Палата №4

Пациент №1535 Ночные «променады» с собственной рукой вдохнули в мои будни новую жизнь. Карточки Ильдара напомнили моему телу, что оно все еще способно на желание. Точнее, тело то и не забывало – это разум из-за переизбытка событий, произошедших за последнее время, заблокировал какие-либо мысли, кроме двух: «приспособиться» и «выжить». Все время нужно было анализировать, изворачиваться, просчитывать наперед. И вот наконец, когда жизнь в стенах психушки обрела какой-никакой ритм, можно было опуститься до самых низменных – а потому и самых кайфовых – желаний. В условиях ограничения нужно цепляться за любую вещь, которая связывает тебя с той жизнью, что была на свободе, чтобы просто помнить о том, что ты еще человек. Так мне говорил батя, и я – пока вполне успешно – придерживался этого. Курево, еда с воли, дрочка – вполне себе роскошь. Правда, последнее, как ни странно, стало приносить небольшие неудобства. Первые ночи я спускал в кулак, вытирал об край простыни и отрубался, как мертвый. Проблем с засыпанием у меня и до этого не было, но тело после разрядки становилось настолько ватным, что сон не просто наступал – он приятно наваливался и придавливал, как большое тяжелое шерстяное одеяло. Потом организм адаптировался и стал требовать больше – привычного ритуала, который завершал бы процесс окончательно. Дома я всегда курил в окно после оргазма, а в особенно ленивые вечера делал это прямо на кровати, пусть мать потом и бурчала, что мебель и обои пропитываются запахом табака. Здесь же я продолжал курить только на прогулках, и этого было катастрофически мало. Я обдумывал план, как можно начать курить по ночам. Окно в палате было зарешечено с внутренней стороны, а не с внешней. Ильдарка однажды объяснил мне, что это меры по максимальному ограничению доступа пациков к стеклу, которое можно разбить, а после пырнуть себя или кого-то еще выпавшим осколком. Я долго рассматривал и окно, и решетку и пришел к выводу, что если изъебнуться, то можно просунуть руку между прутьями, дотянуться до форточки и приоткрыть ее. Вонять все равно будет, но за ночь почти выветрится. Санитары все равно не заходят вглубь палаты, если не привлекать внимание. Короче, план намечался пока что очень хлипенький. Тем не менее я был настроен претворить его в жизнь. Антон же немного ожил в последние дни, все время что-то рисовал, оценивая свои творения взглядом, наполненным глубоким смыслом и оттенком тоски. Но на мои подколы или попытки заговорить от скуки реагировал все так же скупо и почему-то все время воровато посматривал на меня, будто оценивая. И если до этого я не то чтобы пытался его понять, но хотя бы искал в его поведении и состоянии хоть какую-то логику, то сейчас забил хуй. Немного забыл, что Тоха, как и большинство здешних, псих обыкновенный. Может быть, завтра он обидится на то, что я встал с правой ноги, а не с левой, а послезавтра снова будет пытаться завести дружбу. Хрен разберешь. В первые дни октября Антон начал рисовать уже не на листах, а прямо на стене. К намеченным на штукатурке почти бесформенным очертаниям леса, зверей и других непонятных образов медленно добавлялся еще один силуэт. Судя по всему – портрет. Иногда я украдкой наблюдал за Тохой из чистого любопытства и желания узнать, кого же он нарисует. «Лишь бы не своих Давидов с их висячими членами», – думалось мне, но довольно скоро я стал угадывать в угольном наброске женские очертания. Девичьи даже, хотя само лицо все еще было размытым и непроработанным. Три дня подряд Антон только намечал линии будущего рисунка. Каждое его движение было медленным, будто он взвешивал его на внутренних весах качества или боялся уже на ранних этапах испортить рисунок. Вся эта Антонова суета так или иначе приковывала внимание. В один из дней я позволил себе небольшую вольность и не стал убирать карты с бабами в тайник между матрасом и стеной, а оставил под подушкой. И был пиздец как удивлен, когда после ужина обнаружил в палате двух санитаров. Моя сторона палаты выглядела так, будто мини-ураган прошелся: одеяло сбито, подушка вывернута, матрас лежит неровно, дверца тумбочки открыта, половина вещей валяется рядом на полу. Санитары же стояли между койками. Один из них – тот, что еще давно отобрал у меня крестик – держал в руках колоду карт и медленно перебирал ее, выразительно поднимая брови. Второй облокотился на плечо первого и посмеивался, а в один момент и вовсе присвистнул. Заметив меня, замершего в проходе, они синхронно подняли головы. – Что это у тебя, Пятифанов, такое интересное? – ехидно протянул первый, шлепнув колодой по раскрытой ладони свободной руки, – Весь такой набожный, а сам по ночам грешишь? – Первая мысль – въебать. Вторая – въебать как можно сильнее. Я сделал шаг внутрь палаты и сжал кулаки. – Отдай, – вырвалось. Голос был хриплым от поднимающейся злобы. Я и до этого был свидетелем быдляческого поведения медбратьев – они частенько позволяли себе сверх нормы как в словах, так и в действиях. Но я, во-первых, не сделал ничего, чтобы привлечь к себе их мерзкое внимание. Во-вторых, я не из тех овощей или трусов, над которыми они любили прикалываться – я себя в обиду не дам. Хотя санитары были явно другого мнения, ибо на мой возглас лишь гнусаво рассмеялись. Я сделал еще шаг вперед и попытался выхватить колоду, но мужик отвел руку в сторону. –Но-но! – театрально воскликнул он, – Самовольничаем? – Это не запрещено, – я кивнул в сторону колоды. – Откуда это у тебя? – Не твое блядское дело. – А вот это тоже? – второй санитар подал голос и достал из кармана штанов начатую сегодня днем пачку сигарет. Обычно я прятал ее под тумбочкой, отодвигая расшатанную дощечку заглушки снизу. Два надменных взгляда снова уперлись в меня в ожидании реакции. Они явно наслаждались той крупицей власти, которая была им предоставлена этим местом. Я же чувствовал, что ярость уже не просто зарождается – она разгорается в груди горячим комом и подступает к горлу. – Изымаем, – первый санитар хладнокровно поставил точку в нашей небольшой перепалке. Но я предпочитаю заканчивать предложения восклицательными знаками. – Сигареты ладно, но карты – это уже произвол, – я сделал еще шаг навстречу, теперь мы стояли почти нос к носу. Санитар сделал грудь колесом и приподнял уголок губ. Мужик был примерно моего роста, но с крупным телосложением типичного сельского бычары – когда берешь широкой и тяжелой костью и руководствуешься силой бешеной и врожденной, а не наработанной. Это меня не пугало, я месился и с более крупными экземплярами. Но этот мужик, судя по выражению лица, был уверен в себе именно из-за разницы наших положений. – Вот именно – произвол. С твоей стороны. Мы тебе помочь пытаемся, вылечить, а ты… ай-яй-яй, – он показательно медленно убрал колоду моих телочек себе в нагрудный карман и ласково пригладил ткань. Я бы вынужденно стерпел и этот жест тоже, если бы не следующая фраза: – Дрочить теперь придется на соседа. Тормоза сорвало, я кинулся вперед и схватился за воротник медицинской рубашки быстрее, чем успел подумать. Хотя в таких ситуациях я обычно и не думаю. Санитар, похоже, все-таки не ожидал, что я перейду к физическим действиям настолько быстро, так что среагировать не успел – мой кулак смачно приземлился ему в челюсть и рассек губу, вырвав изо рта сдавленный выдох. Второй санитар тут же подлетел со спины и попытался меня заломать, но я выскользнул и замахнулся уже в область виска – промазал. В тесном пространстве палаты между двумя койками было сложно скоординировать точные действия, началась куча мала. Тот мужик из-за спины все-таки сбил меня с ног, я упал на колени и не успел предпринять даже малейшей попытки подняться. Мои руки скрутили сзади на уровне поясницы, а скулу припечатали ударом. На секунду я выпал из мира, и первому санитару хватило этого времени, чтобы обездвижить меня окончательно. Вот так я и оказался на коленях, прижатым грудью и щекой к кровати. Ну прям начало порно в категории «по принуждению». – Слышь, уебок, – прошипел первый, упирая колено мне в шею, – Ты бы не кулаками махал, а благодарил, что мы не пытаемся узнать, кто тебе тут нелегальщину таскает. Я дернулся всем телом в попытке вырваться, после чего мужик надавил на горло сильнее. Воздух все еще поступал, но уже с затруднениями, так что голова, тем более после удара, немного закружилась. – Тебя на карандаш взяли, имей в виду, – он сплюнул эти слова вместе со сгустком слюны и крови, и я почувствовал на щеке мерзкую склизкую жижу. После санитар рывком убрал колено и, кивнув второму, обошел меня по направлению к выходу, – И прибери тут за собой, – затем пропала хватка и за спиной. Я не повернул голову, но услышал, как мужики покинули палату. Первым делом я схватил край свисавшего одеяла и утер с щеки все еще горячую слюну, сдерживая приступ тошноты. Одна эта стычка ощущалась куда более противно, чем все те рукоприкладства в СИЗО, на которые я успел нарваться, в сумме. В тюряге охранники делали это для дисциплины, чтобы усмирить местных животных, показать свою силу только на примитивном физиологическом уровне. Этот же акт бил еще и в сторону эго и унижения достоинства. Полностью протерев лицо, я посмотрел в сторону коридора. Там стоял Тоха. Он молча смотрел на меня широко открытыми глазами. От осознания того, что он мог видеть все происходящее от начала и до конца, стало еще гаже. Я встал и начал небрежно возвращать с пола вещи в тумбочку. За спиной прошуршали шаги Антона, а потом он почти беззвучно сел на кровать. Вернув подушку в наволочку, я кинул ее к стене и лег поперек койки. Изо рта вылетело что-то между стоном и разочарованным «эх». Адреналин после неудачной потасовки поутих, гнев отполз, а вот осознание, что у меня забрали все мои ништяки – навалился оползнем. И ладно сиги, батя скоро еще передаст, да и в кармане спортивок была еще одна пачка, почти полная. А вот карточки… Такое у отца я попросить не смогу – язык не повернется. Я закинул руки за голову и посмотрел в потолок, однако со стороны Тохиной кровати прямо-таки исходили флюиды любопытства, я чувствовал их кожей. – Из-за чего они тебя так? – наконец спросил он тихо, будто преодолевая себя. – А ты не слышал? – я посмотрел на Антона и продолжил, когда тот медленно покачал головой, – Сиги спалили. – Я никому ничего не говорил. – А я тебя и не обвиняю, – сказал я на выдохе. Это была правда. Я с порога знал, что это Рихтер подсуетился, и у меня была конкретная причина подозревать его. Вчера на сеансе, когда тот в очередной раз полез слишком глубоко в душу, я послал его нахуй и сказал, что ебал его мать. В этот раз на русском. И маска спокойствия на его лице заметно треснула. Сегодняшний шмон сто процентов был связан с этим, потому что я не веду себя плохо за пределами кабинета Саныча. Только ему удается вывести меня из равновесия. Тохе я об этом говорить не стал. Меньше всего хочется слушать о том, что я опять себе все напридумывал. Особенно сейчас. Помолчали. – Почему тебе так много сходит с рук, а? – я кивнул в сторону разрисованной стены за спиной Антона. – Я здесь давно, так что... Мне доверяют, наверное. – Рихтер твой? – Он самый, – Антон подтянул подушку на колени и стал перебирать уголок наволочки пальцами. Я успел заметить, что он не может нормально разговаривать, чтобы параллельно не теребить что-нибудь в руках, – Я всегда был тихим и спокойным. Ну... почти. – «Почти» звучит многообещающе, – я усмехнулся, но расспрашивать не стал. Тоха наверняка опять не расскажет. Лучше узнать у Ильдарки или Коляна, они точно могут располагать информацией про Антоновы закидоны. Просто чтобы знать, к чему мне в случае чего готовиться. – К тому же, это полезно для терапии, – более живо добавил Антон и даже позволил себе слабую улыбку. – Мои карточки тоже были полезны для терапии, – буркнул я, а Тоха отвел взгляд в сторону и немного покраснел. Это позабавило. Очередная пауза в разговоре позволила мне вернуться к размышлениям. Я был уверен, что такой «случайный» шмон далеко не последний, так что нужно было себя перестраховать. Я скользил взглядом по палате и пытался придумать себе новые тайники, однако все задумки были слишком слабые. Да и сильно разгуляться не получится – слишком мало мебели и закрытых углов, куда санитары лезть бы не догадались. И тут мой взгляд задержался на Антоне. Тот уже повернулся боком к стене и задумчиво рассматривал свой новый угольный набросок. Механизмы в моей голове яростно заскрежетали и выродили уже вполне рабочую идею. Я поддался вперед и уперся локтями в колени: – Тоха. – М? – Антон вздрогнул и снова посмотрел на меня, сохраняя на лице остатки задумчивости. – Давай заключим сделку. Тоха склонил голову вбок и приподнял бровь: то ли заинтересовавшись, то ли заподозрив что-то. Я поспешил опередить его вопрос: – Будешь прятать у себя мою контрабанду? Пару секунду Антон молчал, будто переваривая предложение, а потом несколько раз моргнул, и его лицо вытянулось от удивления. – Чего? – А чего?! Я у санитаров теперь под прицелом, а тебя они, наоборот, за версту обходят, – я поддался еще немного вперед и пытался говорить таким тоном, будто торговался на рынке. – Ты с ума сошел?! А если найдут... – Антон выпалил это возмущенным шепотом. – Найдут – свалишь на меня. Мол, какой плохой Ромка Пятифанов, силой заставил меня хранить все у себя и молчать. На самом деле, сделать так я тоже планировал, но только в случае отказа Тохи. Поэтому ему бы стоило пойти на мировую. И, возможно, он вот-вот был готов это сделать, так как его лицо приобрело задумчивое, даже расчетливое выражение. – А... что я получу? – спросил он робко, но в то же время сузив глаза в немного хитрый прищур. Я выдохнул сквозь смешок. А он не так наивен, как я полагал. – Покровительство от Романа Великого, – после этих слов фыркнул уже Тоха, – Ладно... Ну... Долю от моих передачек, – я вспомнил, что мой сосед не курит, и добавил: – Или даже... даже могу попросить достать что-то конкретное, если тебе хочется. Антон задумался еще глубже, устремив взгляд куда-то в себя, словно перебирал в голове свои воображаемые полки желаний. Наконец, он посмотрел на меня прямо и твердо сказал: – Блокнот. Небольшой, но с толстыми страницами, – я кивнул, почему-то не ожидая другого ответа, – А еще линер. – Чего? – Это такая перьевая ручка для рисования чернилами. – Ладно. Будет тебе линер, – я улыбнулся и протянул руку в проход между кроватей, – Тогда договор? Антон скользнул взглядом, в котором еще оставалась крупица сомнений, по руке, но все-таки принял предложение. Наши ладони схлестнулись в рукопожатии. Пациент №369 Спустя пару дней Рома принес то, что обещал. Честно, сначала я сомневался в своем решении о заключении сделки с ним. Я не доверял Роме, да и весомых причин ему помогать у меня не было. В тот момент, когда он сказал «если тебе хочется», я серьезно задумался. За все эти годы я привык, что мне уже ничего не хочется по-настоящему. Осталось только два критерия, по которым я мерил свою жизнь: «допустимое» и «недостижимое». «Допустимое» – это трудотерапия, сеансы с Валерием Александровичем, досуг, еда в столовой, таблетки. В общем, все то, что не выходит за рамки правил психбольницы и не выбивает из условий, в которых можно нести свое бремя. Я довольно быстро привык к тому, что ничего другого и существовать не может. Разве что Валера иногда проводил меня в другой мир. Ну, не проводил, а давал заглянуть туда одним глазком через приоткрытую дверь. Все-таки он не мог превышать полномочия ради какого-то пациента, так что я никогда не просил у него того, что было под запретом. Я даже не жалел об этом. Разве что иногда и совсем чуть-чуть. «Недостижимое» – это свобода. Третьего в моем мире не было, зато в Ромкином – в избытке. Он больше других сопротивлялся тому, чтобы смириться с ограничениями; не давал им полностью взять контроль. Это, в какой-то мере, восхищало. Наверняка Рома много чего хотел и любил, даже если это были обычные вещи, вроде еды. Я же давно стер из памяти те материальные аспекты, что радовали меня искренне. Даже у Валерия я если что-то и просил, то только из практической любопытности, а не ради эмоций. Так было легче принять тот факт, что я все равно не получу желанного. Именно поэтому мне пришлось поднапрячься, чтобы попросить у него что-то конкретное. Я бы мог отказаться от его предложения и просто доживать остатки «срока» до момента освобождения, но… Я боялся Рому. Боялся его силы и пылкого нрава, боялся, что он начнет отравлять мне жизнь, как те пациенты, через травлю которых я уже прошел. Боялся, что своеобразное покровительство Валерия Александровича утратит силу или Рома найдет способ обойти его. Если он смог так быстро наладить себе поставку запрещенки прямо в палату, еще и с рук одного из медицинских сотрудников, кто знает, на что еще он способен? Лучше уж играть по его правилам, при этом еще и получить выгоду, пусть и не особо ценную для меня. В день, когда Ромкин знакомый санитар принес в палату пакет с передачкой, началась суета. – Нельзя, чтобы все лежало в одном месте, – наставлял он меня, будто готовил к самой опасной операции на свете. Я только кивал и распихивал пачки сигарет по тайникам, которые смог придумать – в складки рубашки на нижней полке тумбочки, в дырку матраса между пружин, в сплетение труб за бочком унитаза. Помимо отказа от приема таблеток и минимального сокрытия каких-то особо страшных внутренних переживаний от Валерия, я никогда не промышлял чем-то подобным. Если я и прятал свои вещи, то только от соседей по палате. Так что руки немного тряслись от волнения и адреналина. Я лишь надеялся, что моя выслуга лет действительно поможет мне избежать обысков. На самом деле их не было уже года три, так что пусть дальше так и будет. Рома в это время стоял на выходе и следил за коридором. Его убежденность в том, что теперь не только Валерий Александрович, но и сотрудники психбольницы хотят испортить ему жизнь, вызывала у меня только волну внутреннего снисходительного смеха. Он слишком сильно цеплялся за мысль, что в стенах психушки его фигура – особенная. На самом же деле к нему относились так же, как и к другим, и факт недавней проверки был неудивителен – Рома здесь новенький, еще и язвительный новенький, за ним как раз нужен глаз да глаз. Но спорить было себе дороже, да и силы тратить я не собирался. Рома для меня теперь не более, чем ресурс. Предстояло понять, полезный или нет. Когда дело было сделано, я выпрямился и облегченно выдохнул. – Ахуенчик! – Рома подошел и одобрительно хлопнул меня по плечу, да с такой силой, что у меня аж очки на носу подпрыгнули. Он порылся в пакете и достал блокнот, пока еще в заводской пленке, и новенький черный линер, – Держи. У бати, наверное, потом будут вопросы, чего это у меня такие странные запросы. Но похуй, обещал же. Я смотрел на эти вещи, как на диковинку, а потом бережно принял в руки. И в эту секунду мои сомнения на счет правильности сделки немного пошатнулись, ибо прилив восторга, который я ощутил, явно того стоил. Вес блокнота приятно ощущался в ладони. Это был не альбом с жидкими страницами и не тетрадь в клетку, в которой было неудобно рисовать, а настоящий блокнот для художника. Я вскрыл слюду зубами, скомкал и сунул в карман. Обложка была бархатистая, от нее пахло свежестью. Открыв, я обомлел еще больше. Страницы почти ослепляли своей белизной, палец скользил по плотному материалу, как по водной глади. Последний раз я рисовал на такой бумаге еще в городе. Финансирование больницы не подразумевало траты на такую канцелярию, а у Валерия попросить я стеснялся, да и не задумывался, что мне такое нужно. Полностью удовлетворившись, я переключил внимание на линер. Снял крышку, внимательно осмотрел острое металлическое перо. – Я надеюсь, ты мне этой штукой горло не вскроешь? – Рома усмехнулся, наблюдая за мной все это время. Я скривил лицо, буркнул «спасибо» и переместился на кровать. До отбоя был еще час, и мне не терпелось опробовать новые вещи. Я сел поудобнее, раскрыл блокнот на первой странице и ненадолго замер с линером, зависшим в воздухе. Все это казалось таким нереальным, будто после первой же линии все это растворится в воздухе. Я буквально заставил себя опустить руку и провести плавный зигзаг. Перо коснулось бумаги, а затем мягко поплыло по белой поверхности, оставляя за собой черный блестящий след. Я задержал дыхание и пару секунд наблюдал, как чернила высыхают, впитываются в бумагу, из глянцевых превращаются в матовые. Дальше меня было не остановить: я экспериментировал с линиями и штрихами, степенью нажима, оставил пару клякс по неосторожности. Было бы здорово сделать из этого блокнота новый дневник, смешивать здесь и рисунки, и текст. Однако я все еще не придумал, как сделать этот процесс безопасным. Может, придумать свой собственный язык? Эта мысль заставила уголки губ дернуться вверх. «Проба пера» так меня затянула, что я не заметил, как Рома вернулся с вечернего просмотра телевизора. – Все малюешь? – спросил он, вздыхая. Я резко поднял голову и поморщился от судороги в спине. Я не менял позу все это время. Ничего не ответив, я захлопнул блокнот и засуетился – нужно было спрятать хотя бы линер до вечернего обхода. Я лег в кровать еще до того, как выключили свет, и накрылся одеялом с головой. Нужно было уснуть до того, как Рома снова начнет делать свои ночные дела. И у меня даже получилось! Я задремал, плавая где-то в прострации, пока не услышал шаги и тихий скрежет со стороны окна, а потом не ощутил легкое дуновение ветра. Накрапывающий за окном дождь вдруг стало слышно четче. «Ну что он опять придумал?..» – проскользнуло в моей голове перед тем, как я открыл глаза. Лениво потерев веки кулаками, я посмотрел в сторону Ромкиной койки, и она оказалась… пустой. Спросонья я подумал, что его куда-нибудь увели, переселили или он сам ушел (или даже сбежал), и грудь сжало от облегчения и радости. Однако затем я повернул голову в сторону окна и увидел мутный силуэт Ромы там. Теперь я ощутил душащее разочарование. – Ром?.. Ты что делаешь? – спросил я шепотом, пытаясь приглядеться. Ромкина фигура почему-то не стояла на полу, а лавировала где-то на уровне окна. – Тихо. Спи. В темноте на пару секунд вспыхнул маленький огонек, освещая мутные очертания Ромкиного лица. А потом легкий порыв ветра из окна донес до моего носа едва уловимый запах табака. Так пахло от пальто отца, когда он возвращался с улицы, пусть я никогда и не видел, как тот курил. Я тут же потянулся к тумбочке, нащупал очки и криво натянул их на нос, а затем приподнялся на локте. Наконец, картинка приобрела четкость. Я увидел, что Рома стоит на узком выступе подоконника и держится одной рукой за решетку, а во второй держит сигарету. Из его рта тонкой сизой струйкой валил дым, попадая прямо в открытую форточку и растворяясь в мокром воздухе ночи. – Ты что творишь?! – прошипел я, не скрывая возмущения. – Тихо, говорю! – бросил Рома в ответ, затягиваясь так глубоко, что у меня самого заболели легкие, – Я быстро. – Ты ненормальный, – выдохнул я, – Тебя точно поймают. – Сегодня не поймают, Генка на дежурстве. Прикроет, если что, – Ромка самодовольно ухмыльнулся и отпульнул окурок в форточку, а после тихо спрыгнул на пол и юркнул на постель, – Ну вот, а ты ссался. – А форточка?.. – Пусть проветривается. Утром закрою, – Рома устроился поверх смятого одеяла, а я посильнее закутался в свое и снова снял очки. Спустя пару минут молчания он сказал тихо: – Тоха, а ты знаешь расписание ночных обходов? – Его тут нет, – сонно отозвался я, уже почти засыпая, – Каждый ходит, как хочет. Кто-то каждый час, кто-то ленится и не ходит вообще. – Ясно, – задумчиво ответил Рома и спустя еще минуту начал ворочаться, что было ему несвойственно. Я приоткрыл один глаз и смог увидеть, что он смотрит на меня в упор. – Что еще?.. – Может, расширим нашу сделку? – Каким образом? – Будешь иногда на стрёме стоять, пока я курю? – Нет, Рома, – выдохнул я, проводя рукой по лицу, – Это уже слишком. – Ну что тебе, жалко, что ли? – голос Ромы прозвучал обиженно, – Три минуты постоять возле входа. Я мигом – хоп-хоп и готово! Я чувствовал прилив раздражения, который боролся с усталостью, что все это время пыталась утянуть меня обратно в сон. Хотелось сказать какую-нибудь гадость, плюнуть на все и отвернуться к стене. – Это будет стоить дороже, – пробубнил я вместо этого. На самом деле, несмотря на радость от блокнота и линера, я не то чтобы имел представление о том, что еще существенного можно было попросить у Ромки. Но встал в позицию чисто из принципа. – Ой, напугал, – фыркнул Рома, – Да пожалуйста. – Попрошу целый список, – пригрозил я для пущего эффекта в надежде, что мой сосед откажется от своей идеи и отстанет. – А почему у Саныча не попросишь? – съязвил он в ответ. – Он мне не нянька. – А у родителей? Я помрачнел. Эта Ромкина привычка лезть в душу даже после нескольких случаев игнорирования или грубости каждый раз посылала в мозг волну тревоги и отголоски воспоминаний, которые я гасил или лишал эмоциональной окраски. Я понимал, что он не отстанет. – Они никогда мне ничего не передавали. – И на свидания не приходили? Даже когда ты мелкий был? – Нет. Мой поступок… – я кашлянул и сразу исправился: – …преступление… Они не смогли с этим смириться. Рома замолчал на какое-то время, а я уже пожалел, что вообще открыл рот. Сейчас он наверняка снова начнет пытаться узнать, за что же я попал в стены этого учреждения. – Ну хуй знает, от серийных маньяков родители не отворачиваются. А некоторым даже помогают. Как у Спесивцева мамка, например, – выдал он задумчиво. Я не смог до конца понять тон, с которым он говорил эти слова. – Душу травишь? – Да нет, наоборот. Это камень в огород твоих родичей. На их месте я наверняка поступил бы так же. – Ну вот, тебе как раз выгодно со мной сотрудничать, – продолжил Рома уже более живо, – Хочешь, че-нибудь вкусного достану тебе? С местной хавкой можно сойти с ума повторно, – я усмехнулся, на удивление искренне, и прикусил губу. Внутренне я все еще сомневался, но решил все же согласиться. Против воли в голове уже возникали идеи о том, как можно эксплуатировать связи Ромы. – Ладно. Только давай не каждую ночь. Воняет… – я поморщил нос, все еще ощущая призрачный запах табака в воздухе. – Привереда… – буркнул Рома беззлобно, – Тогда договор. Составляй свой список поживее, я через неделю буду через Генку делать заказ на волю. Я понимающе хмыкнул и перевернулся на спину, пытаясь вытащить из памяти те вещи, которые радовали меня в детстве. Однако параллельно с этим в голове плавала новая идея, которую мне захотелось попробовать воплотить в жизнь. – Рома, а ты знаешь английский язык? – Че? А тебе зачем? – Скажи: знаешь или нет? – Могу тебя нахуй послать на английском, хочешь? – Значит, не знаешь. – Конечно, не знаю! – выпалил Рома таким тоном, будто это было что-то очевидное, – Нахуй мне это надо, я куда-то заграницу собираюсь, по-твоему? Я его в школе почти всегда прогуливал. Этот ответ меня полностью удовлетворил и заставил улыбнуться. Я английский знал очень хорошо, особенно для человека, который половину жизни провел в заточении. В интернате была своеобразная образовательная программа, схожая со школьной, и я окунулся именно туда, чтобы как-то оградить психику от происходящего вокруг. Попав сюда, я изучал что-то для личного интереса уже самостоятельно, выцепляя в библиотеке старенькие англо-русские словари и пособия. И то, что Ромка оказался хулиганом-прогульщиком, было как нельзя кстати. С мыслью о том, что я смогу вернуться к ведению дневника на английском, я провалился в сон.