улыбки на лице, – Это мужиков ува́жить. – Дело святое, – он одобрительно похлопал меня по колену. – Только вот… изымут. – Не боись, я уже похлопотал, – в глазах батька мелькнул огонек хитрости и азарта. Мне даже показалось, что ему вся эта мозгоебка с переводом меня из СИЗО в психушку, а теперь еще и с передачками, нравилась. Все-таки человек он сидевший, это его, грубо говоря, естественная и понятная среда, – У меня здесь, оказывается, бывший одноклассник работает. Генка Вахрушев. Я с ним договорился, он всю запрещенку будет тебе лично в руки передавать. У меня от этих слов чуть весь воздух из груди не выбило. Я расплылся в уже несдержанной улыбке и едва не кинулся отцу на шею с повторными объятиями. – Спасибо, па, – выдохнул я, расщедрившись на что-то больше, чем «батя». Тот же отмахнулся рукой, будто это были сущие пустяки. – А, и еще, – отец встрепенулся и сунул руку во внутренний карман куртки, – Это тебе от матери, – он протянул что-то в кулаке, воровато осматриваясь на санитара. Я подставил ладонь и быстро поймал что-то прохладное, на ощупь различить успел только длинную цепочку, – Сказала, ходить сюда не будет, но письмо пошлет. – И правильно, нечего ей тут делать, – сказал я. Это могло бы прозвучать грубо, но сейчас, наоборот, являлось актом заботы. Нервы у мамки после десятилетнего алкоголизма были ни к черту, мало ли какая истерика при виде сына случится, как тогда в суде. Повяжут еще и в соседнюю палату сунут. От этой мысли стало немного смешно. Мы поболтали еще минут десять, отец рассказывал про работу и быт, я только слушал и напитывался этой атмосферой свободы. Накатило легкое чувство тоски, все-таки по дому я скучал. Затем вернулся тот санитар, который меня сюда привел, и многозначительно постучал пальцем по запястью. Время вышло. Мы с батей сухо попрощались и обнялись, только потом он дал слабину и шепнул: – Держись, сына. А после я ушел, держа в одной руке пакет с вещами, которые наверняка пахли домом, а в другой сжимая что-то колючее на цепочке. Санитар проводил меня до палаты и скрылся, я остался один. Сосед где-то шароебился, но его отсутствие не отличалось от его присутствия – он был тих, как мышь. Я сунул пакет под кровать, а затем аккуратно разжал пальцы. На ладони лежал золотой крестик, который я потерял, пока резал того ублюдка. Он блестел под светом лампы, начищенный и почти новый. Что-то в сердце екнуло, я почувствовал еще бо́льшую, чем раньше, необходимость носить на груди напоминание о том, что прощение есть всегда. Пациент №369 Я лениво плелся по коридору после трудотерапии, которая сегодня не доставила ни грамма удовольствия. Помазюкав по холсту кистью с черной краской, я бросил это дело, не в силах поймать какой-либо образ и перенести его на бумагу. Остаток сеанса сидел на стуле и скучающе следил за другими пациентами. Кто-то тоже рисовал, кто-то мастерил игрушки, кто-то ворковал над орига́ми. Настроение было ужасное, последние дни я очень плохо спал, но не из-за того, что Ромка похрапывал, а из-за вернувшейся в разум тревоги. Она уже граничила с паранойей. Я убеждал себя в том, что Роме нет дела до моего дневника, что я почувствую, если ночью он попробует стащить его из-под подушки. Но липкие щупальца беспокойства все равно обволакивали горло и заставляли вскакивать от каждого ночного шороха. Днем же я таскал тетрадку за поясом штанов, прикрыв ее подолом кофты. С приездом Ромы дневник утратил какой-либо смысл. Раньше это было пристанище моих мыслей, которые тяжело всегда держать только в пределах черепной коробки. Они находили свободу на бумаге, оставляли меня сначала на пару минут, затем на десятки часов, а потом и на целые месяцы, что свидетельствовало о моем выздоровлении. А теперь случился откат. Меня это жутко злило. Я понимал, что больше не смогу писать так же откровенно, как раньше. Даже если продолжу вести дневник, то подсознательно начну утаивать добрую половину мыслей, оставляя лишь «допустимое»; лишь то, что стыдно кому-то показать, но не смертельно. Ведь есть риск, что Рома это прочитает. И я боялся не этого «отката» – за свое состояние я не сильно переживал, – а того, что Валерий Александрович это заметит, запишет в свой блокнот, а потом и в личное дело. И тогда мое освобождение отложится еще на год. Или два. Или еще на десять проклятых лет. Приближаясь к палате, я уже слышал оттуда Ромкины возгласы. До чего же он громкий. Во всем. В движениях, в дыхании, в привычке постоянно шмыгать носом. Иногда так и тянет демонстративно зажать уши. Я остановился в дверном проеме и устало осмотрел обстановку. Рома стоял между кроватями, взъерошившись, и яростно пререкался с одним из санитаров. Так старался, что аж вена на лбу взбухла, а кончики ушей покраснели. Так нелепо. Я протиснулся между косяком и спиной санитара и забрался на кровать. – Да схуяли нельзя? – орал Рома, размахивая руками. – Не положено. Аксессуары запрещены, – холодно отрапортовал санитар, сложив руки на груди. – Да это же не аксэксуар… И.. А… – он вдруг тыкнул на меня пальцем, отчего я вздрогнул и подтянул подушку к груди, обнимая, защищаясь, – У него ваще очки! – Это не аксессуар, а необходимость. – У меня тоже своего рода необходимость. – Не валяй дурака, а! – санитар, видимо, устав слушать Ромкино нытье, закатил глаза и вздохнул, – Мне же потом и прилетит, если ты его… – он кивнул на меня, – или кого другого в глаз пырнешь или цепочкой удушишь. Надо мне это? Аргументы у Ромы, похоже, закончились, потому что он шевелил челюстью, будто пережевывал рождающиеся слова, но молчал. Он разъяренно мотнул головой и завел руки за голову, что-то усиленно делая. – Это оскорбление чувств верующих, – буркнул он, обиженно кидая санитару в грудь какой-то предмет. Я только сейчас разглядел, что это крестик. Он еще и верующий. Вот уж не подумал бы… – Тю, нежный какой, – санитар фыркнул, убирая крестик в нагрудный карман. Он уже развернулся, чтобы уйти, но Рома бросил ему в спину как бы невзначай: – Я «этого»… – стрельнул взглядом в меня, – если че могу и голыми руками придушить… – Чего-чего? – протянул санитар, резко и опасно оборачиваясь. – Шутка! – тут же выпалил Рома и вслепую плюхнулся спиной на кровать, чуть не промазав. Санитар побуравил его взглядом еще пару секунд, а после покинул палату. Я все еще тихонько сидел, вжавшись грудью в подушку, и украдкой смотрел на Рому. Тот лежал на спине, подмяв руки под голову; одна нога на кровати, другая свисает вниз и елозит по полу. Шарк-шарк-шарк. Как тиканье часов. Мерзкое и неровное. – Ты правда веришь в Бога? – выпалил я, лишь бы сместить фокус внимания с этого раздражающего звука. Нога Ромы тут же замерла, а его непонимающий взгляд устремился на меня. – А ты нет, че ли? Я приподнял бровь в снисходительном жесте. Воцарилось короткое молчание, а наши сцепленные взгляды кричали друг другу «ты ненормальный – нет, это ты ненормальный». – Не верю, – наконец выдохнул я, напрягая плечи в ожидании Ромкиной реакции. – Ну и дурак, – коротко кинул он и потянулся рукой под кровать. Пошарил в откуда-то появившемся пакете, достал оттуда яблоко и начал с громким хрустом откусывать, переместившись спиной к стене. Чавк-чавк-чавк. Сука, он вообще когда-нибудь затихает?! Я прикрыл глаза и скользнул пальцами одной руки по правому виску, несильно массируя. – Дураки те, кто верит в незримого мужика, который решит все их проблемы, – я продолжил пререкаться, сам не понимая почему. Наверное, мое растущее раздражение вперемешку с недосыпом искало свой выход. – Бог не решает проблемы, – ответил Рома серьезно, но… без какой-либо угрозы. Он размашисто жевал свое проклятое яблоко, проговаривая слова с набитым ртом. – И что же он делает? – во мне проснулся сарказм, – Создает проблемы, стихийные бедствия, войны, рождает на свет больных людей-маньяков… как мы? – Во-первых, я не больной, – твердо сказал Рома, в ответ на это я усмехнулся. Каждый пациент этой клиники так или иначе не считает себя больным. Помню, год назад я пытался познакомиться с новеньким, который выглядел таким же тихим и закрытым, как я. Мне казалось, мы могли бы стать приятелями. Он назвал свой приговор – кража со взломом, но очень убедительно заверил, что попал сюда не из-за болезни, а из-за сговора собственных родителей, которые хотели от него избавиться. Зная, какие бывают родители, я ему поверил. Слабо, но поверил. Наша своеобразная дружба длилась не больше суток, потому что напускная адекватность того парня разбилась к вечеру, когда он начал рассказывать про свое прошлое. Рассказывал без стеснения, в подробностях, про сатанинские ритуалы, про то, как сам Дьявол говорил с ним, что он является Антихристом и послан на Землю, чтобы принести с собой хаос и разруху. К моменту, когда он описывал расчленение собственных отца и матери, меня затошнило. – Ты же сказал, что родители тебя сюда сплавили? – сдавленно спросил я тогда, побледнев. Он лишь беззаботно улыбнулся и пожал плечами. С того момента я зарекся с кем-то сближаться и кому-то верить, кроме Валерия Александровича. Вот уж он действительно тут единственный нормальный. – Во-вторых, – Рома продолжил, – Не Бог меня таким сделал, а жизнь, – он произнес это так многозначительно, что у меня в груди заклокотало из-за сдерживаемого смеха, – Бог не в ответе за поступки людей. – Тогда я вообще не понимаю, в чем его смысл, – сказал, как отрезал. – В прощении и возможности искупления, – неожиданно глухо, почти шепотом парировал Ромка, после чего повисла тишина. Даже чавканье затихло. Сверившись с внутренними часами, я понял, что пора на сеанс. Я ждал его, как спасательного круга все эти дни с момента приезда Ромы, так что встал и молча направился на выход. – Эу! – Ромка освистнул меня, как школьника в подворотне, которого собирался обчистить на предмет мелочи. Я все-таки замедлился и кинул на него взгляд через плечо, – Может, уже скажешь погоняло свое? Или я тебе сам придумаю такое, что уши завянут, – он растянул губы в оскале, а я поджал свои в задумчивости. Ну, от знания имени ничего страшного не будет. – Антон, – буркнул тихо, отчасти надеясь, что Рома не услышал, и шагнул в коридор. Я быстро зашагал в сторону кабинета Валерия Александровича, чувствуя за поясом штанов колючие страницы дневника. Они немного царапали кожу спины и напоминали о невысказанных чувствах. Мыслей, которыми хотелось поделиться с Валерой, было так много, что голова начинала гудеть. Эхом в голове все еще звучал разговор о Боге. Нет, я бы никогда не смог в него поверить. Столько всего ужасного в мире происходит, а Бог смотрит на это и наверняка потирает руки от ехидства, ничего не делая. Только те, кому плотно промыли мозги, могут обращаться к несуществующим силам добра, которые в итоге так тебе и не ответят. Даже на то прощение, о котором говорил Рома. И уж тем более я не смог бы уверовать после того, что со мной произошло. После того, что я видел и ощущал. Я бы скорее поверил в существование Дьявола. Наверняка с именно его приспешниками я провел ту роковую зиму. В горле стало горько, перед глазами я на секунду увидел измазанные в крови руки. Собственные и дрожащие. Я резко остановился и сильно прикусил губу, а затем последовал тем советам, которые мне давал Валерий Александрович. Перевел взгляд на стену и коснулся паутинки трещин рукой. – Раз, два, три, – зашептал сам себе, считая ответвления трещинок и огибая их пальцем. Надо отвлечься. Через пять минут – или сколько там прошло?.. – сердце все еще колотилось слишком сильно, но воспоминание отступило, да и голоса в голове не проснулись. Я успокоился, сделал еще пару глубоких вдохов. Мимо прошел санитар, не обращая внимания на мое странное поведение – работники здесь уже привыкли к тому, что вокруг них все ходят, как во сне, бормочут себе под нос понятное только им и совершают загадочные, почти ритуальные действия. Это не достойно внимания, пока поведение не опасно. Удаляющаяся спина санитара помогла мне окончательно утвердиться в том, что я нахожусь здесь, в настоящем, и мне все еще двадцать один, а не двенадцать. Поправив очки, я, наконец, добрался до двери кабинета и вошел туда, как домой. Внутри всегда был приятный полумрак, создающий опутывающую комфортную атмосферу. Приятно пахло ароматическими свечами, каждый месяц сменяющими друг друга. Сегодня было что-то фруктовое. Остатки страха и небольшого приступа исчезли моментально. Валерий Александрович сидел за столом, как всегда в бумагах. Его лицо отражало задумчивость и сосредоточенность: острые брови сведены к переносице, отчего между ними образовалась гармошка, пальцы одной руки барабанят по столу, другой – накручивают выбившуюся из прически прядь. Я не спешил его тревожить, просто наблюдал, но Валерий и сам поднял взгляд. Он тут же мягко улыбнулся. – Антош, – сказал он вместо приветствия, – Проходи. Я по-свойски прошел вглубь кабинета и сел в кресло напротив, тут же подмяв ноги под себя. У стены стояла мягкая плетеная кушетка, на которой можно было разлечься, но я ее не любил – кресло было поближе к столу. Тем более Валерий Александрович разрешал сидеть в любой позе, хоть вверх ногами. Он не начал прием сразу, продолжая смотреть в бумажки. Судя по всему, это чье-то личное дело. Я вытянул шею, увидел фото на титульном листе, но не смог разглядеть, кто там. Судя по темным волосам, явно не мое. И хорошо, пусть он пореже берет мое дело в руки. Это был бы хороший признак. Я не мешал Валерию заканчивать свои дела и терпеливо ждал – так бывало часто. Я уже так долго состою под наблюдением этого человека, что между нами было много доверительного: я без страха рассказывал почти обо всех внутренних изменениях и выражался свободно, как со старым другом, он – позволял себе показывать не только формально-медицинскую, но и человеческую сторону своей личности. Может быть, поэтому мне иногда разрешалось сверх правил – рисовать на стенах, чуть свободнее бродить по коридорам, иногда не ходить на групповую терапию, читать книги в палате, а не в библиотеке. Помню, Валерий Александрович даже приносил мне новые. Те, что клиника не закупала – как говорится официально, «неразумные траты», – но те, которые мне были интересны и которые я запрашивал. Такая своеобразная поставка прямиком с воли. Ему будто было жалко, что никто из семьи не собирался привозить мне передачки, и пытался это компенсировать. И он был уверен, что я надежный человек, несмотря ни на что; несмотря на диагноз. Мне хотелось верить, что такого отношения удостоился только я. – Сейчас, еще секунду, – прошептал он, вырывая меня из мыслей. Я чуть не выпалил «да хоть миллион секунд». Еще через пару мгновений Валерий захлопнул папку с делом и убрал в железный ящик с выдвижными органайзерами возле стены. Он своим привычным жестом зачесал рукой волосы назад и посмотрел на меня. Взгляд из сосредоточенного превратился в мягкий и понимающий. Валерий Александрович достал свой рабочий блокнот и вздохнул, – Ну… как ты? – голос как всегда убаюкивающий и обнимающий. Я застыл на секунду, думая, с чего бы начать и как бы не выпалить лишнего. Но речь, как всегда, потекла сама по себе. Я рассказал про все: плохой сон, переживания из-за дневника, раздражение на Рому. Умолчал, разве что, о небольшом приступе в коридоре. Валерий Александрович, как всегда, лишь кивал, мычал, записывал, задавал наводящие вопросы. – Почему ты так переживаешь, что Роме будет дело до твоего дневника? – Потому что он каждой бочке затычка. Его… слишком много. – Но ты же прячешь дневник? – А он шарится по чужим вещам, – я буркнул это слишком обиженно, вспоминая первый день пребывания Ромы и то, как очевиден был его обыск. Тут же поругал себя за подобный тон – все-таки я уже не ребенок, чтобы звучать так капризно. – Он наверняка уже и забыл о нем, – Валерий улыбнулся, – Я уверен, у него сейчас и своих дел хватает, чтобы отвлекаться на твои записи. Тем более мы с Ромой скоро начнем лечение по-настоящему, и он полностью сконцентрируется на выздоровлении. После этой фразы меня скрутило от противоречивых чувств. Во время сеансов мне всегда становилось легче: Валерий Александрович умел успокаивать словом или даже взглядом, плюс он снова доверил мне чуть больше, чем нужно: информацию о другом пациенте. Это было приятно. Но на словах «мы с Ромой» в животе что-то неприятно заскребло. – Может, тебе вообще стоит с ним подружиться. Соседи все-таки, – сказал Валерий Александрович, откидываясь на спинку кресла. Я подавился воздухом. – Подружиться? С ним? Вот уж спасибо, – я фыркнул, опять слишком по-детски. Одна только мысль об общении с Ромой – настоящем общении, а не том язвительном нечто, что было сегодня – меня покоробила. Но Валерий Александрович бросил в меня мощным неоспоримым аргументом: – Это было бы полезно. Тебе нужна социализация, Антон, и не только в моем лице – с твоими сверстниками, – он замолчал, дав мне время переварить затравку, а затем поставил жирную точку: – Иначе ты просто потеряешься в обществе, когда выйдешь на свободу. Я замер, пристально смотря на Валерия через стекла очков. Он говорил о моей свободе, как о чем-то неотвратимом. Он верил в мое выздоровление. – Ты всегда можешь отступить, если будет слишком некомфортно, – Валерий Александрович наполнил тишину успокаивающей, как журчание реки, речью. Я догадался, что он пытается развеять мои сомнения. Возможно, с помощью манипуляций. Но я все равно не мог не слушать с упоением, – Может, даже переехать в другую палату, если начнете ругаться. И если освободится место. Но хотя бы попробуй, ладно? Ты же достаточно сильный, справишься. Я тут же кивнул, почти благоговейно. Щеки горели от этого разговора, от гордости за самого себя, от приятных слов. Остаток сеанса Валерий Александрович задавал обычные вопросы о моем состоянии, нет ли побочек от лекарств и не нужно ли мне что-то. Вдруг стало стыдно от того, что я перестал пить таблетки и чуть не признался в этом. А потом Валерий бросил многозначительный взгляд на часы, я читал этот жест, как и раньше – сеанс подошел к концу. Встав с кресла и поправив футболку, я поблагодарил его и пошел к двери, уже взялся за ручку, а потом обернулся и осторожно спросил: – Валерий Александрович? – Да? – он уже успел опустить взгляд в бумаги, но снова посмотрел на меня и все так же тепло улыбнулся. – А вы верите в Бога? – Почему ты спрашиваешь? – Просто… интересно, – ответил я неопределенно. Я и сам не знал, почему спрашиваю. Валерий Александрович отложил в сторону блокнот и сцепил руки в замок, упираясь в них подбородком. – Я не знаю. – Это как? – Ну а как я могу быть уверен или не уверен в существовании того, чье существование как не доказано, так и не опровергнуто? Я сейчас скажу, что не верю, а потом попаду в Ад, – он усмехнулся, я улыбнулся следом, – А если скажу, что верю, потом окажется, что после смерти – лишь пустота и в мире нет места чуду. Я предпочитаю не рубить с плеча о тех вещах, о которых не знаю наверняка. – То есть, вы агностик? – Если говорить без флера романтики, то да – агностик, – он снова посмеялся, а во мне поселилось зерно мысли. Я вышел из кабинета, задумчиво кусая губу. Валерий Александрович, казавшийся логичным и приземленным, человеком науки и медицины, допускал существование Бога. Это было… странно. По пути в палату я думал, почему? Что именно заставляет его пусть и не верить, но допускать? Если у него есть на то причины, то, может, и у меня найдутся?.. И, может, мне не стоило так критично думать про Рому? Эта мысль заставила немного скривиться. Я все еще с долей скепсиса относился к идее Валерия о нашей «дружбе», но общение мне и правда нужно. Он был прав – на свободе я просто потеряюсь среди людей. Я ведь, кроме него, ни с кем по-человечески не общался с детства. Да и в тот период у меня толком не было друзей или даже приятелей. Я не знал, как выстраивать отношения с людьми. И, похоже, настало время хотя бы попробовать научиться.